Утолённый голод

      Каменные стены сжимались вокруг юных констеблей, словно живые. Влажный воздух пропитан запахом плесени и древней пыли. Факел в руке Ады трещал, отбрасывая неровные тени на потрескавшиеся своды.       — Ли Мей! — позвала она, но эхо лишь поиздевалось надо ней, повторяя имя наставницы в пустых коридорах. Она шла впереди, как всегда — быстрее всех, увереннее всех. А потом просто… исчезла.       — Может, она решила нас проучить? — Ким скрестил руки, брови сведены в привычной строгой складке. Его взгляд скользнул по темноте, будто пытался проткнуть её холодным недоверием.       — Или нас ждёт сюрприз! — Сола подпрыгнула, пытаясь разрядить обстановку, но её улыбка дрогнула. Лилиан молча сжала рукоять меча. Её пальцы белели от напряжения.       — В любом случае, стоять здесь — не вариант, — Ада сделала шаг вперёд. Сола тут же подскочила к ней:       — Ада, представь, если мы найдём не Ли Мей, а что-то… другое. Например, притон бездомных наркоманов! Или…       — Сола, — Лилиан прервала её ледяным тоном. — Замолчи.       Тишина снова накрыла юных констеблей, густая, как эти вечные тени. И тогда из темноты донёсся шорох.       Что-то гораздо больше…       Ребята напряглись, держа оружие наготове… и на них выскочилo что-то — нет, кто-то — оборванный, дрожащий, с безумным блеском в глазах.       — Таркатаны! — прошипел он, хватая Аду за рукав. Его пальцы впились в ткань, как когти. — Они здесь! В стенах! В тенях! Они едят людей!       Девушка резко отпрянула, но он не отпускал. Бродяга, весь в грязи и панике, тыкал пальцем в темноту, бормоча про таркатов, их кровавые пиршества и то, как они «прячутся в стенах, сливаясь с камнем».       — Таркат — это болезнь, — резко сказал Ким, бросая на него презрительный взгляд. — Таркатаны — больные жители. А не подземные людоеды. Ты с какой травы не слезаешь дед?       — Н-но я видел! — завопил бродяга, пятясь назад. — Они шевелятся в тени, они…       И тут в тени раздался хруст. Громкий, как ломающееся дерево. А из тьмы выдвинулось нечто — огромное, покрытое шершавой шкурой, с длинным лысеющим хвостом. Две пары глаз круглых, белеющих глаз сверкнула в свете факела.       — Старый Тайгор… — прошептала Сола, замирая.       К незадачливым посетителям катакомб и старому бездомному не присматривалось, скорее, принюхивалось существо с четырьмя подслеповатыми когда-то синими глазами, тигриными полосами на спине и большим треснутым шипом на хвосте. На его шее и спине торчали защитные роговые наросты. Когда-то оно было куда выше в холке и мощнее, но сейчас это слабая тень того величественного зверя, когда-то защищавшего самого Короля Джеррода и его отца. Сейчас из-за заброшенности и питания чем попало, Старый Тайгор сильно похудел, шкура несчастного потускнела и облезла в некоторых местах. Сгорбленная спина, бока, хвост и морда покрылись шрамами и ранами. Сола заметила что раны гниют, ощутила этот сладковатый запах гноя и едва сдержала порыв проблеваться от души. Остальные тоже чувствовали себя не лучше, но неособенно испугались. Этот зверь был агрессивен лишь к тем, кто был агрессивен к нему или его хозяину. Но король Джеррод мёртв, а королеве Синдел не было дела до животного. В Королевских покоях сейчас обитал более молодой и крепкий зверь.       Бродяга ахнул и рухнул на колени, закрывая голову руками.       — Вот и таркатанцы, да? — язвительно бросила Лилиан, но её рука всё ещё дрожала на рукояти меча. Тайгор фыркнул, будто смеясь, и… сел.       — Вы не из городской стражи? — раздался голос.       Соратники переглянулись.       — Это… оно говорит? — растерянно спросила Сола.       — Нет, я просто чихнул, — проворчал кто-то ещё из темноты, и из-за спины зверя вышел низкорослый старик в потрёпанном плаще. — А Тайгор просто зевает.       — Вы… вы кто?! — выпалил Ким.       — Смотритель катакомб. А этот дурак, — смотритель кивнул на бродягу, — уже неделю пугает всех своими сказками.       Тайгор лениво облизнулся, и бродяга, наконец, потерял сознание.       — Ваша наставница впереди, — добавил старик. — И если вы её ищете, то советую поторопиться.       — Почему? — насторожилась Ада.       — Потому что она пошла туда, где нечто опасное. — Старик вдруг поравнялся с Адой и сверкнул своими черными как уголь глазами, — не медлите.       Тайгор урчаще вздохнул и медленно пройдя мимо констеблей, направился к выходу, явно в надежде, что сердобольные жители его покормят хотя бы отбросами.       Ребята переглянулись и пошли вперед, и с каждым шагом катакомбы менялись.       Стены, некогда сложенные из грубого камня, теперь казались… живыми. Они покрылись странными наростами, будто плотью, и сочились тёмной слизью. Воздух густел от запаха — медного привкуса крови и сладковатой гнили, въедающейся в ноздри.       — Нам нужно уйти, — прошептала Сола, впервые за всё время без тени улыбки. Её пальцы вцепились в рукав Ады. — Здесь что-то не так. Совсем не так.       — Мы не можем просто бросить Ли Мей, — резко сказал Ким, но его глаза метались по сторонам, выискивая угрозу.       — А если она уже… — начала Лилиан, но не договорила.       — Если что-то случилось с наставницей, то мы её найдём. Или то, что от неё осталось, — Ада твёрдо сжала рукоять меча, стараясь не думать о том, что скрывается впереди.       Туннель сужался, потолок опускался, заставляя нас идти почти согнувшись. Капли чего-то тёплого и липкого падали с верхних сводов, оставляя на коже жгучие следы.       Они чуть не заблудились в лабиринте туннелей, но в конце концов нашли Ли Мей. Женщина стояла над обглоданными костями какого-то несчастного, её лицо было хмурым, но спокойным.       — Это не таркатаны, — сказала она, пнув ребро ногой. — Скорее всего, работа Старого Тайгора.       — Но почему тогда катакомбы выглядят так… странно? — спросила Сола, озираясь по сторонам.       Стены действительно казались какими-то неестественными — покрытыми странными наростами, будто камень медленно превращался во что-то иное.       — Потому что они старые, — пожала плечами Ли Мей. — Влажность, грибок, может, даже какие-то подземные газы. Но входы и выходы целы, ловушек нет — значит, это просто заброшенные туннели.       — А что, если… — начал Ким, но наставница резко подняла руку.       — Хватит.       Её голос стал твёрдым, почти жёстким.       — Вы все дадите мне клятву молчания. Ни слова о том, что видели здесь. Никому.       Мы переглянулись.       — Почему? — спросила Лилиан.       — Потому что двое констеблей — Бронн и Гаррот — пропали этой ночью. Их не нашли на посту, в участок они не вернулись. Эти катакомбы были одной из зацепок, но, судя по всему, пока что здесь ничего нет.       — Но если не здесь, то где? — прошептала Ада. Ли Мей не успела ответить.       Из тени вышел смотритель катакомб — тот самый низкорослый старик, что мы встретили раньше.       — Вам пора уходить, — сказал он, и его голос звучал не просто как просьба, а как предупреждение. — Я говорил вам здесь ничего нет…       — Довольно, Эребус. Сегодня мы действительно ничего не нашли. Но никто не знает, — первый констебль подошла к старику вплотную, глядя ему в глаза. — что будет завтра.       Тот лишь сделал на лице подобие вежливой улыбки и раболепно поклонился, явно этим уязвив и без того раздраженную Ли Мей, та жестом велела молодым людям двигаться к выходу.       Но когда уже разворачивались, Ада заметила, как смотритель внимательно и как-будто с облегчением. Как будто Ли Мей действительно что-то чуть не нашла. И тогда девушка поняла — он солгал. Здесь что-то было. Но пока что они уходили ни с чем.

***

      Ли Мей ушла, оставив нас патрулировать район у входа в катакомбы. Улицы Сунь До были тихими, но в воздухе висело необъяснимое напряжение — будто город затаил дыхание.       Ким, Сола, Лилиан и Ада задумчиво стояли небольшим отрядом, перебрасываясь короткими фразами, но мысли у всех были об одном: куда пропали Бронн и Гаррот?       — Они не просто так стали констеблями, — неожиданно сказал Ким, скрестив руки. — Оба дрались в стычках с бандитами, оба знали город как свои пять пальцев. Если они пропали, значит, их либо подловили хитростью, либо…       — Либо они сами напросились на неприятности, — холодно закончила Лилиан.       Ада молча переглянулась с ней. Они обе знали, о чем речь. Бронн и Гаррот были отличными бойцами, но у них была одна слабость — азарт и выпивка. Они могли загулять в каком-нибудь подозрительном кабаке, могли ввязаться в драку, могли пойти на спор в те самые катакомбы…       — Может, они просто проспали смену где-нибудь в таверне? — предположила Сола, но в её голосе не было прежней беспечности.       — Тогда их уже нашли бы, — Ада потёрла виски. — Ли Мей не стала бы скрывать это, если бы всё было так просто.       Патруль прошёл без происшествий. Ребята обошли квартал, проверили пару подозрительных закоулков, разогнали шумную компанию пьяниц — обычная рутина. Но даже когда смена закончилась, тревога не уходила.       Что-то было не так.И если Бронн и Гаррот действительно не просто напились, а попали в беду… То, возможно, кто-то из них следующий. ***       Императрица Синдел смотрела на Ли Мей так, словно та была пятном на белоснежном мраморе тронного зала. Холодный, пронизывающий взгляд, в котором не осталось ничего от былой дружбы — только ненависть, закалённая годами молчаливого презрения.       — Ты снова здесь, чтобы отвлекать меня? — голос Синдел звучал, как лёд. — У меня нет времени на твои городские страхи.       Ли Мей стояла, сжав кулаки. Она не опускала голову, но в её глазах читалось смирение — то самое, что бесило императрицу больше всего.       — Люди умирают, ваше величество. Болезнь распространяется. А теперь пропали двое констеблей. Это не просто «городские страхи» — это угроза.       — Ты когда-то уже не смогла распознать угрозу, — Синдел медленно поднялась с трона. — И тогда погиб император.       Удар пришёлся точно в сердце. Ли Мей даже не дрогнула, но её пальцы впились в ладони так, что под перчатками выступила кровь.       — Я прошу не для себя. Я прошу для города.       — Город подождёт.       Синдел отвернулась, её роскошные одежды шелестнули, словно отгоняя назойливую муху.       — У меня есть дела поважнее. Уйди с глаз моих. Разбирайся со своими пропавшими сама.       Ли Мей не стала настаивать. Она поклонилась — ровно настолько, чтобы это не выглядело насмешкой — и вышла.       Синдел, посидев еще немного на троне, встала и подошла к окну, но не видела ни садов, ни фонтанов — обрывки собственного прошлого. Верные умгади неподвижно замершие у тронов, словно статуи, продолжили стоять, но готовые идти за императрицей куда угодно.       «Она всё ещё смотрит на меня с тем же лицом. С тем же рабским смирением.» Когда-то Ли Мей была её мечом, её тенью, её другом. А потом…       «Она не спасла его. Никто не смог. И я тоже…»       Но сейчас её гложло не только это. Милина. Дочь слабела с каждым днём. Китана скрывала её состояние, но если слухи просочатся…       «Переворот. Бунт. Казнь.»       Она сжала губы. Народ мог и подождать.

***

      Было неясно идет день или ночь. Вода в канализационном коллекторе Сунь До редко бывала чистой, но сегодня она принесла нечто большее, чем привычные нечистоты. Запах стоял невыносимый — густая, сладковатая вонь разложения, смешанная с металлическим душком ржавчины и вековой плесени. Воздух был плотным и влажным, он лип к коже, как похоронный саван.       Именно там, в месте слияния двух подземных потоков, где тусклый свет с поверхности едва проникал сквозь решетку стока, оно зацепилось. Не масса мусора, а нечто, обладающее ужасающей, зловещей формой.       Это были останки. Не тело, а его пародия, изувеченный кусок плоти, отмоченный в воде и раздутый газами внутреннего распада. Кожа, там, где она еще оставалась, была мертвенно-белой, почти синей, испещренной черными прожилками лопнувших сосудов. Вода выела глаза, оставив после себя лишь слизистые, темные впадины, уставленные на дне крошечными белыми камешками-костьми. Рот был распорот в немом, вечном крике, из которого выползали бледные, слепые существа, копошившиеся в гниющей плоти.       Из этого месива торчали клочья ткани, когда-то бывшие формой. Грязь и кровь въелись в волокна, но угадывался знакомый крой, цвет — тот самый оттенок пурпура, что носили стражи порядка Сунь До. На груди, разорванной когтями или чем-то похуже, висел оплавленный, но все еще узнаваемый значок констебля. А на единственной уцелевшей руке, с неестественно вывернутыми пальцами, болтался браслет — грубая самоделка из кожи и меди, которую Гаррот никогда не снимал. Его друг Бронн подарил ему его после первой же совместной пьянки.       Гаррот. Весельчак и балагур, чей смех еще вчера оглашал улочки, теперь лежал обезображенным куском мяса в сточной канаве, лишенный всего, что делало его эденийцем.       Тишину подземелья, нарушаемую лишь капаньем воды и шелестом ползучих тварей, внезапно взорвало иное звучание. Не громкое, но оттого более жуткое — мягкое, мокрое шлепанье по грязи. Из тенистой арки поблизости, ведущей в одну из бесчисленных боковых ветвей коллектора, выползла фигура.       Она была двуногой, отдаленно напоминающей человека, но её движения были выверенными, угловатыми, полными звериной грации голодного хищника. Существо двигалось на корточках, длинные костлявые руки с крючковатыми пальцами волочились по земле. Кожа его была землисто-серой, покрытой язвами и струпьями, сквозь которые в некоторых местах проступала неестественная, чешуйчатая броня. Но лицо… Лицо было самым кошмарным. Оно не имело носа, лишь две дыры, постоянно вздрагивающие, втягивающие воздух. Рот был безгубым разрезом, полным мелких, острых, как иглы, зубов. А глаза… они светились в полумгле тусклым, желтоватым фосфоресцирующим светом, в котором не было ни капли разума, лишь первобытный, всепоглощающий голод.       Оно подошло к останкам, не спеша, будто знало, что добыче не уйти. Его ноздри-щели расширились, втягивая запах разложения. Из горла вырвался хриплый, булькающий звук, нечто среднее между рычанием и стоном.       Существо наклонилось над тем, что когда-то было Гарротом. Длинные пальцы с когтями, похожими на обсидиановые осколки, впились в раздутую плоть живота. Раздался влажный, рвущий звук, когда когти разверзли гниющее тело. Внутренности, почерневшие и полупереваренные, вывалились наружу, источая последние, самые концентрированные запахи смерти.       Тварь не проявляла ни отвращения, ни торжества. Это был процесс, рутина. Она запустила свою морду в свежую рану, и тишину заполнил утробный, чавкающий звук. Слышался хруст ломаемых ребер, хлюпанье внутренних органов. Она ела методично, жадно, вырывая куски плоти и заглатывая их почти не жуя. Желтые глаза-щелки были прикрыты от блаженства, светясь сквозь тонкую кожу век.       Иногда она поднимала голову, прислушиваясь, ноздри снова вздрагивали, сканируя воздух на предмет другой добычи или опасности. Потом снова погружалась в свою трапезу, всё глубже зарываясь в грудную клетку бывшего констебля.       Вскоре от Гаррота осталось лишь бесформенное, кровавое месиво, привязанное к тряпкам униформы, да браслет на костлявой, обглоданной руке, одиноко торчащей из воды. Существо, насытившись, отползло в тень, оставив после себя лишь тихий, довольный рык и ужасающие свидетельства своего пиршества. Канализация Сунь До снова поглотила свою тайну, став братской могилой для тех, о ком мир предпочитал не вспоминать.

***

      Воздух в его кабинете был густым и тяжёлым, пахнущим старыми книгами, экзотическими благовониями и чем-то ещё — едва уловимым металлическим запахом, похожим на озоновый след после магии или кровь. Ада стояла в нескольких шагав от его рабочего стола, глядя на него, её сердце колотилось где-то в горле, а ладони были влажными. Она почти не помнила, как дошла сюда, обходя патрули, её вело сюда жгучее, стыдное любопытство и та самая пульсация внизу живота, что не утихала с их последней встречи.       Шан Цзун ждал её, прислонившись к массивному дубовому столу, заваленному свитками и причудливыми стеклянными аппаратами. На нём был тёмный шелковый халат, распахнутый на груди. В руке он лениво вертел пузатую колбу с дымящейся жидкостью.       — Наконец-то, — его голос был низким, обволакивающим, как тёплый дым. В нём не было вопроса, лишь констатация факта. — Я начал думать, что трусость всё же пересилила твоё… любопытство.       Ада не нашлась что ответить. Она смогла лишь сделать шаг вперёд, позволив тяжелой двери закрыться за её спиной с глухим стуком. Этот звук отрезал её от внешнего мира, оставив наедине с ним.       Лекарь не стал подходить. Он изучал её, его тёмные, почти чёрные глаза скользили по её фигуре с холодной, почти научной оценкой, от чего по коже бежали мурашки. Это был взгляд коллекционера, рассматривающего новый, занятный экспонат.       — Подойди, — приказал он мягко, но в этой мягкости не было места для неповиновения.       Она подошла, чувствуя, как ноги стали ватными. Когда между ними осталось всего пару шагов, мужчина наконец оторвался от стола и медленно, словно хищник, окружил её. Его пальцы коснулись её щеки, холодные, несмотря на тепло в комнате.       — Ты дрожишь, — прошептал он, и его губы искривились в лёгкой, насмешливой улыбке. — Боишься? Или… предвкушаешь?       Её губы дрогнули, но слова застряли в горле. Шан Цзун не стал ждать ответа. Его рука скользнула ей в волосы, резко и властно откинув её голову назад. Его поцелуй не был нежным. Это был акт захвата, завоевания. Он был грубым, требовательным, лишающим воздуха. В нём не было страсти — лишь холодная, всепоглощающая власть. Его язык вторгся в её рот, и вкус его был горьковатым, как полынь и тёмная магия.       Ада попыталась отстраниться, инстинктивный страх на секунду пересилив влечение, но его рука в её волосах держала девушку с железной хваткой. Вместо того чтобы бороться, её тело предательски ответило влечению, волна жара прокатилась по животу, затуманивая разум.       Шан Цзун почувствовал это. Он всегда чувствовал слабость. С наслаждением, с торжеством.       Ада не помнила, как они оказались в его спальне. В ней царил полумрак, тут пахло горящим воском и чем-то сладким, слишком терпким, словно дерящим горло.       Его руки были быстрыми и умелыми. Мужчина не срывал с неё одежду с животной яростью — он освобождал её тело от ткани с методичной, почти ритуальной точностью. Каждое прикосновение было расчётливым: пальцы, скользящие по оголённому плечу, ладонь, обжигающая кожу на талии, холодный металл его колец, оставляющий след на её бёдрах. Он изучал её реакции, как учёный изучает подопытного — где её дыхание сбивается, где кожа покрывается мурашками, где она издаёт сдавленный стон, несмотря на все попытки сдержаться.       Когда она оказалась полностью обнажённой перед ним, дрожащая и пылающая от стыда и возбуждения, он на мгновение отступил, чтобы полюбоваться своим произведением. Его взгляд был тяжёлым, проникающим.       — Такая юная, — прошептал брюнет, и его голос прозвучал почти с сожалением, которое тут же было опровергнуто ледяной усмешкой. — Такая полная жизни… и такой податливый материал.       Он сбросил свой халат. Его тело было великолепно сложенным, широкая гладкая кожа на груди сияла влажным отблеском.       Мужчина прижал её к своей кровати. Его кожa была прохладной, и контраст с её горячей кожей заставил её вздрогнуть. Он не спешил. Его ладони, его губы, его язык — всё было инструментом пытки и наслаждения. Он играл на её теле, как на сложном инструменте, извлекая из неё звуки, о которых она и не подозревала. Целовал её почти зажившую рану, заставляя её тело трястись, сжимал руки и ноги до синяков, покусывал ключицы и грудь. Стоны, всхлипы, мольбы девицы — всё это становилось частью его победы.       …Когда он вошёл в неё, это не было соединением. Это было вторжение. Острое, болезненное, лишающее дара речи. Слезы выступили на её глазах, и он увидел их. И вместо улыбки, его выражение смягчилось на мгновение, став почти… сочувствующим.       — Тише, тише, девочка, — прошептал он, его голос вдруг стал низким и бархатным, обманчиво утешительным. Он замедлил движения, став почти нежным, одна его рука продолжала властно держать её за бедро, а другая поднялась, чтобы большим пальцем смахнуть слезу с её щеки. — Первая боль непостоянна. Позволь ей уйти.       Это была ложь, сладкий и терпкий яд. И это сработало. Её тело, напряженное от сопротивления и шока, дрогнуло. В этой мнимой заботе было что-то порочно успокаивающее. Она инстинктивно потянулась к этой ложной безопасности, которую он предлагал, и её сопротивление ослабло, позволив ему проникнуть глубже. Каждое движение его бедер было выверенным, безжалостно эффективным, находящим такие уголки и ритмы, о которых она не подозревала. Он ласкал её, его руки и губы выписывали сложные узоры на её коже, доводя её до самого края.       Он шептал ей вполголоса, и его слова были острее любого клинка: — ...Ты видишь? Твоё тело уже моё. Оно лжёт тебе. Оно жаждет этого… быть моим… - …Ты думала о благодарности? Вот она. Ты платишь мне самой собой… - …Каждая твоя дрожь, каждый стон… это кирпичик в стене, что навсегда запрёт тебя здесь, со мной…       Ада пыталась сопротивляться, пыталась сохранить в себе хоть крупицу себя, но её собственное тело предавало её с каждым движением, с каждым прикосновением его опытных пальцев, находивших самые чувствительные точки. Волны насильственного, постыдного удовольствия накатывали на неё, смывая страх, стыд и разум. Мир сузился до этого тёмного кабинета, до его тяжёлого дыхания у её уха, до всепоглощающего огня, который он разжигал в её теле.       Она уже была близка, её дыхание стало прерывистым, а глаза закатились, когда он внезапно… остановился.       Всё замерло. Ада издала сдавленный, полный отчаяния звук, её тело бессознательно потянулось за ним, ища завершения.       — Нет-нет-нет, моя нетерпеливая ученица, — Шан Цзун насмешливо цыкнул, удерживая её бёдра своими сильными руками, не давая ей двигаться. Его лицо было так близко, его дыхание обжигало её губы. — Всё лучшее — тем, кто умеет ждать. И слушаться.       Мужчина перевернул её с такой лёгкостью, что она почувствовала всю разницу в их силе. Теперь она лежала на нём, смущенная и растерянная.       — А теперь, — его голос стал приказным, но в нём сквозила та же ласковая снисходительность, — покажи мне, насколько хорошо ты учишься. Порадуй меня.       Он направил её, его руки на её бёдрах были и руководством, и оковами. Она приподнялась, сначала её движения были неуверенными, робкими. Но брюнет терпеливо, с притворным одобрением, учил её ритму, мягко подталкивая, когда она замедлялась, и сжимая пальцы в предупреждение, когда она пыталась ускориться, чтобы достичь своего удовольствия.       — Вот так, — он шипел, его глаза сияли триумфом, наблюдая, как она, краснея от стыда, двигается на нём, всё больше погружаясь в омут ощущений, которые он контролировал. — Хорошо. Очень хорошо.       Когда Шан Цзун почувствовал, что она снова на грани, её тело напряглось в ожидании долгожданного оргазма, он резко посадил её с себя. Прежде чем она успела опомниться, он уложил её на спину и снова оказался над ней.       — Ты была такой послушной девочкой, — прошептал не иначе как демон, и в этих словах была и похвала, и величайшее унижение. Его движение теперь были быстрыми, целенаправленными, лишёнными какой-либо маскировки нежности. Он добивался своего, и на этот раз не собирался останавливаться. Ощутив оргазм, Ада почувствовала изнурение.       Кульминация мужчины была тихой, но от этого не менее мощной. Глубокий, сдавленный стон вырвался из его груди, и она почувствовала, как его тело на мгновение напряглось в абсолютном, эгоистичном наслаждении. В его глазах, закрытых на секунду, она увидела не страсть, а чистую, безраздельную власть. Он не терял контроля; он им наслаждался.       Шан Цзун поднялся, будто только что завершил сложную операцию. Он, словно не чувствуя усталости, бодро качая бедрами отошёл к комоду, оставив её лежать на ставшей влажной от их соития кровати, разбитую, влажную, дрожащую в послесладостной истерике. Воздух холодел на её коже.       Он налил себе вина из темного графина, стоящих на комоде, и отпил, глядя на неё через край бокала.       — Это было весьма неплохо, — произнёс он задумчиво. — Мне понравилась наша с тобой игра, девочка. Пожалуй, я буду не прочь иногда её… продолжать. Ты этого хочешь?       Ада, не совсем понимающая, что он говорит, неуверенно кивнула. Лекарь накинул на себя свой халат. Он снова посмотрел на девушку. В его глазах пропали те искорки нежности, они стали абсолютно черными, безжизненными.       — Теперь ты знаешь цену моего внимания, — его голос снова стал гладким и обволакивающим, но теперь юная констебль слышала в нём сталь, заставившая её немного придти в себя. — И ты вернёшься. Потому что то, что ты почувствовала, никто и никогда не даст тебе снова. Кроме меня. — Он подошел ближе. — Я был бы непротив, если бы ты осталась. Но мы с тобой оба помним, что ты не можешь. В любом случае, мне пора. Не забудь закрыть, дверь когда будешь уходить. — С этими словами Шан Цзун вышел, оставив ее одну.       Ада не могла говорить. Она лишь смотрела в потолок широко раскрытыми глазами, в которых смешались ужас, стыд и порочное, унизительное понимание того, что он абсолютно прав. Она была его. Не по любви, а по праву завоевателя, открывшего в ней самую тёмную и податливую часть её души. И что самое страшное ей это нравилось. Хотелось продолжения… игры.       Позже она, как загипнотизированная, молча оделась, не обращая внимание на приятную ломоту, слабость и даже боль в теле, унося с собой семя разложения, которое он поселил в ней этой ночью. Это была не связь. Это была инфекция. И она уже знала — она будет только распространяться.