Четвёртая глава

Дверь отворилась медленно, впустив внутрь не просто холодный поток, а целую стужу, которая тут же обвила лодыжки. На пороге маячил Костя, устало прижимающий к себе футляр от скрипки. Даже в тени от уличного фонаря его лицо казалось изможденным, только глаза по-прежнему светились добротой. А за его спиной, будто заряженная энергией этого морозного вечера, стояла Полина. Её черные волосы колыхал легкий ветерок, а на щеках играл здоровый румянец. Я невольно втянула носом воздух — с ней в дом пришел приторно-сладкий запах мороза и... ежевики. От которого свело скулы. — Привет... снова. — неловко поприветствовал меня Смирнов, а после подключилась и скрипачка. — Привет. — Ну чего стоите? Заходите быстрее. Я немного отошла в сторону, открывая проход внутрь своего логова. Полина уверенно вошла первая, а Костя осторожно прошёл вслед за ней, словно в пещеру тёмную заходил. Он дверь закрыл, поставил футляр, подперев его о деревянную дверь, после чего раздеваться начал. Внимательно изучая обоих, я сложила руки на груди. Ещё минуту мы стояли в коридоре, где приятно веяла прохлада. Наконец дождавшись их, я пошла в свою комнату не оглядываясь. Дверь открыла быстро, плюхнулась на свою кровать. Маленькая тумбочка стояла на месте, на ней — листок в клетку, вырванный из тетради, ручки, карандаши. Лампа горела жёлтым, как топлёное масло, освещая середину комнаты — я специально направила её на тумбочку, чтобы создать уют. Чтобы свет падал мягко, как пуховое одеяло. Полина, зайдя в комнату начала оглядываться, будто записывая все в блокнот в своей голове. Костя следовал её примеру. Их взору открылись мои рисунки, что висели над столом. Различные пейзажи, зима и лето, весна и осень. Москва и совсем недавно к ним добавился пейзаж этого села. Я любила выплескивать свои эмоции и чувства на лист, это помогало мне справиться как и с одиночеством, так и с грустью. Разумеется, среди пейзажей не было портрета Кости. — Красиво у тебя тут. — сказал Константин, продолжая осматриваться. — Спасибо. Извините конечно, но тапочек лишних у меня нету. Дрожащая от холода Полина тоже вставила свои пять копеек. — Тонь, может нам чая сделаешь, а мы пока начнём? Мы замёрзли после дороги. Мои глаза подозрительно осмотрели Полину с ног до головы. Что-то она замышляет... Подсказывает интуиция. Немного подумав, я всё-таки кивнула и ушла на кухню. Старый, свистящий чайник спустя пару минут кипел с громким звуком на всю кухню. Я даже не сразу услышала его, разглядывая пейзажи за окном и летая в мыслях, но всё же опомнилась и сняла его с плиты и налила кипяток в три кружки, после чего один пакетик по всем трём распределила. Аккуратно, чтобы не обжечься, я взяла три кружки за ручки, после чего очень медленно, чтобы не разлить пошла в комнату. Стоя за порогом, я увидела следующую картину: Костя сидел на полу возле тумбочки, а Полина на моей кровати. Лица я его не видела, но зато отчётливо слышала его смешок, и видела улыбку Полины. Зайдя внутрь, я поставила кружки на стол, поглядывая по-прежнему пустой лист. — Я так поняла, вы ещё не начинали? — Нет. Прости, Тонь, совсем заболтались. — Ммм... Даже интересно, что такого смешного вы обсуждали. Они переглянулись, но ответ давать не торопились. Я раздражённо фыркнула, после чего присела на кровать рядом с Полиной. — С чего начнём? Мой взгляд метался то на Костю, то на Полину. Девочка выдохнула и взяла кружку за ручку, поднося к губам. Приятный аромат заварки распространялся по всей комнате. Костя повторил ее движения, тоже взял кружку и сделал несколько глотков. Я молча наклонилась, выудила из-под кровати рюкзак и через мгновение уже держала в руках альбом и карандаш. Чистый лист ждал. Ребята недоуменно переглянулись. Я почувствовала на себе их взгляды. — Что? Давайте, разговаривайте. За основу берем уроки французского. Я буду иллюстрировать ваш диалог на лист, а позже мы прикрепим его к тексту. — Звучит интересно. Что ж... — Костя аккуратно поглядывал на Полину, после чего продолжил: — Так, значит, самый главный вопрос... Зачем она рисковала? Её же могли уволить! — Но это же благородный риск! Она видела, что он талантливый, что он голодает... Разве можно было пройти мимо? Голос Полины, высокий и приторно-сладкий, как жидкий мед, обволакивал и проникал в уши, заставляя меня невольно морщиться — слишком уж хорошо было. Чем-чем, а внешностью и голосом природа ее не обделила. Мой карандаш закружил в танце — легко, как снежинка, вырисовывая пространство: стол, два стула, лампу, снегопад за окном. Штрихи ложились на бумагу мягко, как первый снег падал на землю. Минут двадцать я колдовала, добавляя детали — хотелось, чтобы рисунок дышал. Чтобы у него был пульс. Первым силуэтом на листе оказалась Полина, точнее Лидия Михайловна. Женский силуэт за столом получился не мягким и округлым, как представляется добрая учительница, а угловатым. Плечи — чуть подняты, как будто в постоянной готовности к обороне. Причёска — строгий пучок, но одна прядь непослушно выбивалась на щёку. Образ сразу напоминал мне о моей матери. Их голоса растворились в пространстве, висели где-то на периферии моего сознания, пока я сконцентрированно создавала сцену на шершавом листе, иногда поглядывая на ребят. Они вели бурный диалог, вовсе не замечая меня. Наконец, я закончила. Довольно быстро, хотелось закончить все до прихода матери. Но вышло всё еще не идеально, придется потом доработать... Выдохнув, я всунула в руки Кости листок. В его глазах будто звезды загорелись, рот слегка раскрылся, а взгляд прикован был к листку. Такая реакция заставила меня улыбнуться. — Это... очень красиво, пятерка нам обеспечена! — Что там? Покажи. Полина с интересом подошла к Кости. Кружки с чаем уже были пусты. Ее взгляд так же приковался к листку, но комментариев давать она не спешила. Оценивала. Но всё же не выдержала, и позволила себе комплимент. — Это и вправду очень красиво. Я и не думала, что рисовать так тяжело и долго... Слушай, Тоня... Может, и меня нарисуешь? Она с просьбой в глазах посмотрела на меня. Может, это хорошая возможность подружиться с ней? Может, она и не такая плохая, как я себе вообразила? — Я... подумаю. — Славно! Раз с рисунком закончено, я начну пока в тетрадь писать... — Уже время. Вам пора уходить, мама вернется через десять минут. — О... Хорошо. Они молча начали собираться. Полина аккуратно надевала сапоги, её движения были плавными, будто она всё ещё на сцене. Костя возился со шнурками, украдкой поглядывая на рисунок, который я уже забрала и положила в альбом. — Спасибо за чай, — сказал он, уже стоя в дверях. В его голосе звучала какая-то новая нота. Не просто вежливость. Что-то вроде… уважения. — И за рисунок. Это правда круто. Полина кивнула, натягивая шапку. — Да, спасибо. До завтра. — по-прежнему энергично сказала Полина, улыбаясь мне. Я лишь молча кивнула в ответ, придерживая дверь. Холодный воздух рванул в коридор, смешиваясь с теплом комнаты. Они вышли, и я закрыла дверь. После их ухода тишина навалилась сразу — густая, звонкая, почти осязаемая. Я прижалась лбом к холодному дереву двери, закрыла глаза. В ушах всё ещё путалось эхо голосов: сладкий контральто Полины и взволнованный тенор Кости. А в носу всё щекотал приторный запах её духов — они будто въелись в сам воздух. А ещё оставалось ощущение. То самое — когда Костя смотрел на рисунок. Не на Полину. На моё творение. В его глазах горел не просто интерес, а настоящий восторг. И это… это было приятно. Приятнее, чем любая пятёрка в журнале. Приятнее даже, чем мысль о том, что я заставила Полину просить меня о чём-то. Я оттолкнулась от двери и медленно побрела в комнату. На тумбочке стояли три пустые кружки. Я взяла свою, обхватив ладонями, пытаясь поймать остатки тепла. Но фарфор был уже холодным. Потом я открыла альбом. Чёрно-белый рисунок смотрел на меня. Угловатая женщина за столом. Пустой стул напротив. Снег за окном. Я провела пальцем по штриховке на платье Лидии Михайловны. Оно получилось… живым. Суровым. Не таким, как у Полины. Таким, каким, наверное, было на самом деле. Тут же вспомнился Костя, и его комплименты в сторону рисунка. В животе ёкнуло что-то тёплое и тревожное одновременно. Я резко захлопнула альбом, будто поймала себя на чём-то запретном. «Он просто вежливый», — строго сказала я у себя в голове. — «Ему понравилась картинка, вот и всё. Не надо ничего выдумывать». Но было уже поздно. Зёрнышко проросло. Маленькое, глупое, опасное зёрнышко надежды. Может быть, он и вправду не такой, как все? Может, он способен увидеть не только красивую обёртку, но и то, что внутри? Я встала и понесла кружки на кухню. Мытьё посуды было делом привычным, почти медитативным. Тёплая вода, пена, монотонные движения. Я смотрела, как с фарфора смываются чайные разводы, и думала. О Полине. О её просьбе. «Нарисуй меня». Что это было? Искреннее желание? Попытка подружиться? Или просто очередной её красивый жест, чтобы все вокруг восхищались? Я не знала. И от этой неизвестности становилось не по себе. Вытерев руки, я вернулась в комнату и села на кровать. Не по своей воле, словно мной кто-то управлял, я потянулась к альбому. В руках оказался карандаш, я и заметить не успела, как рука начала вырисовывать легкие линии овала, что должен был стать ее лицом. Несколько штрихов и вырисовывалось лицо. Милый нос, острые глаза синего цвета, легкая улыбка, длинные волосы черного цвета, брови... Дальше пошла тонкая шея, девичьи плечи, грудь. Рисовала с душой, словно хотела, чтоб ей понравилось. Я даже не заметила, как мама пришла домой. Она открыла дверь в мою комнату и заглянула внутрь. Я взвигнула от испуга, но от знакомого лица тут же выдохнула. — Ты чего, доча? Ладно... Кушала? — Да. Я испугалась, мам. Совсем не заметила, как ты пришла. — Ну хорошо. Я спать, долго не засиживайся. Мне не хотелось говорить ей про результаты нашего проекта, хотелось сделать что-то вроде сюрприза, поэтому я благополучно промолчала, лишь кивнула. Спустя двадцать минут на меня, словно живая смотрела Полина. Рука болела и ныла приятной болью, а сама я была довольна рисунком. Казалось, что на листе бумаги она даже красивее, чем в жизни. Уже не терпится отдать его в школе... На столе лежала пачка таблеток. Я лениво поднялась, прошла к нему, вытащила блистер из пачки, а из него таблетку. Горький привкус, все такой же. Ни капли не изменился, такой же противный и надоедливый. Мой альбом тоже оказался на столе, а я сама выключила лампу и оделась в пижаму. Ворочалась в кровати, слишком уж сильным было волнение перед завтрашним днём. В голове всплывал образ Полины, что находилась на листке, и образ Полины в жизни. Я сравнила их у себя в голове, пытаясь разобраться, какой лучше. Полина в моих мечтах, или же настоящая, живая Полина? «Может, и меня нарисуешь?» В её голосе не было высокомерия. Ни капли снисходительности. По-детски. Почти робко. Словно за всей этой идеальной картинкой — за улыбками, за безупречными прядями, за ролью «скрипачки» и «красавицы» — пряталась обычная девочка. Которая просто хочет, чтобы её увидели. Настоящую. И увидела её в итоге я. Через грифель карандаша. Думаю, всё же настоящая Полина. Я повернулась на бок, к стене. Мысль была тихой и ясной: а что, если мы все просто запутались? Полина — в своём образе идеальной девочки. Я — в своём клубке из злости и одиночества. Костя — между двух огней. Рома — в своей безнадёжной злости. И мой рисунок... он был попыткой распутать этот клубок хоть с одного конца. Моим карандашом. Завтра я отдам ей портрет. Просто так. Не как трофей, не как награду. Как... ну, как рисунок. Как знак того, что я её увидела. И посмотрим, что будет. Возможно, она улыбнётся своей фотогеничной улыбкой и скажет «спасибо», а потом забудет в портфеле. Возможно, покажет Косте, и он скажет «вау, ты и правда похожа», и всё останется по-старому. Но есть маленький шанс, что она всё же что-то поймёт. Что за этим рисунком — не сплетница Тоня, а человек, который провёл два часа, всматриваясь в каждую черту её лица. Что у меня тоже есть увлечения помимо просто сплетен. И что мои старания что-то да значат. — Ладно, Поль, — прошептала я в темноту. — Завтра начинаем сначала. Посмотрим, что у нас получится... И с этой странной, новой надеждой я наконец уснула.

***

Одна из первых вошла в кабинет, проходя к своему месту. Я не выспалась, хоть кошмары мне и не снились. Небольшие темно-синие мешки под глазами свидетельствовали о моем недосыпе. Хотелось спать. Очень. Но нельзя. Я примерная ученица, Тоня Петрова. Отличница. С какими только трудностями я не справлялась, а тут вон, недосып какой-то. Первый урок математика, потом физкультура... Я кажется, скоро придушу того, кто создавал расписание. Формулы у доски размывчито плавали в моем взгляде. Я поправила очки, съехавшие на кончик носа. В голове происходил бардак, там было все что угодно, но только не математика и формулы. Я не замечала ни громких разговоров, ни тупых приколов, ни смешков, ни учителя, ни самих одноклассников. Из транса меня вывел громкий звонок, звучащий в кабинете и коридоре. Неспешно собрала свои вещи, выронив открытый пенал на пол. Карандаши рассыпались по полу, на что я устала вздохнула и присела на корточки чтобы их собрать. Я даже не заметила, как подошла Полина, и вручила мне несколько карандашей. — Привет, Тонь. Выглядишь не очень... Все хорошо? Даже не знаю, почему она стала интересоваться моим самочувствием. Я устало подняла на нее глаза. Брюнетка держала в руках карандаши, ярко улыбалась мне, и выглядела неплохо. Интересно, бывают ли и у нее такие дни, когда все валится с рук, или бывают дни, когда она не высыпается? — Привет. Все хорошо, не выспалась просто. Взяв из ее руки карандаши, я всунула их в пенал и закрыла его, засовывая в рюкзак. Толпа одноклассников рассосалась из кабинета, вытекая в коридор. — Мне неудобно спрашивать, но закончила ли ты с рисунком? — Да, при вас же закончила... А, ты про портрет. Вновь открыв рюкзак, я вытащила оттуда листок, аккуратно сложенный пополам. Он пролежал там всю ночь и часть утра, и бумага чуть помялась по сгибу. Я почувствовала, как сердце сделало неловкий толчок — то ли от страха, то ли от предвкушения. — Вот. — я протянула листок Полине, не глядя ей в глаза. Вдруг рисунок покажется ей плохим? Или, наоборот, слишком хорошим, и она решит, что я перед ней заискиваю? Полина взяла листок, её пальцы бережно развернули его. Она замерла. Мгновение, другое. Мне стало не по себе от этой тишины. — Тонь... — её голос прозвучал тихо, совсем не так, как обычно. — Это... это я? Она подняла на меня глаза, и в них не было ни насмешки, ни снисходительности. Было чистое, неподдельное изумление. И что-то ещё — лёгкая растерянность, будто она увидела себя в неожиданном зеркале. — Ну да, — я пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушной. — Ты же просила. — Но я... я не думала, что получится так, — она снова уставилась на рисунок, водя пальцем по контуру своего нарисованного лица. — Я тут какая-то... другая. Не такая смешная. Серьёзная. И глаза... Ты мне ресницы длиннее сделала, да? И губы... Она говорила, перечисляя детали, и с каждым словом во мне таял лёд недоверия. Она не просто бросила взгляд и сказала «мило». Она всматривалась. Она видела ту работу, что я вложила. — Просто с натуры, — пробормотала я, чувствуя, как уши начинают гореть. — Так и вышло. — Это лучше, чем любая фотография, — заявила Полина наконец, и её голос снова приобрёл уверенные нотки, но теперь в них звучал не привычный лоск, а твёрдое убеждение. — Спасибо. Правда. Я его... я его домой повешу. Она снова свернула листок с почти благоговейной осторожностью, как будто это была не бумага, а шёлк. В этот момент из-за её спины появился Рома. — Девчонки, о чем разговариваете? — спросил он, с любопытством заглядывая через её плечо. — Не твое дело, Пятифанов... — Полина нахмурила брови, с некой обидой поглядывая на шатена. Но долго хмуриться она не смогла, и устало выдохнула. — Тоня нарисовала мне рисунок. Шатен заинтересовано глянул на меня. В его глазах читалось небольшое удивление, а губы медленно расплылись в улыбке. — Здорово, — сказал он просто, но искренне. — Ладно, я пойду. Зазвенел звонок. Полина быстро сунула рисунок в свой черный рюкзак, на замке которого был небольшой брелок в виде маленького плюшевого мишки. — Побежали на физру, а то опоздаем! — она тронула меня за локоть — лёгкое, непривычное прикосновение. — И спасибо ещё раз, Тонь. Мне приятно. Она устремилась к выходу, увлекая меня за собой Костю. «Я его домой повешу». Она не просто приняла рисунок. Она его оценила. По-настоящему. В моей груди расправлялось странное, тёплое, колючее чувство. Это была небольшая радость, смущение и облегчение. Мы быстрым шагом направлялись в раздевалку, ловко маниврируя между торопящимися на урок учениками. Полина была быстрой и ловкой, пока я еле поспевала за ее движениями, чувствуя что вот-вот упаду на пол, лицом в грязь. Мы вломились в раздевалку. Я наклонилась, держась за свои колени, пыталась восстановить дыхание, пока Полина стояла на ногах и начала переодеваться. Немного постояв, я тоже стянула с себя школьную одежду и надела спортивную. Взяла черную резинку из рюкзака, сунула ее в себе зубы и собрала все волосы, после чего связала их резинкой. Белоснежные волосы доставали мне до лопаток. Так же я перестала плести косу перед школой. Сейчас на мне была белая футболка, и черные спортивные штаны. У Полины же белая футболка и светло-серые штаны. Она так же сделала себе хвостик, и мы покинули душную раздевалку. В спортзале ребята уже стояли в шеренге, а голос физрука эхом распространялся по залу. Мы с Полиной прошли в конце строя, чем собрали немало удивленных взглядов. Все знали что мы дружили в начальных классах, а в пятом классе поссорились и пытались различными способами испортить друг другу жизни. Физрук немного поиграл с нами, а после приказал бегать три круга. Уже на половине второго круга дыхание сбилось, а ноги еле держали. Мне казалось, что ещё чуть-чуть, и я потеряю сознание. Повезло что уставшим разрешали не бегать. Бок неприятно покалывал, словно очень тонкой и очень острой иглой в меня тыкали без остановки. Грудь вздымалась и опускалась в попытках отдышаться. Мимо меня пробегали одноклассники, оставляя меня позади. Я не спеша шла шагом, когда бег закончился и все начали строиться в шеренгу. Полина уже стояла в ней, а мне ничего не оставалось, как встать рядом с ней. — Итак, дети! Сегодня мы играем в волейбол. Командир первой команды, как всегда — Рома. Командир второй... Пускай, будет Костя. Мальчики быстро стали набирать себе сокомандников, причём Полину выбрали чуть-ли не первую. По итогу она оказалась в команде Константина. Я подошла к физруку, что неподалёку наблюдал за распределением команд. Мужчина не высокого роста в спортивном костюме дул в свисток, обозначая начало игры. — Сергей Борисович, можно я посижу? Мне не хорошо... Он окинул меня обеспокоенным взглядом. — Может, в медпункт пойдёшь? — Я посижу и пройдёт... Тяжело вздохнув, он всё же дал добро. Я устало села на скамейку, где надув щёки сидел Бяша, который забыл форму, а бегать в школьной ему не разрешали. Мяч летал из одной стороны в другую, а звук свистка, словно надоедливый комар, усиленный в десять раз, уже начинал раздражать. За окном летали снежинки. Так же летали мои мысли в голове. Так же летали одноклассники по полю. — Тох, а ты че это, с Полинкой закорешилась что-ль, на? Я повернулась в сторону вопроса. Оказывается, бурят все время сверлил меня взглядом и мешкался с вопросом. Сначала тщательно обдумала вопрос несколько секунд, а потом показательно тяжело вздохнула. Откуда ж ты на мою голову свалился. — Да, Будаев. «Закорешилась». Или что, мне теперь нельзя? Она... не плохой человек. Не такая, как я себе выдумала. Да и вообще, что я тут перед тобой распинаюсь... Передай Ромке, что наш договор сгорел. Да, так и передай! Бяша замешкался на пару секунд. Я заметила, как его взгляд метался из стороны в сторону, словно заяц, загнанный в угол свирепым хищником. Он негромко хмыкнул, задрал подбородок вверх и отвернул от меня голову. — Сама и передай! Продолжать этот детский спор я не видела смысла, поэтому просто взялась за лоб руками и принялась дальше изучать свой мир грёз. Я видела в этом спасение, ключик из клетки под названием «Реальный мир». Как бы было хорошо, если бы ничего не было реально. Никаких правил, запретов. Все жили бы так, как они хотят. Или не жили. Хотя хотел бы кто-то не жить, если у него все хорошо в жизни? Но если для этого человека хорошо только тогда, когда он лежит в гробу? Этот вопрос будет мучать меня весь оставшийся день. Звонок. Раздевалка. Школьная форма. Духота, смешанная с запахом пота и дешёвого дезодоранта, ударила в нос, едва я переступила порог. Девочки щебетали, переодеваясь, кто-то смеялся, кто-то жаловался на физру. Всё было слишком громким. Слишком ярким. Слишком живым для моей головы, которая всё ещё плавала где-то между реальностью и тем спасительным миром грёз, где нет правил. Полина перекочевала в угол, о чем-то общаясь со своей подругой. Её колено, которое Костя так трогательно заклеивал пластырем, теперь было скрыто под длинной юбкой. Я поймала себя на мысли, что разглядываю её, как музейный экспонат: Интересно, что у неё внутри? Что она чувствует, когда он к ней прикасается? Любовь? Счастье? Или такой же холод, как у меня? — Тонь, ты чего такая задумчивая? — Маша присела рядом, расчёсывая свои волосы. — Слушай, а что у вас с Костей? Вы сегодня вместе из класса выходили... Я повернула голову и посмотрела на неё. Маша была хорошей. Простой. У неё не было никаких тёмных планов, никаких тайн. Она просто хотела знать, что происходит, чтобы потом обсудить это с Ксюшей. Беззлобная, пустая любопытность. — Ничего, — ответила я ровно. — Проект у нас групповой. С Полиной втроём. — Точно... — Маша округлила глаза и понизила голос до заговорщицкого шёпота: — И как ты с ней справляешься? Вы же... — Вы же что? — перебила я раздраженным голосом, полностью повернувшись к подруге. —Враги? Нет. Просто нам нужно было поговорить друг с другом нормально. Нужно было узнать друг друга поближе. Она не такая плохая, как я себе выдумала. Маша внимательно слушала мою речь, не желая перебивать, иногда кивала. — Я поняла. Насчет твоего вида... Я конечно не эксперт, но мне кажется, что тебе нужно отдохнуть. — Спасибо что заботишься обо мне. Я в порядке, правда. — Ладно, я пойду пока в столовой очередь всю не заняли! Увидимся в классе. Она оставила меня наедине. Разум был затуманен, ноги ватные, неприятное чувство пустоты в желудке. Стоило бы почаще кушать. Даже если не хочется. Я не хочу сломаться от одного простого удара мяча. Хотя было бы забавно... Сегодня я решила не пить свои таблетки. Хотя бы на день отказаться от них, проверить насколько долго я смогу выдержать галлюцинации. Я совсем не заметила, как девочек в раздевалке осталось совсем мало. Неспеша поднялась, держась за стенку, а после медленно вышла из коридора. Я оглянулась по сторонам. Почему-то мне казалось, что сейчас я в абсолютно новом для себя месте. Все было таким... незнакомым. Но это странное чувство быстро прошло. Шла по коридору, держась за лямку на рюкзаке и глядя себе под ноги. В кабинет вошла, так же быстро все оглядела. Знакомая парта, на которой чернила вырисовывались в целые переписки. Послание прошлого поколения. Потрепанное дерево. Было бы оно живое, то неприменно бы сейчас кряхтела и стонала от боли и старости. Стул же был поновее. Видимо, сделан старшеклассниками на трудах. Звонок на географию прозвенел неожиданно громко — я даже вздрогнула, выныривая из своих мыслей. В класс втекали одноклассники, рассаживались по местам. Полина с Костей заняли свои места впереди, и я с удивлением заметила, что они сидят не так близко друг к другу, как раньше. Между ними будто образовалось небольшое, едва уловимое пространство. Или я уже сама себе придумываю... С моего места было отлично видно чем они занимаются. Полина поправляет волосы, старательно записывает все в тетрадку. Костя шепотом что-то у нее спрашивает, а потом она хихикает. Сегодня это не вызывало во мне той жгучей, разъедающей ревности. Скорее лёгкое, кисловатое послевкусие — как от недозрелого яблока. Учитель географии, пожилой мужчина с седыми усами, что-то рассказывал про климатические пояса. Его голос, размеренный и монотонный, идеально подходил для того, чтобы думать о своём. Я смотрела на карту, висящую над доской, но видела совсем другое. Я видела, как Полина обернулась. Мельком, на секунду. Наши взгляды встретились, и она улыбнулась — не своей обычной, отточенной улыбкой «милой девочки», а другой, чуть смущённой, будто мы делили маленький, только нам двоим известный секрет. Секрет рисунка. Секрет того, что она сказала «повешу дома», а я поверила. Я кивнула в ответ и, кажется, тоже улыбнулась. Краем губ, едва заметно. На перемене я вышла в коридор провериться, и с кем-то столкнулась. Зеленые тетрадки полетели на пол. Я подняла взгляд и поняла, что столкнулась с Костей. Голова неприятно побаливала. Сначала она гудела просто от перегруза и недосыпа, а сейчас еще и от столкновения. — Ой, прости... Не сильно ушиблась? — он присел на корточки, собирая тетради. — Тонь, я хотел спросить... как тебе работа втроём? Нормально? — Нормально, — ответила я, чуть пожав плечами. — А тебе? — Тоже, — он замялся, перехватывая тетради поудобнее. — Слушай, а Полина... она сегодня какая-то другая. Она всегда такая, или мне просто кажется? — Я тоже заметила, — сказала я, и в моём голосе прозвучало что-то, чего я сама не ожидала. Не ревность. Не раздражение. Спокойствие. — Не знаю, может, у нее просто хорошее настроение. — Возможно. Ладно, я побежал, а то учительница убьёт. Увидимся на истории. И убежал. Я смотрела ему вслед и думала: а ведь он прав. Полина действительно была другой сегодня. И, кажется, это нравилось не только мне, но и ему. История пролетела незаметно. Древний Рим, Пунические войны, Ганнибал — всё смешалось в голове в одну большую кашу. Я механически записывала даты в тетрадь, но мысли были далеко. О рисунке. О Полине. О том, что завтра, наверное, всё будет по-прежнему, и эта странная, хрупкая близость рассыплется, как снежинка на ладони. Русский язык был последним. Карина Борисовна, как обычно, вошла в класс с журналом под мышкой, окинула всех ледяным взглядом и начала урок. Я старательно выводила буквы в тетради, но краем глаза следила за Полиной. Она сидела впереди, её ручка быстро скользила по бумаге — отличница, каких поискать. Когда урок подходил к концу, я поймала на себе её взгляд. Она обернулась, быстро, будто проверяя, здесь ли я ещё. И в этом взгляде не было ничего от прежней Полины — высокомерной, лицемерной. Было что-то другое. Почти робкое. Звонок прозвенел, и класс привычно зашумел, собирая вещи. Я не торопилась — ждала, пока схлынет толпа. Полина с Костей тоже задержались — он что-то искал в рюкзаке, она стояла рядом, поправляя хвост. Из нашей троицы в коридор я вышла первой. И вдруг услышала за спиной: — Тонь, подожди! Полина догоняла меня, на ходу застёгивая рюкзак. Костя шёл следом, чуть позади, но не отставал. — Что? — спросила я, останавливаясь. Она подошла ближе, и я снова почувствовала этот запах — ежевика, мороз, что-то сладкое и свежее. — Спасибо тебе ещё раз, — сказала она тихо, чтобы не привлекать внимания проходящих мимо учеников. — За рисунок. Я правда очень... я не ожидала, что так выйдет. — Ты уже говорила, — ответила я, но без привычной колкости. Просто констатировала факт. — Знаю. Но я хочу ещё кое-что сказать. — она замялась, взглянула на Костю, будто ища поддержки. Тот кивнул, ободряюще улыбнувшись. — Я... ты не думай, что я просто так. Я правда ценю. И если ты захочешь, может, как-нибудь... ну, вместе после школы прогуляемся? — Ого... Я подумаю, — сказала я, и это было честно. Полина улыбнулась — широко, открыто, совсем не так, как улыбалась обычно. — Хорошо. Тогда до завтра. — До завтра. — Пока, Тонь. Они пошли к выходу — Костя чуть впереди, Полина рядом. Я смотрела им вслед и чувствовала странную лёгкость в груди. Будто с меня сняли тяжёлый груз, который я таскала годами.

***

На улице мело. Крупные, пушистые снежинки падали с неба, застилая всё вокруг белой пеленой. Дышалось легко, несмотря на мороз. Я шла домой медленно, не торопясь, чувствуя, как снег хрустит под ногами. В кармане куртки лежал блистер с таблетками. Тяжёлый, гладкий, привычный. Сегодня я его не открывала. Завтра — посмотрим. Я остановилась у фонаря, того самого, где вчера... или позавчера?.. стоял Кирилл. Подняла голову, вглядываясь в кружащиеся снежинки. — Кирилл, — позвала я тихо. — Ты здесь? Тишина. Только ветер и снег. Ладно. Я зашагала дальше. Мои пальцы замерзли под натиском холодного, зимнего ветра, даже через перчатки, поэтому пришлось спрятать их в карманы куртки. Я смотрела себе под ноги, опустив голову вниз, и думала. Настроения не было. Точнее, сейчас у меня вообще никакой эмоции не было. Пустота. Краем глаза вижу силуэт, что пробежал между деревьями. Галлюцинации из-за того что не пила таблетки. Все нормально. Все в порядке. Резкое столкновение, что сразу возвращает меня в реальность. Я слегка взвигнула, а после подняла взгляд. Оказывается, я врезалась в грудь Ромки. Ах-да, я же еще и наш договор расторгла. — Смотри куда прешь, Петрова. — язвительно фыркнул он, держа руки в карманах. Рядом с Пятифановым стоял Бяша, что не спешил влезать в наш диалог. — И тебе привет. Сразу говори, что тебе надо? — Я че-то нихуя не понял, почему ты это договор наш нарушила? Ты за одно вместе с Костей? — его голос звучал грубо и обиженно, а внимательные глаза сверлили мою душу. Однако я его ни капли не боялась. — Нет, просто Полина не такая плохая девочка, как я думала. Тебе тоже стоит узнать Костю получше и поговорить с ним насчет твоей любви к Полине. — Еще бы я разговаривал с этим педиком! — его брови резко нахмурились. — Как знаешь. Он тоже хороший мальчик. Рома не знал что сказать. Его взгляд метался из сугроба в сугроб. Лицо было покрасневшее от мороза, а руки по-прежнему в карманах. Бяша шмыгал носом от мороза, но не жаловался, а молча терпел, смотря то на меня, то под ноги, вырисовывая ногой что-то на снегу. — Слушай, мне уже идти надо... — Тох, погодь! Блядь... помоги мне, пожалуйста. Как мне добиться Полины? — сквозь гордость попросил он. Я тяжело вздохнула, окинула его взглядом и задумалась. Мы стояли около минуты на морозе и молча шмыгали носами. — Даже не знаю, — наконец, с выдохом сказала я. — Может, забудешь уже о ней? У нас в школе много красивых девочек. Его лицо заметно ухудшилось, стало более грустное. Видимо, он даже не представлял варианта, где он с Полиной не будет вместе. Или же наоборот, представлял самые худшие. — Понимаешь, ей нравится Костя. Ты уже ничего не поделаешь с этим. Ты можешь только все испортить своими кулаками. Я бы на твоем месте отпустила ее и забыла уже. Хватит уже убиваться по ней. У тебя еще вся жизнь впереди. Он молча выслушивал меня, сверля взглядом сугроб. Еще никогда в жизни я не видела такого поникшего хулигана. — Сука, неужели я настолько хуевый в отношениях..? — Они у тебя даже не начались. Да и все впереди. Лучше учись с девочками разговаривать, а то при виде Полины забываешь как говорить... Практика нужна, практика. Ромка вздохнул, и осторожно положил руку мне на плечо. — Спасибо, Тоха. — Шоколадку мне купишь. Мои советы не бесплатные, так-то. Да-да-да. Пятифанов изменился в лице. Его грусть сменилась на небольшое удивление. — А почему я не знал, что они платные? — А зачем тебе было знать? Да ладно тебе, ты в выгоде, я в выгоде. Немного помолчав, Ромка издал смешок. — Ладно, завтра принесу. Мы пойдем, Тох. Спасибо тебе еще раз. — До завтра. — сказала я, поправив очки, и двинулась дальше домой. Уже сейчас солнце окрашивало небо в оранжевые оттенки, испуская последние свои лучи на наш поселок, знаменуя о наступлении вечера. На улице было довольно холодно, но мне повезло, что идти было не далеко. Я сдвинула щель на калитке и толкнула ее вперед, затем заново закрыла. Ключ в замочной скважине прокрутился со звуком, после чего замок щелкнул и дверь открылась. После улицы заходить домой было... странно. Тепло батарей сразу обволакивало все тело, хоть и не сильно, но уверенно. В моей комнате стояла духота от работающих на всю батарей, из-за чего я решила проветрить комнату. Мама все еще была на работе. Сначала вторая смена, а потом подрабатывать репетитором, поэтому сейчас я была наедине со своими мыслями. Странный день вышел, но на удивление весь день мне было спокойно. Будто уличная стужа заморозила все мои эмоции и чувства. Мне уже плевать какие отношения будут у Кости с Полиной. Пускай хоть поженяться. Хорошо то, что у меня появилось больше друзей. Пачка таблеток лежала на столе. За весь день я не выпила ни одной, и порой у меня появлялись галлюцинации, но это было временно. Переоделась в домашнюю форму. Заварила себе чай и сделала уроки. Мама пришла домой, мы вдвоем поужинали и вот я сижу в своей комнате, за столом. Выключила настольную лампу и прошла к кровати, легла на нее и наконец расслабилась. Завтра будет пятница, а после долгожданные выходные, которые я проведу в одиночестве дома. Глаза потихоньку закрывались, а после я и вовсе уснула.

***

По утрам не хочется вставать из теплой кровати. Стоит только дать чуть-чуть власти своим мыслям, и можно спокойно пропустить весь учебный день. Успокаивало только то, что сегодня последний школьный день, а потом выходные. Сонные глаза все никак не хотели привыкать к темноте. Я совсем не узнавала свою комнату, но спустя пару минут все стало как раньше. Взяла очки с тумбочки и нацепила их на себя. Заправила кровать, оделась в школьную форму и пошла чистить зубы. Утренняя чистка зубов — странное дело, но мне даже нравилось. Можно стоять перед зеркалом с щеткой во рту и думать о своём, плыть по течению мыслей, пока рука сама, как заведённый механизм, водит щеткой вверх-вниз. Как будто тело живёт отдельно, а голова — отдельно. Холодная вода приятно охладила мое лицо и теперь я окончательно проснулась. Наконец, покинув ванную, я взяла портфель и встала в коридоре, надевая на себя куртку. Я присела за свое место. Мои руки до сих пор были ледянными и слегка красными от мороза. Достала учебник математики и пенал, а после оглядела класс. Кабинет был живым и радостным, кто-то играл в морской бой, кто-то общался, а кого-то все еще не было. Полина, сидевшая спереди, повернулась ко мне. Костя же чертил что-то в тетради. — Привет. Я вчера показала твой рисунок маме. Она сказала, что у тебя талант! Я согласна с ней, я над кроватью повесила и любовалась весь вечер. Мои щёки предательски покраснели, я отвела взгляд в сторону, но быстро вернула его на собеседницу. — Спасибо большое, мне очень приятно это слышать... На что она лишь мило улыбнулась. Звонок на урок прозвенел неожиданно громко — я даже вздрогнула. Полина быстро развернулась обратно, и в класс вошла учительница математики. Весь урок я просидела как во сне. Цифры и формулы мелькали перед глазами, но не задерживались в голове. Мысли были совсем о другом. О том, что Полина повесила мой рисунок над кроватью. Что она любовалась им весь вечер. Что её мама сказала про мой талант. Это вызывало у меня приятные чувства. Не зря я старалась. На перемене ко мне подошел Рома. — Выйдем побазарить? Я молча встала и вышла из класса не оглядываясь, поправила очки и подошла к окну. Рома плелся сзади меня, постоянно оборачивался и смотрел по сторонам. Он подошел ко мне и вручил шоколадку с яркой оберткой, а так-же жвачку «Turbo», на что я удивилась. Я убрала шоколадку в карман, а жвачку крутила в руке. Он же смущенно потирал затылок, опустив взгляд в пол. — Ого... Договаривались же только на шоколадку. — Да, но... в общем, это от меня подгон. Знаешь, я вчера пиздец задумался над твоими словами. Я раскрыла шуршащую обертку и закинула жвачку белого цвета в рот. Рома переступил с ноги на ногу. В коридоре было шумно — носились младшеклассники, кто-то спорил у раздевалки, но здесь, у окна, будто образовался свой маленький островок тишины. — Тебе вкладыш отдать? — Не надо. Так вот. Ну... — он замялся, всё ещё глядя в пол. — Ты права про практику. Я реально не умею с девчонками разговаривать. С пацанами — легко, там всё понятно. А с ними... — он мотнул головой в сторону класса, где осталась Полина. — Я как только вижу её, язык к нёбу прилипает. Не могу даже двух слов связать. Я прислонилась спиной к холодному подоконнику и сложила руки на груди. — С Полиной всё понятно. Ты в неё влюблён, поэтому дуреешь. Это нормально. — Нормально? — он наконец поднял на меня глаза. — Я себя идиотом чувствую. И ещё этот Костя... — он поморщился, но как-то без злобы, скорее с досадой. — Он с ней как-то просто. Легко. Я даже не понимаю, о чём они говорят. — О музыке, — сказала я. — Она же скрипачка. Он тоже вроде что-то понимает. — Вот! — Рома развёл руками. — А я в музыке ноль. Я даже нот от букв не отличаю. Для меня было мило, что такой весь из себя хулиган, сильный пацан так убивался по девушке. — Ром, слушай. Не обязательно говорить о музыке. Можно же просто спросить, как у неё дела. Или рассказать что-то смешное. Или спросить совет. — Какой совет? — насторожился он. — Ну, например... — я задумалась. — Банально попросить помощи в учебе. Я знаю что тебе уроки не нравятся, но это все для Полины, иначе она никогда на тебя не посмотрит. Сначала ты должен стать ей другом, которому она может довериться. Мм... Смотри, когда разговариваешь с ней, представляй что общаешься со мной. Может, меньше стесняться будешь. Тебе нужно вести себя с ней уверенно, но и не слишком, без ваших пацанских выпендрежев. Нужен баланс, понимаешь? Не знаю как Полине, но лично мне понравится тот парень, кто сможет за меня постоять. Тот, кто будет для меня опорой. Он внимательно меня слушал, не желая перебивать. Мне казалось, что все вокруг нас растворилось. Когда я закончила, он задал вопрос: — Слушай, не хочешь сегодня после школы погулять? Я провожу тебя до дома... Резкий гул в ушах заставил меня массировать пальцами виски, а глаза зажмуриться. Слова Ромы на фоне школьной суматохи были не разборчивы. Голова же моя очень резко и сильно заболела, а так же закружилась. Белые стены плыли в глазах, слегка испуганное лицо Ромы размывалось как отражение от воды, куда кинули камень. И когда мои ноги подкосились, и я была готова упасть, Пятифанов аккуратно подхватил меня за локоть. — Блять, Тох, ты чего это? Все хорошо? — его голос доносился будто из глубокого колодца. Я промолчала. Он посадил меня на подоконник и стал передо мной, готовый в любой момент поймать вновь. — Ты вся побледнела... Точно все хорошо? Вновь промолчала. Мой взгляд стал четче, и я увидела новую фотографию на доске. О, господи... Видимо, мое лицо слишком сильно выдавало испуг и ужас, что Рома повернулся в сторону моего взгляда.

Пропал ребенок!

Максим Белов. 14 лет. Ученик 7 "В" класса. 19 января ушел в школу и не вернулся. На занятиях присутствовал. Одет: Черная куртка с капюшоном, с логотипом «The North Face», черная шапка, школьные брюки и спортивные кроссовки белого цвета. Телосложение худое, рост 160-165 см, волосы черные, короткие. Всех, кто может сообщить какую-либо информацию о местонахождении Максима, просьба позвонить по телефонам: 3-67-22 или 02 — милиция 3-15-56 — мама Максима У стенда уже успела собраться небольшая толпа заинтересованных детей, что разглядывали черно-белую фотографию Максима. Это... странно ощущается. Еще вчера он сидел за партой и дурачился, а сегодня его уже нету. Мне страшно. Я не видела лица Ромы, но была уверена: он удивлен не меньше меня. Звонок. Я даже забыла, что мне стало плохо. На мгновенье мне показалось, что уголки губ Максима не естественно поднялись, но стоило моргнуть и все прошло. Из его глаз начала капать черная жидкость, напоминающая нефть. Сильно начала тереть глаза, пока шла в кабинет за Ромой. Больше он ничего не говорил до конца уроков. Мои дрожащие руки не могли записывать учебный материал. С каждым днем нас становится все меньше, и не знаешь, кто будет следующий. Коленки предательски задрожали, на что обратил внимание мой сосед. Тупым взглядом он смотрел на то, как я трясусь, и не понимал что сделать. По итогу он просто отвернулся. Я подняла руку. — Извините... М-можно выйти? — дрожащим голосом произнесла я, отчего словила внимательный взгляд педагога. — Выйди. Я вышла из кабинета, быстрым шагом направляясь в туалет. Моя голова вновь решила закружится. Я вломилась в уборную и присела на холодный кафель в углу, обняла свои по-прежнему дрожащие коленки. Сердце бешено стучало, а помимо колен дрожали руки. В животе пустота, напоминавшая о том, что вообще-то нужно кушать. Взяла очки в руку и уткнулась лбом в колено. — Тоня. — голос был до боли знакомый. Мне хватило нескольких секунд, чтобы понять, кто стоит передо мной. Я подняла голову. Максим. Кожа бледная, гниющая, школьная форма висит клочьями, в некоторых местах разрезана. Левого глаза нет — только чёрная пустота. На щеке — засохшая кровь. На правой руке не хватает мизинца и среднего пальца. Ноги вывернуты неестественно, под странным углом. Я взвизгнула и зажмурилась. Он закашлял и выплюнул черную жидкость. Точно такую же, как и тогда, на доске объявления. Белов медленно шел ко мне, хромая. Я максимально прижалась к стене, будто она бы спасла меня от этого чудища. Просто сидела с закрытыми глазами в ожидании самого ужасного сценария. Спустя несколько минут, я всё же осмелилась поднять глаза. Максима не было. Лишь черная надпись на стене: «В этом проклятом поселке все умрут. Все вы обречены.» Пока была возможность, я пулей вылетела из туалета в коридор. Бежала по коридору до класса. Было ощущение, что он все еще сзади, гонится за мной. Однако, коридор был пустым. Только где-то вдалеке мелькнула фигура завуча и скрылась за поворотом. Мои шаги гулко отдавались в тишине. Кафельный пол блестел под лампами — его только что помыли, и пахло хлоркой. Резко, тошнотворно. Я обернулась, после чего ненадолго остановилась у окна. Прислонилась лбом к холодному стеклу. Оно обожгло кожу, но это было даже приятно — хоть что-то реальное, осязаемое. За окном падал снег. «Что это, блять, сейчас было?» Я закрыла глаза и снова увидела Максима. Его чёрно-белое лицо на доске. Уголки губ, которые дрогнули. Чёрная жидкость из глаз. Его мертвое тело в туалете. Сломанные ноги, отсутствие левого глаза. Я уже не понимала, что реально, а что — игра моего больного воображения. Сердце колотилось как бешеное, как птица в клетке. Объявление на доске — оно было настоящим. И номер телефона внизу — чёрный, жирный, как клеймо. 3-15-56. Мама Максима. Интересно, она сейчас дома? Сидит у окна и смотрит на дорогу неотрывно, как смотрят в пустоту, или уже обзванивает всех с надеждой, которая тает с каждым гудком? Мне стало холодно от мысли, что где-то есть женщина, которая не знает, жив ли её сын. Которая, может быть, варила ему утром кашу, а теперь не знает, нужно ли варить завтра. А я только что видела его мёртвым. Так близко, как не видела ни одного живого человека. Или не видела? Грань между реальностью и моим больным мозгом стёрлась, как ластиком по карандашу. — Твою мать... — прошептала я одними губами. Стекло под лбом нагрелось от тепла. Я отстранилась, поправила очки и пошла дальше. В классе было тихо. Учительница что-то объясняла у доски, ученики писали. Я тихо приоткрыла дверь, проскользнула на своё место. На меня обернулись несколько человек, но быстро потеряли интерес. Я села, достала ручку, открыла тетрадь. Строчки плыли перед глазами. Я смотрела на них и не понимала ни слова. Буквы складывались в слова, слова — в предложения, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы. Сзади кто-то тронул меня за плечо. Я вздрогнула, резко обернулась. Рома протягивал мне бумажку. Обычный тетрадный листок, вырванный наспех, помятый по краям. Я взяла, развернула под партой. «Тонь, ты в порядке? Не ссы, все будет хорошо. Я тебя провожать буду.» Почерк кривой, буквы скачут. Я перечитала один раз. Потом ещё. Потом сложила и сунула в карман, повернулась обратно. Рома кивнул мне, и я отвернулась. До конца урока я больше не поворачивалась. Урок был очень долгим и нудным. Со звонком одноклассники как бешеные стали собираться, лишь бы успеть забрать свою куртку в раздевалке первому. Я выходила из класса последней, мне некуда было торопиться. Я стояла и ждала, пока кучка школьников разбежится. Наконец, взяла куртку, одела ее и покинула школу. На крыльце вдохнула холодный воздух полной грудью, и даже не заметила мальчика на крыльце. Я сразу почувствовала неприятный запах сигареты. Повернулась в его сторону и немного удивилась. Передо мной стоял не Ромка, а девятиклассник. Он, видимо, тоже заметил меня и выкинул бычок в сугроб. Черная куртка, шов на которой расходился в некоторых местах. Торчащие нитки на рукавах. Спортивные штаны, короткая черная прическа. Он подошел ко мне и заглянул прямо в мои глаза. — Опа. Красивая тёлочка. Класс какой? — противный, прокуренный голос с акцентом типичного гопника. — Я тебе не тёлочка. Класс не скажу. — я нахмурила брови, показывая ему, что не боюсь. Он же подошел поближе и закинул мне руку на плечо. — Да не мороси, очкастая. Я смотрю, сильно дерзкая? Мне такие нравятся. Мне стало некомфортно, но я не могла выбраться из его хватки. Я быстро оглядела школьный двор в поиске помощи. Где же Рома, когда он так нужен?! Несколько человек стояли у входа, но они просто смотрели. Смотрели и отводили глаза. Кто-то делал вид, что не замечает. Кто-то просто проходил мимо. — Пошли прогуляемся. Я тебе конфет куплю. Только ко мне зайдем, деньги дома. — он поржал, прижимая меня ближе. Мерзость... — Я никуда с тобой не пойду! — перешла я на крик. Сердце начало биться быстрее, а руки дрожать от страха. Я упиралась ногами в снег, но он был сильнее. Его пальцы больно впивались в плечо даже сквозь куртку. — Пусти! — крикнула я громче. Он только усмехнулся и потащил дальше. Мы вышли за ворота. Вокруг — пустая улица, сугробы, редкие прохожие вдалеке. Никто не смотрит. Никому нет дела. — Не дёргайся, сказал. Щас быстро дойдём, никто тебя не тронет. А я те конфету куплю в магазе. — Я никуда не пойду! Отпусти! Он резко развернул меня к себе. Лицо злое, глаза мутные. — Блять, слушай сюда, очкастая. Я сказал — пошли. Значит пошли. Без истерик. Я смотрела на него и понимала, что сил вырваться нет. Что кричать бесполезно. Что никто не придёт. Мы сделали ещё несколько шагов. Я споткнулась, упала на колено в снег, мои очки слетели. Он дёрнул меня за руку, заставляя встать. — Вставай, блять. — Эй, гандон. Руки убрал от нее нахуй. — голос был очень знакомый. Мы одновременно повернулись в его сторону. Рома уверенно стоял с нахмуренными бровями, крепко сжимая что-то в правом кармане куртки. — Сюда подойди, пиздюк. Ты мне щас за базар свой поганный ответишь. Не видишь, с тёлкой своей иду. — крикнул девятиклассник, не убирая руку с моего плеча. Ромка медленно подошел к нам. По моей щеке прокатилась слеза, а после еще одна. И еще. Сердце бешено билось, в ожидании чего-то страшного и ужасного. — Лапы убрал от неё, — сказал Пятифанов. — Ты кто такой вообще? — Слышь, школяр, иди отсюда, пока цел, а то ща пизды дам. Рома шагнул вперёд. Ещё один шаг. Теперь они стояли почти вплотную. — Ты еблан? — спросил Ромка. Его глаза были острыми и злыми. — Последний раз говорю — убери от неё руки. Девятиклассник отдёрнул руку от моего плеча и сразу же замахнулся. Дальше всё произошло слишком быстро. От неожиданности я взвигнула. Ромка уклонился от его удара, перехватил занесённую руку, рванул на себя и одновременно ударил коленом в живот. Парень согнулся, выдохнув со свистом. Рома не останавливался — толкнул его в грудь, тот поскользнулся на льду и рухнул в сугроб. Крупицы снега отлетели в сторону. Пятифанов встал над ним и начал пинать его в район живота, пока нижний кряхтел и пытался подняться. Он продолжал пинать его, пока я его не окликнула. — Ром! Рома! — всхлипывая прокричала я. Парень остановился. Его костяшки были красными, кожа содранна. На снегу сгусток крови девятиклассника, его лицо покрасневшее, а с носа текла кровь. Рома перешагнул парня и подошел ко мне, осторожно положил руку на плечо, заглядывая в мое заплаканное лицо, по которому все еще стекали слезы. — Ты в порядке? Я ничего не ответила. Просто прижалась к нему, уткнувшись носом в плечо. Мое тело дрожало. Ромка обнял меня, а я всхлипывала и пыталась успокоиться. Сердце не замедляло темп и бешено билось. — Все хорошо. Не бойся. Старшеклассник же быстро поднялся, вновь поскользнулся на льду, встал и быстро убежал. Этот день я запомню надолго. Еще минуты три мы стояли и обнимались. Мое лицо было красным от холода и слез. Я провела рукой и вытерла их. Мир выглядел слишком размытым. — Спасибо тебе... Спасибо большое... Шатен лишь улыбнулся, слегка отошел и нашел мои очки в снегу. Встряхнул их, после чего надел на меня. — Пойдем. Я тебя провожу. — он протянул мне руку, и я взялась за нее. Теплая ладонь согревала мои холодные пальцы. Наконец, бешеное сердцебиение останавливалось. Мы шли молча некоторое время, а после я спросила: — Ром, а где ты был? Я уже волновалась, что ты ушел... — Прости, Тох, прости меня. Я за школу отошел покурить, я не думал что такое произойдет. — он выглядел виноватым, отвел взгляд в сугроб. — Нет, все равно спасибо тебе большое... Если бы не ты... Я не знаю, что бы со мной было. Пятифанов улыбнулся, а дальше мы шли в тишине. Остановились возле моего дома. — Ром, у тебя кровь. Зайди ко мне, обработаем. — Ты чего, Тох? Это же пустяки. Ладно, я пойду. Будь осторожна. Ромка сделал несколько шагов. — Стой! — я быстро подбежала к нему. Меня всю трясло от холода. В голове была лишь одна мысль: он пришел. Он защитил. Он здесь. И прежде чем я успела подумать, я шагнула к нему. Чмокнула в щеку. Он замер. Весь, целиком — даже дыхание остановилось. Я отпрянула и сразу почувствовала, как щёки вспыхнули огнём. Что я только что сделала? Зачем? Рома поднёс руку к щеке, туда, куда я поцеловала. Потрогал, будто проверял, не показалось ли. — Тонь... — голос у него сел. — Ты чего? Я смотрела на него пару секунд. Потом резко развернулась и, не сказав ни слова, побежала к калитке. — Тонь! — крикнул он вслед. Но я не остановилась. Толкнула калитку, влетела во двор, нашарила в кармане ключи. Руки дрожали так сильно, что я два раза промахнулась мимо замка. Наконец дверь открылась, я вбежала внутрь и захлопнула её за собой. Прислонилась спиной к двери. Сердце колотилось где-то в горле. Щёки горели. В ушах шумело. «Что я наделала? Что я наделала? Что я наделала?» Я сползла по двери вниз, села на пол, обхватила колени руками. Перед глазами всё ещё стояло его лицо — растерянное, удивлённое, с рукой, замершей на щеке. Там, куда я его поцеловала. — Дура, — прошептала я. — Дура дура дура... За дверью было тихо. Он не пошёл за мной. Или пошёл, но остановился? Я не знала. Боялась выглянуть. Минут через пять я заставила себя встать. Разделась, повесила куртку, прошла в комнату. Села на кровать. В кармане всё ещё лежала его записка. Я достала, развернула, перечитала. «Тонь, ты в порядке? Не ссы, все будет хорошо. Я тебя провожать буду.» Проводил. Я прижала бумажку к груди. Потом аккуратно сложила и спрятала под подушку. Зашла в ванную и перед сном облила лицо холодной водой. Вернулась в комнату и устало плюхнулась на кровать, укрываясь одеялом. В голове пульсировал только один вопрос, на который у меня не было ответа: «Зачем?»