Каждого чуда цена

      Ни шороха, ни шепота: Морнхолд спит вечным сном.       Сном беспробудным.       Мертвенным.       Слишком давно, чтобы помнить. Чтобы сожалеть.       Сокрушаться.       Скорбеть.       Не просто смотреть – видеть.       В тряпице светлой – сыр заветревшийся, вяленое мясо краба и сушеные грибы, а в двуслойных мешочках зачарованных – ещё мягкий скаттл и свежие ягоды комуники. Разбавленной шейном воды хватит дня на три, если приберечь.       Что стоит того едва ли.       Кожица черного яблока отливает в свете магического огня перламутровым серебром, расходится под ногтями, обнажая волокнистые дольки белесой мякоти, упругой и терпкой. Больше кислой, чем сладкой.       Податливой.       Нежной.       Наощупь, однако, почти восковой.       Плотной обманчиво. И правильно, и неправильно одновременно. Непривычно и всё же знакомо, хоть не во снах, закручивающихся петлей неповторяющейся, не в ощущениях чужих отражается – кожи собственной касается наяву не иллюзии пепельной пеленой.       Реальностью.       Вязкий сок выступает каплями полупрозрачными-полупризрачными, стоит надавить, часть отделяя от целого, наливается постепенно цветом чернильным и предрассветной тьмой. Сумраком тлеющим. Точно медом сквозь пальцы скользит. К запаху кости жженой, гари затхлой и сырости улиц, оставленных слишком давно, похороненных под толщей каменной, примешивает пряность пронзительную традиционных эльсвейрских специй и почему-то смол хвойных свежесть, дыхание северной зимы.       Ворину нравится.       И запах, и вкус, пусть он и не уверен, что ему действительно стоит есть, потакая, скорее, желанию, нежели реальной необходимости. Это сложно порой – ощущения свои разбирать.       Понимать.       Принимать.       Быть живым.       – Хочешь сам посмотреть, из чего получают основу для тонгша? – спрашивает Неревар словно бы невзначай, перехватывая ту самую дольку, только что отделенную, и щурится лукаво, надкусывая.       Звонкий звук.       Хлесткий.       Словно ягода на зубах лопается.       Ворин почти не думает о пальцах ледяных, равно чутких и цепких. Почти не вспоминает упругую мягкость губ. В глаза почти не засматривается.       Он здесь и сейчас.       Нигде более.       В руке его – сочный плод. Не ладонь раскрытая.       Неревар рядом, да на отдалении разумном, сминающем искушение обоюдное. Не позволяющем случайно в прикосновение вложить излишне чувств, исключающем саму возможность прикосновения случайного. Однако не отнимающем возможность прикосновения иного. Расслабиться позволяющем, не держать себя – устроиться с комфортом на скамье единственной, уцелевшей наполовину, разложить на ней же нехитрую снедь, ещё с истинных юных лет знакомую и привычную.       Кроме того самого плода с тонкой кожицей, подобной ночи безлунной, отливающей перламутром.       С мякотью, поблескивающей серебром.       Теперь Ворин знает: черные яблоки – удовольствие зыбкое. Эфемерное. Странноватый плод магии и селекции родом из Второй эры.       Неудачный эксперимент, что не приобрел свойств желанных.       Не оправдал ни надежд, ни вложенных сил.       Взял не только лучшее – худшее от основ своих. К долговечности неделимого целого, к богатству вкуса и аромату чарующему, примешал хрупкость оболочки внешней, усугубил свойством дрянным портиться необратимо, коли мякоть хоть на волоса толщину обнажить. И не просто необратимо – стремительно. Буквально за пару часов.       Диковинка бесполезная будто бы.       Бессмысленная абсолютно.       Способная удивить высокородных господ, да не подходящая ни для неспешных вечеров в приятной компании, ни, тем более, для прогулок отнюдь не беспечных в мертвом городе, что спит мертвым сном, оберегаемом мертвецами.       Неревар поведал: яблоки черные не желали разводить.       Сад экспериментальный близь Оркреста забросили, да деревья живучими оказались. Упрямыми, что сорная трава. В почву вгрызлись песчаную, и сад за три года без ухода всякого разросся так, как иные не разрастаются и за тридцать три.       Пылал беспрестанно багрянцем цветов кровавых.       Плодоносил каждую пятую луну.       Первыми прониклись, распробовали жители окрестных деревень – не устояли, а от них через Оркрест черные яблоки по всему Эльсвейру разошлись. Прижились, ведь мякоть оказалась лакомая, коли не медлить.       Или отыскать подход.       – Боюсь, в таком случае, у тебя ничего не выйдет, – Неревар ухмыляется и слизывает с уголка губ темный сок. Отпивает из фляги и тянется к мешку заплечному, что ровно посередине скамьи лежит, опирается о колонну, охваченную сетью трещин. – Я не удержусь и испорчу весь эксперимент – подарками не разбрасываются, да и когда ещё удастся отведать такую прелесть? Та торговка сказала, что раньше, чем через месяц, новой партии не стоит ждать.       Черное яблоко – сочное идеально.       Пряное-пьяное.       Спелое.       По крайней мере, так говорит Неревар, и у Ворина нет ни единой причины не верить, не только потому что это Неревар, и лгать ему смысла нет, но и потому что ощущения собственные чужие слова подтверждают. Сгущаются и концентрируются под неспешный рассказ, подробный чрезмерно для всякого, кто никогда в своей жизни не ходил с каджитскими караванами.       Ворину нравится слушать.       Вслушиваться.       Ему по душе и голос Неревара, исполненный спокойствия не наигранного, рокочущий приливной волной, и весь этот ни к чему не обязывающий разговор, отвлекающий от общей неопределенности положения. От планов топкости изменчивой.       Бесконтрольной отчасти.       Тревожной.       Редко ведь в одной связке идут бок о бок исполнения скорость и точный расчет не мгновенный – глобальный, а медлить нельзя. Действовать необходимо, покуда шум от пророчеств сбывшихся не улягся.       Покуда трое не смирились.       Не свыклись с новой-старой сутью своей.       Глупостей не натворили.       Ворин не позволяет вздоху сорваться с губ. Удерживает лица прежнее выражение, с задумчивостью, преувеличенной до смешного, хмурит брови и переводит взгляд на последние дольки, обнятые тонкой кожицей.       Будто бы его не интересует ничего, кроме белесой мякоти.       Будто бы он и не задумывается ни о чем другом.       Мгновения отдыха – редкие. Слишком редкие, если говорить о нуждах не только плоти. Кощунственно их нарушать понапрасну мыслями несвоевременными, ведь Неревар устал, ему бы отвлечься от разговоров серьезных хоть на день, на пару часов, отмеренных сроком жизни черного яблока. Ворин не собирается по прихоти пустой затевать обсуждения, что всё равно ни к чему не приведут, покуда не будет сделан следующий ход.       Решающий ход.       Ответный.       Он не будет вновь думать о том, на что способны боги самопровозглашенные, утратившие божественность. Не будет пытаться все возможные варианты грядущего просчитать, ведь всё уже продумано и просчитано.       Почти.       Нюансы неподвластны расчетам, как и воли свобода истинная. Желания потаенные и отчаяние неприкрытое. Безысходность яростная, когда за плечами нет ничего не потому что не было никогда – потому что не осталось.       Действительно всё просчитать невозможно.       Невозможно предугадать.       Предвидеть.       Ворин кутается в легкость тона чужого, и слова оплетают слух пепельным пологом. Теперь он о яблоках черных знает едва ли не больше, чем торговка, что вручила Неревару из-под прилавка последний плод, и ему это нравится не только потому что дорогой друг ухмыляется расслабленно и, кажется, сам не думает ни о чем, не изводит себя ожиданием – приятно расширять границы мира привычного.       Наверстывать упущенное за сотни и сотни лет.       Гордыней непростительной выжженное.       Плотское излишне для божества.       Отвергнутое.       Ныне хочется всё испробовать, узнать и запомнить. Своими глазами увидеть, как мякоть белесая потемнеет, раскинет до состояния нетчевого желе, обнажая тонкие косточки. На кончике языка ощутить сладость приторную, почти невозможную, что слаще лунного сахара, отыскать попытаться хоть каплю прежней кислинки манящей и терпкости. Всё же своими глазами смотреть, ощущать самому – не то же самое, что полагаться на слова чужие и память.       Однако поддаваться любопытству не стоит.       Пока – точно не стоит.       Это не тот интерес, что требует немедленно удовлетворить. Ворин уверен: придет время, и он не только оценит лично, как увядают черные яблоки, но и попробует то, что получается после вываривания увядших плодов. И соусы, и настойки высокоградусные, и пряный бренди, и тот самый тонгша – слабый алкоголь наподобие матца, разве что легче и слаще, ведь это придумка Эльсвейрская, а в Эльсвейре слаще всё. Возможно, он даже отважится отведать «сладкое мясо», одну из разновидностей которого каджиты в вываренных черных яблоках маринуют, или же суп детства этой жизни Неревара, эльсвейрский во всём от обжигающей сахарной остроты до сливочного послевкусия.       Что уже таится в плотности почти восковой.       В редких косточках.       – Подобный эксперимент я и сам не без удовольствия провалю, – Ворин отделяет ещё одну дольку. – К тому же, той женщине так хотелось порадовать тебя: было бы невежливо не воздать её дару должное.       Хоть Неревар и не сделал, в сущности, ничего.       Почти ничего.       Ничего сверх того, что прежде делал не раз.       Просто выслушал, не перебивая и не насмехаясь, хоть и не обязан был. Просто приободрил. Помощь предложил, и, Ворин знает наверняка: если бы торговка согласилась, помог бы обязательно хоть словом, хоть делом.       Впрочем, поможет и так.       Оба они помогут.       Разберутся с печали первопричиной.       Всё же налоговая система Ресдайна могла считаться вполне справедливой. Простой и удобной.       Возвратиться к ней не получится, но взять за основу – вполне.       Современная запуталась в себе бесповоротно и окончательно намного раньше, чем родился нынешний король. Власти светские и духовные соревнуются меж собой с азартом позорным, стремясь урвать пожирнее кусок, что не красит ни территориальность неочевидная, ни подчиненность Империи. Альмалексия не отказывает в проценте себе любимой, Хелсет берет своё, своё забирает и человеческий император, и даже в пользу Сота Сила взымают сумму соизмеримую с той, что себе уделила Айем, что разбивает даже слабый намек на оправданность и некоторых иных, не менее сомнительных, составляющих общего объема податей.       Как бы неприятно ни было признавать, по всему выходило, что на Вварденфелле именно Вивек настоял на сохранении традиций. Не позволил в обязанность обратить добровольность пожертвований в пользу Храма, пусть бы они со временем и приобрели изрядно гротескные черты.       На языке – сладость кислая.       Льдистая.       Вяжущая слегка.       Ворин едва ли голоден, но Неревар настаивает, что есть необходимо не реже раза в сутки: тело должно адаптироваться. Привыкнуть вновь энергию получать не из Сердца мертвого божества. Извне. Из материального мира. Ворин склонен согласиться, пусть не с обязательной частотой, ведь в целом его физическая форма ощущается правильно, функционирует именно так, как должно телу смертному.       Остатки почти божественных сил развеяться сами собой.       Рано или поздно.       – Жаль, здесь не лучшее место, – Неревар взмахивает рукой неопределенно, убирая припасы в заплечный мешок, и выдыхает кратко. – В целом не лучшее. Не только для экспериментов.       Сложно возразить.       Возможно едва ли.       Ненужно.       Ворин разламывает последнюю дольку напополам и не отказывает себе в удовольствии поддразнить Неревара. Отвлечь. Одну половинку надкусывает сам, а вторую подносит к губам дорогого друга, словно случайно задевая кожу кончиками ногтей. Задерживая прикосновение нарочито, неуместно-несвоевременно.       Необходимо.       Ему трудно называть это место Старым Морнхолдом.       Это – Морнхолд.       Просто Морнхолд.       Вернее, то немногое, что Морнхолда осталось. А там, наверху – город Альмалексии, прозванный её же именем, Морнхолд иной, Морнхолд новый, совсем незнакомый, предателей трех прославляющий, предателями тремя вылепленный.       Чужой.       Не только для Ворина самого – для Неревара.       Прежде всего – для Неревара.       Хоть Неревар и не был привязан к Морнхолду никогда, провел здесь всего лишь с десяток лет до смерти собственной, наблюдая за возведением внешних стен, кварталов центральных и храма, посвященного изначально отнюдь не предателям троим, именно он приказал город вокруг крепости старой отстроить, саму крепость реконструировать, отделить свою официальную резиденцию материковую от столицы Дома Индорил. Не из-за дружественного договора с обитателями Бамз-Амсшенда – тот стал следствием, не причиной: в Дозоре Варнима Неревару не хватало простора Воутайра. Удаленности от совета индорильского. Вольности будто бы ничьей земли.       Он не знал, насколько своевременным окажется его решение.       Никто не знал.       Никто ведь не желал из столицы былой уходить до последнего, покуда не стало ясно, что извержение не остановить. Что рано или поздно потоки лавы достигнут города, всё на своем пути пожирая.       Слишком многое забрала Смерть Солнца.       Слишком многих.       – Не лучшее, но и не худшее, – Ворин замирает невольно, когда Неревар аккуратно смыкает зубы на предложенном кусочке и отстраняется с медлительностью показной, наигранно не замечая прикосновений. – Да и мы подправили пейзаж.       Здесь лучше, чем в зале Сердца.       Свободнее.       Проще.       Над головой – та же земная твердь, да тому, что случилось с Морнхолдом, Ворин никакого отношения не имеет. Даже опосредованного.       Здесь лучше, чем наверху.       Здесь можно обходиться без шлема. Не без осмотрительности здравой, не без иллюзии, скрывающей облик истинный, не без заклинания, голоса перемешивающего и заглушающего, но хотя бы без шлема, сужающего обзор. Можно не держаться роли неотступно, говорить, прикасаться изредка без причин.       Пусть не так, как в Тель Увирите.       – Весьма скромно, – саркастичный смешок Неревара эхом шелестит в разбитом наполовину куполе алькова.       По остаткам дороги мощёной стелется.       Сквозь арки обрушенные скользит.       Ворин следует за взглядом дорогого друга, хоть и понимает прекрасно, что ничего нового не увидит, даже если приоткроет глаз, ещё не утративший до конца не-привычное для мера смертного зрение. И все же на мгновение фасад храма, утопающий в земле и сколах каменных, кажется почти невредимым. Освещенным ровным сиянием лунным, не отблесками слабыми магического огня.       Если бы не защитники Алтаря, распластавшиеся на ступенях пеплом прогорающим.       Не изваяние Альмалексии, лишившееся головы.       И едва ли случайное заклинание тому виной – прицельное. Не отраженное – направленное. Намеренное. Неревар признается, если спросить, но Ворин не будет спрашивать. Не спросит никогда.       Ни к чему.       Совсем ни к чему, ведь есть вещи, что нельзя простить, невозможно забыть, и время не исцелит ничего, потому что исцелять на самом деле и нечего. И Ворин солжет, если скажет, что не понимает.       Понимает ведь.       Лучше многих.       Он забирает у Неревара мешок, игнорируя прищур насмешливый, и закидывает себе за спину:       – Возможно, но, согласись, было бы крайне досадно поддаться порыву, увлечься и обрушить себе же на голову потолок, – уголки губ приподымаются невольно, тона серьезности вопреки. – И привлечь ещё больше внимания, как ни в чем не бывало из-под завалов выбравшись, – мы и без того в центре событий. Разумная осторожность не повредит.       Ему не тяжело.       Ни с мешком, ни с мечом: история высечена в звеньях времен кровью и серебром. История пишется победителями. Недоговаривает не редко. Чаще – банально лжет.       Пошло и безыскусно.       Посредственно.       Дом Дагот не полагался никогда лишь на силу заклятий, не презирал острую злую сталь. Сражение неминуемое не отдавал бездумно на откуп слову. Ворин предпочитал магию с давних пор, руководствуясь предрасположенностью природной, да умел без неё обходиться свободно, про сталь злую не забывал никогда, потому тело памяти подчинилось охотно. Не подвело. Воспользовалось силами не-своими, но всё ещё собственными, позволило навык, в прошлом привычный, возвратить в виде сносном за неполные две недели ценой компании пары ворчливых дремор.       Хоть и пришлось поначалу себя поправлять.       Осекать.       Переучиваться.       Меч двуручный, на рост среднего мера рассчитанный, даже с ростом, что выше среднего явно, оказался длинноват для руки одной. Не критично, да ощутимо.       Ощущался неправильно будто бы неуловимо.       Как и лезвие обоюдоострое.       Прямое.       У нордов ведь лезвия, изогнутые на восточный манер, не в почете, а Бейнир Тихий именно норд, что родился и вырос в Скайриме. Ему бы и доспех стальной пришелся по душе больше, чем костяной, но это как раз – деталь допустимая.       Объяснимая.       Нанимателя каприз очередной.       – Мы достаточно осторожны, как по мне, – тянет Неревар, оглаживая мягко кисть Ворина, а после подымается со скамьи, не позволяя прикосновение продлить. Не дозволяя пламени разгореться. – Не чрезмерно, – в голосе слышится удовлетворение неприкрытое работой проделанной. Не только собственной. Представлением, что идет своим чередом: все актеры на сцене, и сюжет держится в рамках заранее заданных. Развивается так, как должно. – Однако она всё равно догадается рано или поздно, если уже не догадалась.       Последнее с губ слетает легко.       Не выделяется.       Звучит ровно по-прежнему.       Ни тревогой не звенит, ни досадой, пусть бы и краткой, ни раздражением, словно бы даже этот нюанс – в их маленькой пьесе поворот сюжета очередной. Предсказуемый. Импровизация запланированная, эффекта неожиданность лишенная напрочь.       Что истина только отчасти.       Ворин губы сжимает едва. Ладонь собственную охватывает, оглаживает кожу, что прикосновение Неревара хранит.       Вот и всё.       С последней долькой мякоти белесой время разговоров ни к чему не обязывающих истекло. Неревар плюет на усталость свою, как и когда-то давно.       Очень и очень давно.       – И это мне до сих пор не по душе, – признается Ворин не в первый раз, следом подымаясь.       Не роль собственная, не маска норда немого.       О, нет.       Допущение это.       Осознание неизбежности, взятое в расчет. Принятое во внимание. Вплетенное в нитей грядущего узор вероятностью более чем неминуемой.       Неотвратимой.       – Как и мне, – Неревар смотрит на голову изваяния, от падения расколовшуюся на три части и мелкую серую пыль. Маска церемониальная, из нефритовой зелени выточенная, отошедшая от мрамора единым пластом, повторяет реальную в точности. В нюансах, что память хранит едва. – Однако Айем далеко не дура. Никогда не была дурой, и ей, в отличие от Вивека, глаза не застилает чувство вины.       Выдох – медленный.       Смысла нет против истины идти: пусть Альмалексия не стратег, и ей бы не удалось никогда выиграть ни одну войну своими силами, в сражении она победить способна вполне. И не просто победить – врага раздавить.       Уничтожить.       Самопровозглашенная Мать Морровинда до сих пор хороша в решениях сиюминутных. Ситуативных. И реакции остроты ей не занимать.       Потому Вивек жив.       Всё ещё жив, хоть много ближе к себе подпустил, доверился и поверил. Хоть проще было бы с него начать, ведь всё, что касается его, до мелочей продумано и просчитано, подготовлено и лишь часа своего ждет.       Однако Альмалексии нужна загадка.       Неясность.       Неточность.       Неправильность.       То, что с толку собьет. Смажет реакцию. Не позволит трактовать намерения однозначно, увидеть ясно, к чему всё идет. Заставит не ориентироваться на ходу – планировать, пытаться действовать наперед.       Предугадывать.       Ошибаться.       Орудием в руках чужих выступать.       Альмалексия ведь – ключ. Строптивый и своевольный, но ключ.       Не единственный пусть.       Предпочтительный.       – Разумеется, никакого чувства вины, – подтверждает Ворин покачивая головой, и в этом движении неприязни застарелой больше, чем стоит демонстрировать, но меньше стократ, чем гортань расцарапывает изнутри. – Однако взгляд её едва ли взаправду не замутнен.       Как и разум.       Теперь Ворин уверен в этом так же, как в ясности разума собственного. Так же, как в осознанности полной и абсолютной действий своих.       Слухи не лгут.       – Она так и не открылась? – Неревар смотрит пристально, и строгий изгиб бровей заостряется жестче на миг.       Одни раз – случайность.       Два – совпадение.       Закономерность – три.       Следовало раньше сказать, вот только жрец храбрился, пока они не зашли слишком далеко, а после того, как он согласился остановиться, подождать, в пекло не лезть, стало не до того. Мертвый город непрост, хоть здесь и нет ничего, опасного по-настоящему, ничего, что сумело бы Неревару в действительности навредить.       Если бы Ворин не подписался сам на план равно рисковый и дерзкий.       Не согласился добровольно силы магические таить.       Не использовать без нужды ничего, кроме заклинаний необходимых, теряющихся в пестром мареве зачарованных безделушек. Прятать себя же за «трофейными» амулетами из недр Красной горы.       Доверять.       Доверяться.       Помнить, что в теле девы прекрасной – суть закаленного сотнями сражений бойца. Что дева прекрасная не безобидна. Что тело – обманчиво-хрупкое, и по-настоящему ему только лишь силы прежнего недостает.       Она защититься способна.       Защититься и защитить.       Удар отразить.       Убить без метаний и сожалений.       К тому же, сам Неревар в магии себе не отказал. Отложил лишь заклятия, позабытые с Первой эры или мудреные чрезмерно для чародея, не имеющего опыта практики активной хоть в пару десятков лет, да не более. Всё же для Телванни, для признанного архимага, сколь угодно марионеточного, странно вовсе не колдовать.       Однако и он сосредоточился в первую очередь на клинке. На скорости шагов, на тяжести ударов.       На точности.       На всем том, что глава Темного Братства Морнхолда именовал «танцем смерти» с болезненным восхищением, отпечатавшимся на обратной стороне век, несмотря на мимолетность прикосновения к разуму, едва ли желанного: Ворин прежде не встречал меров, что думали бы столь же громко, буквально утягивали в мысли свои. Смерть братьев по оружию впитывали с жаром трепетным. Испытывали от близости смерти собственной нечто, сродное возбуждению.       Дандрас Вул почитал то, что увидел, едва ли не чудом, триумфом мрачным своего божества. Только вот Ворину механика каждого подобного чуда известна.       Каждого чуда цена.       – Ни на миг, – Ворин хмурится не таясь. – Даже не попыталась. Скорее, напротив: она закрывается всё плотнее, замыкается на себе.       Не боится.       Не опасается.       Силы панически бережет.       Фанатично настолько, словно любое обращение к остатку сути почти божественной способно эту суть неоправданно истончить. Истощить. Словно она пойдет на что угодно ради того, чтобы эту суть сохранить.       Или иллюзию сути.       – Стоило ли отдавать ей Инструменты? – вопрос срывается с губ прежде, чем Неревар успевает хоть как-то отреагировать на подтверждение подозрений. Ворин отводит взгляд слишком быстро, чтобы волнение скрыть, поднимает шлем со скамьи, да не надевает – вглядываемся в прорези.       Две головы лучше, чем одна, а три – лучше, чем две, когда дело касается старых зачарований. Альмалексия не убоится привычного артефакта. Не уловит изменений не существующих, ведь защита, возведенная Кагренаком, не разрушена, не переиначена – в ней всего-найдена брешь. Причем заурядная донельзя.       Однако сама Альмалексия непредсказуема.       Равно опасна и хаотична.       Отчаянна.       Безумна без шлейфа проклятых снов.       – Без третьего они бесполезны, – Неревар возвращает ему его же слова, в недрах Красной горы растворившиеся, вновь за руку берет, лунки ногтей оглаживая. Царапая беззлобно-игриво. – Всё ещё опасны, да в её руках опасен любой клинок. К тому же, она не осмелится Разрубателя коснуться, перчатку презрев – преимущество в любом случае окажется на нашей стороне. Мы дали ей лишь иллюзию контроля.       Иллюзию власти.       И силы.       Призрак прошлого, местью ведомый, не поступил бы так никогда. Не уступил бы преимущество, зыбкое сколь угодно.       Желанное.       Стылое.       Не стал бы приказы взбалмошные выполнять, время собственное зазря растрачивая. Помогать ещё большие силы скопить.       Это ведь не логично.       Не на короткой дистанции, Альмалексии привычной.       – Она попытается загнать тебя в угол, – выдыхает Ворин и перехватывает чужую ладонь, сжимает крепче, пальцы переплетая. – В ловушку заманить, как только поймет, кто ты. Или подумает, что поняла.       Ему хочется ближе быть.       Коснуться иначе.       Смех Неревара – сухой и хриплый. Едкий и честный. Не соответствующий лицу юной девы, но подходящий самому Неревару как никому другому.       Слух ласкающий.       – И пусть, – выдыхает Неревар, всё ещё посмеиваясь негромко. – Она попытается меня загнать в угол. Меня – в ловушку заманить, – пальцы тонкие ложатся Ворину на грудь, сквозь кость доспеха неощутимо, заставляют голову повернуть, вглядеться в глаза, поблескивающие сталью серебреной. – Меня. Не нас.       В этом – суть.       Настоящий эффект неожиданности.       Дагот Ур упокоился под Красной горой вместе с Сердцем. С мором. С бурями пепельными, с лишившимися воли и разума потомками Шестого Дома.       Дагот Ур – обезумевший бог.       Шармат.       Вовсе не Ворин Дагот. Душу его Азура не сберегла, его – не возвратила.       Оставила.       Прокляла.       Альмалексия знает это, как знает и то, что воплощение Неревара спустилось в недра Красной горы в сопровождении наемника-норда. С ним же и возвратилось. Потрясающее везение и ничего, кроме.       Ничего примечательного.       Ничего подозрительного.       Двое ушли и двое вернулись. Их видели по пути что туда, что обратно и у шахты Яссу, и в Призрачных Вратах, и почти в каждом трактире от Вивека до Призрачного Предела: болтливая данмерка с лицом, заклейменным дланью храмовой, и молчаливый норд, непомерно-высокий, с головы до пят закованный в костяную броню.       Не ошибиться.       Не перепутать.       И нечего себя изводить понапрасну, ведь Дагот Ур от силы божественной не отказался бы никогда. Не отступился бы от замыслов добровольно. И уж точно не влез бы в шкуру презренного нордлинга.       Альмалексия всех меряет меркой своей.       Обо всех по себе судит.       Как прежде.       Ей соизмерение вины чуждо. Чуждо прощение. Верность, не требующая ничего взамен. Она думает, что знает Дьявола Красной горы, знает, на что он способен.       Был.       И верит в это знание своё настолько, что даже осторожность банальную игнорирует, стремясь сохранить остатки собственных сил. Не пытается вглядеться ни в воплощение Неревара, ни в норда, что вернулся из-под Красной горы, глубже, чем способен маг смертный.       Мысли не допускает о том, что пророчество свершилось иначе, чем полагать принято.       Иначе, чем заявляет Нереварин.       Острая грань Луны-и-Звезды задевает грубый золотой ободок на пальце собственном напоминанием случайным, что приносит душе покой. Пусть краткий – не дольше вдоха. Что бы ни случилось, Ворин сумеет остаться с Нереваром. Отправиться за старым другом куда угодно, покуда тот не снимает простенькое кольцо, что никогда более не перенесет владельца своего в преддверие зала Сердца.       Ладонь Неревара скулу леденит:       – Она едва ли догадается обо всём.       Что фатально теоретически.       Вероятно более чем.       Слишком много мельтешения для настоящего Неревара. Брожения бесцельного. Восхищения и преклонения колен. Действий нелогичных как будто бы, не объяснимых ничем, кроме указки чужой или дурости собственной.       Они уже говорили об этом.       Не раз.       Альмалексия может догадаться, что воплощение Неревара не так просто, как кажется на первый взгляд. Что оно знает больше, чем говорит. Больше желает, чем просит. Что оно похоже на Неревара не только в деталях случайных.       Да не более.       Кожа плавится под прикосновением, и голова склоняется сама собой. Хочется шлем отпустить, самому коснуться Неревара второй рукой, по волосам провести, вновь заплетенным в косу единую, узлом на затылке уложенную.       Да не время.       Не место и явно не время.       У них ещё слишком много дел.       – А, даже если и догадается, это небольшая плата за то, чтобы выманить последнего из наших драгоценных друзей, – Неревар отстраняется неохотно, и Ворин понимает, почему. Раскрывает ладонь и сам отступает на полный шаг, не позволяя взять верх искушению обоюдному. – Или до него добраться, – ухмылка, мрачного веселья полная, вновь изгибает чужие губы. – Всё же пташки поют не без причин.       И не только поют – напевают.       Служки храмовые шепчутся: Трибунал в разладе, и леди Альмалексия не доверяет по-настоящему никому, ни Сота Силу, удалившемуся от мира, ни Вивеку, подмявшему под себя Вварденфелл. Служкам храмовым шепчут: леди Альмалексия теряет хватку, раз ей приходится с королем, мальчишкой в сравнении с ней, считаться, причем мальчишкой смертным простым; ныне из троих богов живых поклонения и почитания достоин разве что Сота Сил, что, в отличие от Вивека и Альмалексии, могущества не утратил явно, сокрыл царство своё и в дела свои вмешиваться смертным не позволяет.       Даже забавно: стараться особо не пришлось.       Не пришлось ничего выдумывать.       Верные меры обнаружили на континенте почву благодатную, усеянную домыслами и сплетнями сплошь. Чем ближе к столице – тем гуще. Откровеннее и возмутительнее. Оставалось лишь выбрать ростки подходящие, напитать сомнениями и страхами, оттеснить аккуратно иные, не столь удобные.       Тактика для Дома Дагот не новая.       Удобная чрезвычайно, хоть Дома ныне формально нет.       Пока – нет.       – Фир ещё помнит, как можно проникнуть в Заводной город, если ни с Айем, ни с нашей маленькой экспедицией ничего не выйдет, – напоминает Ворин ненужно. Он уверен в мерах своих, уверен в словах их, да и Альмалексия предсказуема отчасти в непредсказуемости своей, однако Сота мер совершенно иной: Инструменты возвращенные внимания его так и не привлекли. Не заставили проявить себя. – Что может быть лучше парадного портала?       Альмалексия – ключ, да на самом деле глупо всерьез рассчитывать Соту из его укрытия вытащить. Ворин надеется не особо, как, впрочем, и Неревар. Не берет эту вероятность в основной расчёт.       Альмалексия – маневр отвлекающий.       Предлог.       У неё – Инструменты. Воплощение Неревара на поводке и все карты в руках, а в ушах – слухов шелест и скрежет отчаяния.       Она должна сделать ответный ход.       Решающий ход.       Обязана.       Не в силах не сделать, ведь это же Альмалексия. Она не устоит.       Неревар ставит на то, что она сама попытается над Сотой учинить расправу, в то время как Ворин склонен полагать, что работу грязную отошлют выполнить их. Впрочем, они солидарны в том, что всё это будет обставлено драматично и для удара в спину обязательно найдется предлог благовидный.       И даже не один.       Как и способ неочевидный в Заводной город проникнуть.       Всё же путем Фира без потерь воспользоваться не выйдет. Не получится не раскрыть себя: иначе, нежели с помощью Сердцем отделенных сил, до физического прохода в Город заводной давно уже не добраться, а подобное Альмалексия при всем желании не сумеет проигнорировать и в лучшем случае сбежит, учуяв сути знакомой след.       Что недопустимо.       Убрать её первой, и убрать заранее, чтобы не вмешалась в самый неподходящий момент, напротив – допустимо вполне. Пусть и менее выгодно. Сота едва ли не ведает, что за пределами города его происходит.       Да и не так богине живой положено уйти.       – Настороженный внезапной гибелью Альмалексии Сота Сил на его же территории, точно знающий, что к нему проникли нежеланные гости, – проговаривает Неревар с выразительностью чрезмерной актера провинциального театра. Голосу набок склоняет. Добавляет с невозмутимым лицом, что портит едино насмешливый прищур и тон, не скрывающий ехидства ни капли. – Всё верно? Ты действительно настолько хочешь испытать себя?       Не себя.       Удачу, скорее.       Именно то, что Ворин не желает испытывать явно, хоть ему в последнее время везет даже в том, что не просчитать никак, заранее не подстроить, условия создавая. Причем без какого-либо подтекста.       Пусть не без причин.       Впрочем, безрассудно до дрожи полагаться на одну лишь удачу. Путь Фира – по-прежнему крайний вариант.       – Почти уверен, что не придется, – шлем падает на землю с глухим звоном. Ворин склоняется к Неревару, целует раскрытую его ладонь. – Если Альмалексия действительно ищет здесь то, что мы предполагаем.       Что было бы славно.       Что вполне вероятно.       Здесь может быть что угодно, а может не быть ничего.       Город стар, пропитан давним гневом Принца даэдра и магией дикой, что сама себя обрела, сама себя высекла из веры, боли и страха, из сотен и сотен жизней, загубленных в один миг. Из понятного и привычного переплавилась в нечто иное, хладное и непокорное.       Отражающее слабость самоназванной богини живой.       Если бы жители нового Морнхолда знали, что в действительности творится под их светлым городом, что под вымощенными улицами не только нечистоты сточных вод, что байки про логовища наемников и склепы, полные нежити неупокоенной – истина непогрешимая, единицы веру сумели бы сохранить. Многие отреклись бы от богини, что не в силах совладать с тем, что творится под её землей.       Славная мысль.       Запоздалая, да не бесполезная.       Верные меры не поскупятся на новые мелодии для песен своих.       – Если нет – мы сами это найдем и заберем, – Неревар приникает ближе, лбом упирается в лоб чуть выше век смеженных. Глаза кровавые поблескивают решимостью ледяной. – Если оно и впрямь здесь. Заберем и преподнесем даром, ценности коего не ведаем.       Что правильнее всего.       Хоть Лентой Лабиринта они наверняка сумели бы воспользоваться и сами, это – путь простой, да неправильный. Абсолютно неверный. Нельзя позволить приверженцам предателей троих выставить богов ложных и лживых мучениками, загубленными несправедливо, в этом Ворин согласен с Нереваром беспрекословно.       Лучше подождать.       Потерпеть.       У них должен появиться повод, что получится обернуть в свою пользу. Доказательство неопровержимое необходимости гибели каждого из богов живых. Необходимости или же неизбежности.       – Фир почти уверен, – озвучивает Ворин известную истину, дыхание чужое ощущая на губах.       Почти уверен, что Ленту Лабиринта стоит под Морнхолдом новым искать, хоть и не уверен, как Барилзар оказался здесь, в Старом Морнхолде, вместе со своим творением. То ли его тело упокоили в мертвенной тишине сподвижники, то ли он сам спустился сюда, дабы испробовать на себе последнее таинство некромании.       Что важно едва ли.       Пока – не важно совсем.       – Дадим Айем ещё немного времени, – шепчет Неревар, ухмыляясь с жестокой нежностью, и губ его обжигают Ворина раскрытую ладонь. – Нам негоже быть слишком сообразительными.