"Синдром звёздных слёз"

      Среди людей живёт поверье, что если звезда хоть раз коснётся земли — тут же научится плакать.       Плач — из тоски по прежней жизни среди пустынной небесной вышины, из сочувствия к скоротечности жизни людской, из горестей и радостей бренного мира. А драгоценные твёрдые слёзы лишать её возможности видеть тот мир, что заставил её плакать, будто в слепое назидание за бунт против своего же уютного гнезда космической пустоши.       Слёзы, не как знамение слабости, но как доказательство запретного знания.       Его сёстрам и братьям по негласному закону положено быть равнодушными. Светить звёздам дóлжно в полном одиночестве, в вершине, подобно тому, как красуются белые шапки на вершинах высокогорья, где компанию сугробам не составит даже самая смелая птица. Не каждая звезда снисходит с высоты до человеческого желания, подобно тому, как не каждый толстосум соизволит подать монету обездоленному. Огромная роскошь, чтобы звезда поделилась своим светом, и благодать небесная, если звезда проявит своё волшебство на земле, позовёт вслед за собой и своим светом, как компасом, ведя к великому таинству чуда. Но чем ниже звезда снисходит тем сильнее её душу затрагивает человечность. Падшие звёзды могли уже не стать настолько «возвышенными» снова. Возможно, они навсегда теряли космический нимб, даже если и возвращались домой. Возможно, их изгоняло само небо, как провинившихся детей.       И всё же Звёздочка не жалел о своём мятежном падении. Звёздочка пал перед ранним утром, в темнейший час, перед тем, как лучи Солнца укрывали остальных под светлое одеяло, готовя к дневной дрёме — он откликается на девичий зов. Он берёт на себя ношу внести в эту первую встречу веселье и маленький праздник в королевство роз и безверия.       Звёздочка смотрит на девушку и не может не любоваться ею. Даже удивительно предполагать, слыша от других, что ранее она редко когда была так весела, ранее почти не улыбалась. Он рядом с ней, наблюдает за людьми, оберегает юную душу. Он восхищён человеческим пониманием самих терминов «мечтать», «желать», «жить»,… «Верить», «надеяться». И «любить». Звёздочка хотел бы научится любить так, как это делают люди. И ведь не все люди сами могли точно ответить на вопросы о том, как определить грань между суетным восхищением и истинной любовью. Едва ли Мальчик-Звезда был уверен, что сам любит по-настоящему. Однако когда Аши долгое время не было рядом, когда та держала в себе печаль, когда та была ранена хоть царапинкой — что-то глотало его живьём. Часть Звезды, что тянулась к людям изначально сильнее всего, болела тоже. Не мог не плакать, где-то на окраине всего мира, о том, что переживает. Не мог рассказать Аше, не мог ранить её. Он ведь был создан Вселенной, чтобы нести свет, а не печалить, приумножая мрак и энтропию. Он не простит себе если в своём уме изменит своей природе.       Когда Ашу касается несчастье, то часть Звезды, что тянулась к людям изначально сильнее всего болела тоже. Их неразрывная связь в такие моменты превращалась в обоюдоострое лезвие. И подлинным желанием Звёздочки было стараться исцелить любую боль, что касалась её и о том ему даже не нужно было клясться вслух. Когда Аша не была рядом, в глубинах сказочного леса Звёздный юноша проливал звёздные слёзы, что ранили его самого. Не мог не плакать, где-то на окраине всего мира, о том, что переживает. Не мог рассказать Аше, не мог ранить её и дать ей бремя вины за него. Бриллианты этих осколков, крохотные куски звёздной пыли, затвердевшая влага, теряются в кустах, падают в лужи, пропадают в высокой траве и прячутся в рыхлой земле. Все места скорби рано или поздно насыщались алмазной крошкой, как будто наживаясь на чужом горе. Звёздочка трёт глаза, касается их чудотворными руками, промывает водой из холодных ключей, однако ему больше не помогает.       Звёздочка не знал, что с ним такое. Хоть и понимал, что это не просто так. Не знал ни этих чувств ранее, ни этих кусков стекла. С ребяческим удивлением смотрел на те кристаллики, что жгут глаза. Не сразу понял что так могут делать именно его глаза, когда у людей при тех же чувствах ничего больше пары солёных капель. Не знал, но понимал, что дальше будет только больнее, даже моргать будет больно. Даже если ему не будет так грустно. Не мог назвать словами, ещё не сроднившись с человеческим языком, но уже мог вспомнить в мыслях лицо Аши, указать рукой на себя и прошептать, почти по слогам: «Люблю.»       Долго или коротко, но когда-нибудь весь Розас падёт для него в вечную ночь. Он светит сам, но вскоре не сможет осветит себе путь. Он уже начинает спотыкаться, уже врезается, пока летает вокруг деревьев или крыш домов. И даже сменить форму не помогло бы — будь он птицей или рыбой, хоть крохой-сверчком, но глаза всё также будут на мокром месте и болеть, даже когда те ему не потребуются.       «Больно ли?» — оставаясь в одиночестве, он спрашивал это у ветра, словно бы тёплый ветерок мог ответить. Или словно бы он интересуется, исполненный сочувствия, — может ли некто разбить сердце самому ветру? Звёздочка удивляется тому, что может сочинить такое предложение, уже из двух слов, доселе неизвестных по смыслу.       Аша пока не заметила. Аша не может увидеть, что его взгляд покраснел. Может быть, потом увидит, как Звёздочка чаще касается её рук, как он растерян, как не замечает ничего перед носом, врезается. Безрассудно, но падшая Звезда тоже не хотела бы знать наперёд своё печальное будущее. Какая глупая наивность — во всех смыслах закрыть глаза на неизбежное. Юноша застыл в сладком настоящем, когда перед ним уже появился новый свет и новая радость взамен безмолвному сиянию в высотах. Он чувствовал радость от того, как простые фокусы вызывают восторг у жителей Росаса. Он чувствовал радость смотря на лицо Аши. Он хотел бы касаться губами каждой её веснушки, проводить руками по волосам, по щекам. И чувствовать как на сердце становится светло и ей и ему       «Светло.» — Медленно говорит он, признаваясь, вглядываясь в Ашу, подходит к ней ближе, чем то диктуют правила приличия, словно делает открытие. Открытие — он знает, как думает, как себя подлинно ощущает. Он согласился светить для всего этого мира, пока сам уходил во тьму. Но даже так возле него рядом ещё есть яркий свет на всё его путешествие на Земле. Больше не страшно. Теперь не так больно. Когда-то он перестанет видеть этот мир. Но разве мир с таким сокровищем, как его Аша, станет когда-нибудь мрачней?       Наступает новая ночь, в которую Аша проваливается сном, и он один в лесной чащобе где-то там, где выцветают тропинки. Она не может быть с ним вечно. И не будет с ним навсегда. Юноше-звёздочке остаётся только наблюдать за мерцанием Розаса вдали, с крутого обрыва, где вокруг него сплошная густая чаща, а вокруг зелёной чаще тёмное море. Оставаясь один, обречённый, при своём нежном сиянии, как ночник в чёрной комнате, он вновь чувствует огненную искру у глаз. Потому что, отныне павший, впредь не может не лить слёз.       Звёздочка, уже привычно, ловит в ладонь несколько стекляшек, что лишь отчасти схожи с его истинным светом и вдруг улыбается, прикрывая воспалённые веки. Улыбается так грустно и светло, что глупый юноша начинает напоминать старинную и забытую икону.       Он указывает другой рукой, протягивая ту перед собой, на силуэты белого города, тающие в глубокой холодной ночи, а затем на себя и снова жарко шепчет, чуть торопясь, дрожа, как будто опасается что-то вспугнуть: «Люблю.»