На бархате дымном

      У нее волосы цвета крови и разные глаза. Правый – алый, а левый – пурпурный, переливающийся ранними сумерками, раскатами грозовыми и пульсирующим сиянием насытившихся камней душ.       Не обознаться.       Не спутать.       Из виду не упустить.       Она приходит в последних лучах заходящего солнца. Присаживается на скамью под древом закатным, позволяя себя рассмотреть, убедиться-удостовериться.       Решиться.       Подойти самому.       Рядом присесть, глядя не на неё словно бы – на ветви текучие. На листья, подрагивающие дымчатым серо-розовым пологом, опускающимся почти до земли.       Ей хватает взгляда одного в лицо.       – Идем, – раздается на грани слуха.       Она поднимается плавно, за собой манит, и ветер звенит серебром браслетов, унизывающих тонкие руки. Путается в жарких-кровавых волосах.       Больше она не говорит ничего.       Тенью скользит по улицам, не оборачиваясь, не сомневаясь, что Салас за ней следует неотступно. Кутается в плащ свой, расшитый цветущими каменевками, прислушивается порой и ускоряет шаг.       Салас не знает, кто она.       Не верит, не доверяется до конца, да сдерживается, не позволяет ни единому вопросу сорваться с губ. Однако всматривается без стеснения.       Походка – танцующая.       Плащ же – тяжелый, бархатный.       Вышивка искусная нитью золотой блестит. Каменьями драгоценными, что таятся в каждом раскрытом бутоне, горстями рассыпаются в каплях росы, застывших на листьях и стеблях. Хоть «каменья» и слишком громкое слово.       Не каменья, так – камешки.       Мелкие.       Почти незаметные.       Для всякого, привыкшего к роскоши храмовой. К изысканности, не знакомой ни двору короля, ни, тем более, двору императора человеческого, утонченной равно и упорядоченной, обрамляющей идеально великолепие богини живой.       Ослепительное.       Ослепляющее.       Губительное.       За углом раздается громкий смех, и Салас сжимает зубы до скрипа. Глубже натягивает капюшон, в пару шагов сокращает расстояние меж собой и своей провожатой, подхватывает ту под руку, чтобы взору поздних гуляк предстать парой, скучающей на прогулке, не примечательной абсолютно ничем. Внимание привлекать ни к чему, ведь он держит обещания свои. При нем – никакого оружия. На нем – одеяние самое обыкновенное, подходящее зажиточному ремесленнику или купцу, что дела имеет в Зале Мастеров. Не доспех ординатора, вхожего некогда в Высокую Капеллу.       Он не думает об Альмалексии.       Не вспоминает ни кожу её златую, золотом укрытую, устланную каменьями пламенеющими, шелками, что пепельной поволоки нежней, легче пуха лебяжьего, ни голос, пронзающий саму суть, манящий, ласкающий и в то же время – силы неизъяснимой исполненный, ни взгляд возвышенно-отрешенный, ни улыбку лживую-ласковую.       И лживую больше, чем ласковую.       Много больше.       Салас не понимает, куда они идут. Не догадывается. За спиной остаются и поместья внутреннего круга, и юго-восточные ворота, что ведут к Плазе Бриндизи Дорума, пути единственному безопасному к юго-западным воротам и Великому Базару.       К Вратам Симмаха.       Прежде – великим Вратам.       Вратам просителей. Вратам скорбящих и торжествующих, взывающих и кающихся. Вратам, что в юности деда день за днем запирались на шесть часов от полуночи, чтобы на рассвете отворится вновь.       Ныне – символу лишь.       Воспоминанию.       Остову безвозвратно минувшей эпохи, отворяющемуся только по главным праздникам храмовым, ведь в одном Хелсет и Альмалексия проявили удивительную солидарность, отменив давнее повеление Атина открывать Врата и пропускать всех желающих, не различая богатых и бедных, с зари утренней до зари вечерней в первый и последний лордас каждого месяца. И всё – безопасности ради.       Удобства.       Спокойствия.       Не чьего бы то ни было – богини и короля, ведь только Храму и нескольким избранным магам со всего Морровинда даровано разрешение переправлять во внутренний город паломников и мирян. Никак иначе сюда не попасть. Не выбраться, не воспользовавшись услугами Храма или одного из магов придворных.       Ухмылка – неуместная.       Слишком нервная.       Впредь стоит лучше держать лицо, да капюшон прощает многое, а мысль случайная – верная равно и едкая. До крайности ироничная.       Как бы не так.       Он говорил не единожды, что закрытием Врат ничего не решить, что те, кто намерения недобрые имеют, находят обходные пути и тропы. На самом деле не нуждаются во Вратах. И всякий раз ему указывали на место его. Отчитывали, что не своим делом занят, что дело его единственное – покой леди хранить, и он соглашался, глядя в бездонные глаза Альмалексии, уступая мудрости её, хоть где-то в глубине души ртути каплями выцеживались сомнения.       И теперь это – не его проблема.       О, нет.       Напротив.       Теперь это – его преимущество.       Они минуют поместье Андорен, держась поодаль от света, падающего из окон, и выходят к юго-западной оконечности Годсрича, когда в небе поднимается тонкий серп Секунды. Из-за стены доносятся голоса и слух ласкающие звуки лютни.       Улица Её Благосклонности никогда не спит.       Салас невольно ведет плечом: он лет тридцать там не бывал. Если не сорок. Для вхожих в Высокую Капеллу столь низменные развлечения под запретом, как, впрочем, и многие другие, ведь служителю праведному не должно искать отдушину вне храмовых стен, не должно предпочтение отдавать удовольствиям мирским.       Леди подобного не терпит.       И не прощает.       – Мы пойдет дорогой воров, – шепчет его провожатая, и в руку вкладывает два амулета совсем простых, деревянных, с грубо вырезанными то ли скарабеями, то ли шалками. Зачарования на таких держаться не дольше получаса. – Наперво – невидимость, – она касается того амулета, что ближе к ней, кончиком пальца. – Когда переберемся через стену, придется прыгать – второй замедлит падение.       Стандартная тактика.       Воры действительно ходят так.       Если не используют канализацию в качестве тропки тайной. Или не разживаются парой-другой свитков с заранее заданными точками возврата.       Обычный путь.       Одни из многих.       Не самый удобный. Не самый быстрый. Не самый безопасный, хоть за поместье Андорен стражи внутреннего города не заходят без причин, да и стражи внешнего на праздное бытие улицы Её Благосклонности смотрят сквозь пальцы. До следующей же смены караула на стене ещё час, не меньше – времени хватит, чтобы раза три перемахнуть туда и обратно.       Салас кивает понятливо и активирует первый амулет.       Не полная невидимость, разумеется – хамелеон, причем не из лучших, да на иное рассчитывать сталось бы глупостью. Дерево в принципе не способно удерживать большой заряд хоть сколько-нибудь разумный срок, если речь идет об обычной древесине, а не о какой-нибудь диковинке вроде эбена, амаранта или Великого древа нордов или его пусть бы и менее великих, да не обделенных искрой изначального магического естества потомков.       Амулеты на ощупь не похожи даже на древо закатное.       Тяжелые и пористые.       Узловатые.       Не ива точно. Вряд ли сосна. В лучшем случае – просушенный наспех вварденфелльский плакучник.       Что забавно само по себе.       Интригующе.       Салас уверен: всё это – нечто вроде испытания нарочито провокационного. Проверки желания его и выдержки. Способности следовать правилам, приспосабливаться к условиям непривычным.       Противиться смысла нет.       Перечить – тем более.       Доверие всё же нужно заслужить. Представить себя со стороны наилучшей, ведь в одиночку миру глаза не раскрыть, не доказать, что леди златая на деле лишь позолоченная. Что единственное благополучие, о котором она печется, – собственное.       Что боги живые – не герои отнюдь.       Не защитники.       Сейчас – точно нет.       Давно уже нет. Слишком давно, по правде.       У стыка стен внутренней и внешней находится веревка, перевитая узлами от и до, почти сливающаяся с кладкой каменной. Тень от внутренней стены делает её практически не различимой, если вплотную не подойти.       – После меня, – силуэт провожатой полупрозрачный хватается за веревку и ловко устремляется вверх, бесшумно и быстро, словно нет на ней ни плаща тяжелого, ни браслетов звонких.       Салас отсчитывает до десяти, и сам приступает к подъему. Это нетрудно. Непривычно, однако посильно вполне: руки научены обращаться с весом большим, нежели тело собственное, да и ноги помнят ещё, каковое это – взбираться на дерево или перелазить через забор. Главное, вовремя делать шаг.       Не торопиться.       Не отвлекаться.       Не гнаться за силуэтом едва различимым, уже присевшим на пологую черепицу. Шумом нечаянным не рисковать.       Он – ординатор всё же.       Воин, а не вор.       Однако он может больше, чем ординатор обычный. Он способен учиться. Играть по правилам чужим без жалоб напрасных и сожалений.       Не на что ведь жаловаться.       Не о чем сожалеть.       Кроме клятвы своей обманутой – не о чем. Кроме влюбленности восторженной, что испытывал всякий мальчишка из Дома Индорил. Кроме долгих лет службы верной.       Бессмысленной.       Салас помнит, когда впервые действительно увидел Альмалексию. Когда чаша сомнений, переполнившись, выплеснулась, и он осознал: нет в ней никакой любви, кроме себялюбия, властолюбия цепкого. Нет и не было, наверное, никогда.       На его веку – точно.       То утро мало чем отличалось от прочих, разве что воздух словно чище стал. Насыщеннее и слаще. Однако всё изменилось в тот миг, когда Салас вошел в Высокую Капеллу, и ощутил на себе Альмалексии взгляд.       Отсутствующий словно бы.       Неверия исполненный.       Гнева.       Смотрящий насквозь, скользящий вдоль стен, не задерживающийся ни на чём и ни на ком. Внутрь себя обращенный.       На идеальном лице.       Над улыбкой ласковой.       Приторной-лживой и ласковой.       Салас понятия не имеет, почему не замечал до этого, что она не слушает просителей никогда, не прислушивается. Почему не улавливал лжи разъедающей в ласке притворной. Почему не задумывался о том, что настоящие герои, истинные защитники не послали бы вместо себя с Дьяволом Красной горы сразиться девицу, не разменявшую четвертый десяток лет, пусть бы и трижды обещанную туманным пророчеством предтечи.       Он смотрел на Альмалексию, но видел не милосердную леди.       Не Матерь Морровинда, коей в верности клялся.       Он видел её. Впервые за всю свою жизнь он взаправду видел её и зрелище находил отчетливо разочаровывающим. Без малого неприглядным.       Позже стало известно, что в то утро пророчество предтечи свершилось.       Предсказанное произошло.       Взобравшись на крышу, присев на корточки для устойчивости так, чтобы черепица касалась колен, Салас сматывает за собой веревку: он не вор, но кое-что понимает в хождении по тайным тропам. Нельзя оставлять следы. Его провожатая кивает благосклонно, трижды дергает конец, свисающий на внешнюю сторону, и сбрасывает туда получившийся моток. Салас успевает рассмотреть внизу, за цветастой палаткой бродячих музыкантов, полураздетую пару, отчетливо-неприметную для улицы Её Благосклонности: по всей видимости, магов, отводящих страже да зевакам любопытным глаза.       Впрочем, не только.       Музыканты ведь расположились столь удачно явно не просто так.       Едва ли в курсе всего, но явно в доле.       Мужчина, не меняя позы расслабленной, прячет веревку за спину, куда-то под полу распахнутой мантии, обнимает смеющуюся заразительно женщину, закидывает её на плечо и оба они вываливаются из-за палатки с видом, как будто только что неплохо провели время в компании друг друга. После же – с легкостью профессионалов растворяются в толпе.       Неплохо сработано.       Даже более чем.       – Нужно немного разбежаться, будем прыгать в вон тот переулок, – шепчет его провожатая, указывая на узкий зазор между лавкой стеклодува и трехэтажной таверной с террасой, увешанной золочеными полотнищами. – А ждут нас там.       Губы изгибает ухмылка едкая.       Дом Удовольствий.       Не таверна очередная, не салон, куда пускают лишь узкий круг лиц, не купальня закрытая, не поместье того, кто вроде бы ни при чем – Дом Удовольствий. Низменнейшее из низменных развлечений. Низменнейшее из низменных заведений, хоть и отличное от большинства борделей строгостью порядков и избирательностью в отношении клиентуры.       Что вяжется с репутацией старика Фира вполне.       – Кого мне предстоит увидеть? – спрашивает Салас, разглядывая алые полотна и гобелены весьма фривольного содержания, занавешивающие оконные проемы и обрамляющие балконы, на которых призывно извиваются самые красивые и умелые шлюхи со всего Дешаана, если не со всего Морровинда.       Он не особо надеется на ответ.       Он почти успевает пожалеть о вопросе заданном, когда его провожатая подбирается ближе к нему. Так, что он почти видит отблеск сумеречный глаза левого.       – Нашего лорда, – выдыхает она с улыбкой, читаемой в тоне, словно только этого и ждала. – И нашу леди. Они ждут, и он, и она, и это большая честь.       Разумеется.       Очень большая честь.       Разум успевает изумление подавить, ведь слова эти не значат почти ничего. Телванни лордами и леди именуют себя с завидной регулярностью, даже те, что никакого отношения не имеют ни к аристократии потомственной, ни к совету Дома, а в том, что за всем этим стоят именно Телванни сомневаться не приходится с того самого дня, как пророчество предтечи свершилось под руководством одного из них.       Едва ли его ждет сам Фир.       Старик слишком высоко сидит, чтобы подобное проворачивать своими руками. Да и его отсутствие на острове было бы слишком заметно.       Арион, возможно.       Личность не столь одиозная. Менее приметная. Менее известная для всякого, кто не слишком разбирается в порядках волшебников и жизни их Дома, однако однозначно Фира поддерживающая.       С леди всё чуть сложнее.       Вариант самый простой, ожидаемый, да вероятный едва ли – Нереварин. Пусть бы архимагистр Телванни, пусть бы Наставник трех Домов, она лишь исполнитель. И, скорее всего, действительно истово верующий, причем слепо и беззаветно, ведь иному не доверились бы ни Альмалексия, ни Вивек.       Удобная ширма, не более.       Хоть нельзя до конца отрицать вероятность того, что Нереварин, знакомая Храму и большинству обывателей на материке и на Вварденфелле, – ещё один профессионал, нанятый Фиром и упрятанный за маску религиозного фанатика. Возможно, она и не Нереварин вовсе, а двойник обученный. Всё же создать точную копию Луны-и-Звезды – вопрос времени и денег, а не веры или чего-то ещё, да и на Саммерсете встречаются мастера, что способны одного мера сделать от другого неотличимым, различия внешние даже меж человеком и мером за должную плату стереть.       Не такое уж безумное предположение, как может показаться на первый взгляд. Жизнеспособное, если отбросить факты не вяжущиеся.       Настоящий Нереварин – для предтечи.       Для эшлендеров.       Для пророчества, что свершилось под Красной горой.       Для мира же – иной. Для меров оседлых, для Храма и для живых богов, для Великих Домов и Империи.       Для самого Фира.       Зачем всё усложнять настолько – вопрос другой, на который у Саласа нет однозначного ответа. Правдоподобных – сколько угодно, а однозначного нет. Возможно, настоящая Нереварин не имеет никакого вкуса к публичным выступлениям и к политике. Возможно, настоящая Нереварин – неисправимая деревенщина, что не умеет ни язык за зубами держать, ни в обществе хоть сколько-нибудь приличном держаться.       Или, быть может, настоящая Нереварин умерла под Красной горой, а Фир подобный итог предвидел.       Однако нет ответа на то, как Фир обвел вокруг пальца Вивека.       Как Альмалексию перехитрил.       Версия с заранее подготовленным двойником и даже с подозрительно-удачно отесанным жизнью и опытом взаправду Нереварином, хитрым и убедительным чрезмерно, разбивается о бдительность, проницательность не-смертную живых богов. Как бы ни хотелось хотя бы в одно из этих предположений поверить.       До переулка – метров десять.       Салас прыгает вторым. Разбежаться как следует на неровной поверхности не выходит, несмотря на пологий скат, обращенный к внешней стороне стены, но он компенсирует это силой толчка и сразу же активирует оставшийся амулет. Заклинанию хватает изначальной высоты и вектора направления, чтобы преодолеть необходимое расстояние по крутой дуге, а не по диагонали, и приземлиться за золочеными полотнищами таверны. Салас отряхивается и, по примеру своей провожатой, успокаивает магию обоих артефактов, чтобы после вновь предложить ей свою руку.       Не потому, что так приятнее, разумеется.       Так проще.       Они минуют ещё три таверны, салон госпожи Гриселлии для взыскательной публики, два театра, эпатирующих вычурными плакатами разной степени откровенности, музей редкостей леди Фаланы, с пяток борделей попроще и бессчётное количество лавочек, работающих всю ночь напролет, пока не выходят к Дому Удовольствий. Не к парадному входу – к задней двери, охраняемой без показной несерьезности. Наемники в разношерстных доспехах с запястьями, обвязанными идентичными красными лентами, отслеживают каждый их шаг.       Два данмера, полуорк и каджит.       Вопреки ожиданиям Саласа, слово берет полуорк, демонстративно положивший ладонь на рукоять меча, упрятанного в резные ножны. Он выступает на вперед, голову чуть склоняет в приветствии:       – Каменевка.       – Бокар, – отзывается его провожатая, точно так же склоняя голову. – Со мной господин, что ищет особых удовольствий.       – Господин ознакомлен с правилами нашего заведения? – Бокар ухмыляется, да смотрит столь пристально, что Салас понимает: этот полуорк точно знает, что скрывается за «удовольствиями». Глаза данмерские и пепельно-серая кожа странно смотрятся на орочьем в остальном лице. – И не будет возражать против банальных предосторожностей?       – Ознакомлен, – подтверждает Салас. – И не будет возражать.       Повинуясь жесту Бокара его осматривают данмер и каджит. Тщательно, но не переступая границ. Впрочем, Салас и сам не чинит им препятствий: распахивает жилет и мантию, позволяет прощупать рубаху и брюки, ведь ему нечего скрывать. При нем ни оружия, ни свитков, ни безделиц зачарованных.       Ничего.       Только магия, да от неё не отказаться никак. Не оставить в тайнике надежном вместе с доспехами слишком приметными, чтобы в них играть в скрытность.       Под конец осмотра Бокар кивает удовлетворенно:       – Прошу за мной.       В этой части Дома Удовольствий сравнительно светло и тихо.       Арочный проем справа пышет жаром. Он ведет в просторную кухню, из которой доносятся ароматы жареного мяса с овощами, скаттла и сыра. Над открытым очагом прямо напротив арки под надзором трех поваров, вооруженных склянками с маслами и банками специй, вращается целая туша морского великана – рыбы воистину грандиозной, величиной со среднего гуара от кончика морды до кончика хвоста. Один из спешащих слуг едва не роняет поднос, уставленный самой разнообразной снедью, извиняется впопыхах и, поторапливаемый ворчанием Бокара, проскальзывает в длинный коридор, за темными дверями которого располагаются гостевые залы.       Самые разные залы.       Салас искоса оглядывает Каменевку.       Это не имя её. Конечно же, нет. Да и не похожа она, если приглядеться, ни на воровку, ни на шлюху, даже на очень дорогую, хоть и старается ощущение соответствующее создать изо всех сил.       Слишком прямая спина.       Слишком говор правильный.       Слишком яркие камешки на бархате дымном плаща.       Они сворачивают налево, в арку, занавешенную тяжелой портьерой, не позволяющей разгуливать сквознякам. Черная лестница, что таится за ней, уже парадной самую малость. Она ведет как наверх, в комнаты уединения, так и вниз, в подвал, наверняка полный бутылок и бочонков самого разного алкоголя со всех уголков Империи.       Салас не удивляется, когда они спускаются вниз.       Если кухня просторна, то подвал огромен. Ряды бочек и шкафов с бутылками, подписанными каллиграфическим почерком, образуют плотный лабиринт, освещаемый через каждые несколько метров бумажными фонарями, и они уверенно заходят внутрь, удаляясь всё дальше от входа в подвал. Здесь нет ни грязи, ни пыли, поэтому, когда Бокар как-то по-особенному нажимает на одну из полок, заставляя высокий шкаф с шейном урожая триста двадцать третьего года отъехать в сторону, Салас думает, что ничто не укажет на присутствие за этим шкафом тайного хода, когда проход закроется и урожай триста двадцать третьего года вновь займет своё место среди прочих, меж годом триста двадцать вторым и триста двадцать четвертым.       Дверь – металлическая.       Цельная, а не окованная.       Она отзывается на вращение ключа в скважине замочной глубоким гулом, но ходит на петлях легко, словно вовсе ничего не весит. За ней – комната небольшая. Каменный мешок.       С сюрпризом.       Тело сковывает мягкостью ватной, и Салас понимает, что не может ни слова произнести. Что пальцы не слушаются. Что в комнате этой заклятие сотворить не получится, если не научен лишь мыслью энергией Этериуса повелевать.       Старая магия.       Крепкая.       Подобную нередко используют для оков колдовских, сочетая с искусством алхимии. Только вот, если оковы способны удерживать против воли хоть час, хоть год, хоть десяток лет, комната эта – испытание краткое.       Последнее на пути.       – Где наш дом? – спрашивает Бокар с торжественность равно решительной и мрачной, обращаясь вновь к Каменевке. Рука его лежит на рукояти меча, готовая лезвие обнажить в любой миг. – Что есть семья?       Предосторожность очередная.       Чрезмерная.       И в то же время – традиционная.       Не то, что должно задевать, да тело напрягается против воли бессмысленно. В волнении нет нужды: никто из них не выдает себя за другого. Не скрывает себя. Не пытается тайны чужие самовольно разворошить.       Лишь разделить.       Тайн тех частью стать.       – Семья есть кровь, да не только кровь, ведь не всякая кровь – семья, – проговаривает Каменевка заученные, наперед оговоренные слова, что звучат слишком сладко для истины. Голос её спокоен и тверд. – Семья есть те, кто в сердце храним и в памяти, кто принимает и понимает, с кем рука об руку идешь, – взгляд Бокара смягчается, и губы его изгибаются в улыбке едва различимой, пусть он и не отнимает руки от рукояти. – Дом наш – не место. Дом наш с теми, кого в сердце и в памяти храним.       Это отзывается внутри.       Сердце стягивает, в дыхании дрожью краткой сквозит, вопреки решению сознательному не очаровываться. Вопреки пониманию, годами вылепленному.       Слова – лишь слова.       Не более.       Красивые чрезмерно и громкие. Пусть бы и вымолвленные без надрыва пафосного, без ласки ложной, окутывающие правильностью незыблемой.       В которую хочется верить.       – Можете пройти, – морок чар рассеивается, и Бокар открывает дверь, идентичную внешней, не запертую, а после вновь смотрит на Саласа самого. Хмурится выразительно. – Вас ожидают.       Говорит он вежливо. По-данмерски.       Голос льется, а не рычит.       Да в глазах – предостережение жесткое. Явно орочье. Учтивости напрочь лишенное.       «Без глупостей».       Каменевка улыбается мягко, в то время как Салас Бокара благодарит. Ненужно, но вежливость никогда не бывает лишней.       За дверью оказывается широкая лестница, ведущая ещё ниже. Закручивающаяся. Это удивляет, но меньше, чем могло бы: Салас наслышан, что при прежнем хозяине Дом Удовольствий был известен не строгостью порядков и чистотой, но подлинным разнообразием удовольствий для тех, кто готов за них заплатить.       В том числе и не самых законных.       Второй подземный этаж – нечто ожидаемое, если мыслить логически. Судя по нехитрым расчетам, залегает он ниже канализации городской, но здесь так же, как и наверху, нет ни сырости, ни пыли.       Первые две комнаты по бокам коридора переоборудованы в продолжение погреба. Салас не присматривается особо, но бочки с золочеными клеймами лучших виноделен и винокурен говорят сами за себя. Ныне здесь тоже есть место для особых удовольствий, просто для тех, что сами по себе никому не причинят вреда.       А ведь Альмалексия допускала.       Попустительствовала тому, что творилось здесь прежде. Как и многому другому.       Она не могла не знать.       Мысли прерывает голос, эхом прокатывающийся по кладке каменной:       – Стриктвип.       Женский.       Глубокий.       Томный без игривости навязчивой. Посмеивающийся словно бы.       Ироничный.       Следом раздается смех настоящий. И голос иной:       – Насколько мне помнится, он остался во Второй эре.       Мужской.       Раскатистый.       Вязкость чередующий с хлесткостью. Укрывающий вязкостью хлесткость.       Искрящийся сдержанным озорством.       – А насколько мне помнится, мы не договаривались, что точка на карте всё ещё должна существовать, – голос женщины окрашивает возмущение явно притворное, что подтверждает ответный смех.       – Твоя правда, – откликается мужчина. – Довелось побывать поблизости?       – Провести ночь на развалинах, – с каждым шагом голоса набирают силу, звучать всё отчетливее и громче. – Лет пятнадцать назад: началась метель, мы сбились с пути, и матери было всё равно, где ночевать, главное, чтобы не под открытым небом, так что суевериями пришлось пренебречь. Впрочем, мы отвлеклись.       – И вновь твоя правда, – мгновение тишины не дает никакой подсказки, в отличие от слова следующего. – Пелагиад.       Женщина цокает языком:       – Банально.       А Салас осознает: это игра.       Лорд и леди играются, и звучат совсем не как лорд и леди. Не властно, не холодно – приятно и даже просто в какой-то мере, словно бы никого не ждут.       Словно не собираются себя демонстрировать в лучшем виде.       – Возможно, но история леди Ормин не смогла оставить меня равнодушным. Да и архитектура этого, – мужчина замолкает, словно подбирая слово. – Поселения. Вызывает смешанные чувства.       – Ай-ай-ай, – тянет женщина. – В имперской архитектуре нет ничего дурного, мой дорогой друг.       То, как она произносит «мой дорогой друг» – вот, что вызывает смешанные чувства.       Почти неловкость.       Томность раскрывается вязкой хрипотцой, слишком личной и слишком пламенной. Завораживающей. Непредназначенной, по сути, для ушей чужих.       – Кроме того, что она абсолютно не вписывается в пейзаж, – интонации мужчины наполняются той же вязкостью, и Салас думает, что и он, и Каменевка здесь совершенно лишние. И что у них едва ли получится заявить о себе до того, как лорд и леди пресытятся игрой. Однако следующая фраза лишь иронией колкой искрится. – И того, что имперские решения не слишком сочетаются с реалиями Аскадианских островов: вся эта сырость и плесень… Никогда не видел столько плесени в таверне. Им стоило обратиться к местным мастерам. Впрочем, мы снова отвлеклись. Не наскучило?       – Вовсе нет, – отвечает женщина в прежнем тоне, лишенном даже намека на игривость. – Пожалуй, продолжим с банальностями: Дюна.       Мужчина вздыхает:       – И вновь на «а».       – Ох уж этот жестокий мир! Совсем скоро у нас не останется ничего ни на «а», ни на «н», ни на «д», ни на «л», – причитает женщина с нарочитой серьезностью. – Впору оценить полезность несуществующих ныне точек на карте.       Салас едва сдерживает смешок.       Действительно.       В современном мире превалируют названия имперские, а у них очевидно прослеживаются общие тенденции. Старейшие же из названий исконных, изначально привычные лишь для отдельных языков Империи, в большинстве своём давно обточены тамриэликом.       Даже в Морровинде.       – Был неправ, признаю, – в тоне мужчины сожаление равное серьезности женщины. – Тебе довелось побывать и в Дюне?       Коридор уходит влево, и становится понятно, что голоса доносятся из арочного проема в его конце, занавешенного лишь парой алых полотнищ с телваннийскими узорами. Дверь же распахнута настежь. Не слишком соответствует прочим мерам предосторожности, но объясняет четкость и слышимость голосов.       – Пару раз, – голос течет неспешно, словно вовсе не отмечая приближающихся шагов, а ведь Салас, в отличие от своей провожатой, идет намеренно не скрываясь. – Мой дядя, брат матери, держит там ювелирную мастерскую. Правда, сам он занимается только камнями – не повезло родится под убывающим Массером и нарастающей Секундой.       Салас сбивается с шага.       Нет.       Не может такого быть.       Голос женщины не каджитский. Салас уверен в этом. Он готов поставить на это хоть сто золотых.       Да и чтобы леди из Телванни – каждитка?       Вздор.       Не невозможный, но вздор.       Абсурдный.       Скорее всего, он что-то понял неверно. Или не до конца.       Вопрос – что именно.       За смятением собственным Салас не сразу подмечает тишину, сопровождающую последние шаги до двери распахнутой. Не случайную. Продолжительную излишне, чтобы за паузу естественную в разговоре сойти.       Не с тем темпом.       – Похоже, наш гость прибыл, – произносит мужчина за мгновение до того, как костяшки пальцев Каменевки касаются резного дерева, и от голоса его по плечам растекается дрожь. Беспричинная абсолютно. Недозволительная. – Надеюсь, ваш путь был легким?