2 глава. Анатомия тишины

Сон начался не как сон, а как проникновение. Одна реальность растворилась, и другая приняла ее без скачка, без провала. Белла оказалась в комнате, которую никогда не видела, но которую в глубине души сразу признала его пространством. Это был кабинет. Высокие потолки, темное дерево панелей, тяжелые книжные шкафы, доверху забитые томами в кожаных переплетах. В воздухе пахло старыми страницами, медицинским спиртом и подвальной прохладой. Не было окна. Или было, но его скрывали такие же темные шторы. Единственный источник света — зеленоватый абажур настольной лампы, отбрасывающий кружок света на массивный стол, заваленный бумагами и какими-то старинными инструментами из блестящего металла. Она стояла посреди комнаты в одной своей белой хлопковой сорочке. Ткань была тонкой, и она чувствовала холод воздуха на коже. Но не дрожала. Он сидел за столом, спиной к ней, рассматривая что-то в руках — длинный, тонкий скальпель, который ловил и отбрасывал блик лампы. Мужчина был в темных брюках и белой рубашке, рукава которой были закатаны до локтей. Его поза была сосредоточенной, отрешенной. — Карлайл, — сказала она, и голос прозвучал в абсолютной тишине комнаты странно громко. Он не обернулся. Но его пальцы перестали вертеть инструмент. — Изабелла, — произнес он. Его голос был ровным, без интонации. Констатация факта. Она сделала шаг вперед. Пол под босыми ногами был холодным и гладким, отполированным. — Что это за место? — Место для вопросов, на которые нет ответов, — сказал он, наконец поворачивая к ней стул. Его лицо было таким же, каким она запомнила: классически красивым, строгим, бледным. Но в этом зеленоватом свете оно казалось высеченным из гипса. И его глаза… они не были золотыми. Они были темными, как пустота между звездами, и в них отражался крошечный блик от лампы, как единственная точка жизни в глубине колодца. Он встал. Его движения были бесшумными, плавными, с той же неестественной, хищной грацией, которую она смутно уловила в баре, но теперь она была явной, неприкрытой. Он подошел к ней, не спеша. Она не отступила. Он остановился в сантиметре от нее. Она чувствовала исходящий от него холод, как от открытой дверцы морозильника. Он поднял руку и кончиками пальцев коснулся ее виска, провел линию по щеке к подбородку. Его прикосновение было ледяным, но там, где кожа касалась ее кожи, вспыхивало противоречивое, невыносимое тепло. Не он был холодным — он вытягивал тепло из нее, и это создавало пожар. — Ты вся в шрамах, — прошептал он, и его взгляд скользил по ее лицу, шее, открытым плечам, как будто он видел не кожу, а невидимые миру рубцы на душе. — Вина. Страх. Ярость. Они написаны на тебе, как медицинская карта. — А ты? — Выдохнула она, ее собственные руки поднялись и уперлись ладонями в его грудь. Рубашка была тонкой, под ней она чувствовала твердую, неподвижную поверхность, лишенную привычного ритма сердца. — На тебе ничего не написано. Ты как чистая страница. Или как страница, с которой все слова соскребли. Впервые на его лице появилось что-то, кроме спокойствия. Что-то вроде боли. Или голода. — Соскребли, — повторил он. — Да. Остался только пергамент. Холодный и пустой. Его рука скользнула ей за шею, пальцы вплелись в волосы у основания черепа. Холод проник сквозь волосы к коже, заставил ее вздрогнуть. Но это была не дрожь отвращения. Это был спазм ожидания. Он наклонился. Его губы коснулись ее шеи, чуть ниже уха. Они тоже были холодными. Она вскрикнула, не от боли, а от шока контраста. Ее руки сжали складки его рубашки, тело выгнулось навстречу, словно пытаясь отдать все свое тепло, всю свою жизнь этому ледяному существу, чтобы растопить его. Но он не таял. Он впитывал. Его губы, его язык были холодными, но там, где они касались, ее кожа горела. Он двигался медленно, методично, как будто составлял карту ее реакций. Спустился к ключице, к вырезу сорочки. Холодный металл пуговицы на его рубашке касался ее обнаженной кожи. Она сама дернула за подол своей сорочки, стянула ее через голову и бросила на пол. Теперь она была полностью обнажена перед ним в зеленоватом свете лампы. Он отступил на шаг, чтобы посмотреть. Его взгляд не был похотливым. Он был… оценивающим. Восхищенным? Нет. Заинтересованным. Как ученый перед редким образцом. — Ты хочешь видеть мои шрамы? — Прошептала она, и в голосе прозвучал вызов. — Вот они. Все. А где твои? Он не ответил. Он снял рубашку одним резким движением. Его тело было совершенным. Слишком совершенным. Каждая мышца была обозначена с античной точностью, кожа — безупречно гладкой и матово-белой, без единой родинки, царапины, следов жизни. Это было тело статуи. Красивой, мертвой, вечной. Никаких шрамов. Это зрелище испугало ее больше, чем что-либо еще. Она шагнула к нему и ударила его ладонью в грудь. — Лжец! — крикнула она. — У всех есть шрамы! Он поймал ее запястье, и его хватка была как стальной обруч, холодный и неумолимый. Но он не причинил боли. — Мои шрамы внутри, Изабелла, — сказал он тихо. — Они выжгли все внешнее. Он притянул ее к себе. Тело к телу. Ее горячее, живое, дышащее — к его холодному, замершему, каменному. Контраст был настолько острым, что у нее перехватило дыхание. Он наклонился и поймал ее губы своими. Поцелуй не был нежным. Он был захватом. Вторжением. Он пробовал ее, изучал вкус, и она отвечала тем же, пока он кусал ее губу до крови. Металлический, медный привкус заполнил ее рот и этот вкус взбудоражил ее еще больше. Он поднял ее, как перышко, и посадил на холодную поверхность стола, смахнув на пол бумаги и инструменты. Звон упавшего металла прозвучал в тишине, как выстрел. Он стоял между ее колен, его руки скользили по ее бокам, бедрам, оставляя за собой ледяные дорожки, которые ее тело немедленно пыталось сжечь своим теплом. Все произошло в считанные секунды. Звук бляшки ремня, упавших брюк и он вошел в нее, а она вскрикнула. От боли? Нет. От абсолютного, невыносимого противоречия. Он был холодным внутри нее, ледяным клинком, а она горела вокруг него, как от лихорадки. Каждое движение было борьбой температур, битвой между жизнью и тем, что было за ее гранью. Он смотрел ей в глаза, и его темные глубины, казалось, затягивали ее. В них не было страсти в человеческом понимании. Был голод. Было одиночество, такое глубокое, что оно превращалось в черную дыру. И было бесконечное, печальное удивление тем теплом, которое она ему дарила. Она обвила его ногами, впилась ногтями в спину, пытаясь оставить на этой безупречной коже следы, доказательства того, что она здесь, что она реальна. Но ее ногти скользили, не оставляя и царапины. — Дай мне что-нибудь, — прошептала она в его шею, пытаясь двигаться ему навстречу его бедрам, пытаясь слиться, преодолеть эту проклятую разницу. — Дай мне свою боль. Дай мне свой холод. Я вынесу. Я все вынесу. Он издал звук, похожий на стон, но лишенный человеческой теплоты. Это был звук ломающегося льда. Его движения стали резче, отчаяннее. Холод внутри нее растекался, проникал в самые глубины, и ее собственный огонь, вместо того чтобы угаснуть, разгорался в ответ, пытаясь сжечь эту ледяную пустыню в нем. В пиковый момент, когда волна накатила на нее, слепая и всесокрушающая, она зажмурилась. А когда открыла — увидела их отражение в стеклянной дверце книжного шкафа напротив. Она увидела себя: запрокинутое лицо, разметавшиеся волосы, тело, обвившее его в экстазе. И увидела его. Его лицо, прижатое к ее шее. И в темных глубинах его глаз, отражавших свет лампы, пылало два ярко-золотых, чисто-хищных, нечеловеческих огонька. Как глаза зверя в ночи. Она проснулась. Резко, с судорожным вздохом, как будто вынырнула из ледяной воды. Она сидела на кровати в своей душной, темной квартире. Сердце колотилось, вырываясь из груди. Кожа была покрыта липким холодным потом, а между ног еще пульсировало и отдавало влагой. Она дрожала. Обхватила себя руками, но они были холодными. Она потянулась к прикроватной тумбочке, нащупала пачку сигарет и зажигалку. Руки тряслись так, что с третьей попытки ей удалось прикурить. Она затянулась, и едкий дым заполнил легкие, заставив закашляться. Это был реальный, грубый, живой вкус. Она включила лампу. Слабый желтый свет залил знакомую убогую обстановку. Никаких книжных шкафов. Никаких скальпелей. Она была одна. Но ощущение было таким живым, таким физическим, что она не могла списать его на простое сновидение. Это было посещение. Предупреждение. Или искушение. Она посмотрела на часы. Четыре утра. До смены еще далеко. До разговора с Элис — целая вечность. До следующей возможной встречи с ним — неизвестно сколько. Белла затушила сигарету, погасила свет и уткнулась лицом в подушку, все еще чувствуя на своей коже ледяное прикосновение его пальцев и жгучее пламя, которое оно разжигало. Сон не принес покоя. Он обострил голод, о котором она раньше не подозревала. Руки вдруг заскользили по груди сжимая до боли, по плоскому животу и задерживаясь между ног на несколько секунд, а полет фантазии представлял, как он, как мистер Каллен сейчас выйдет в эту комнату и возьмет ее, доведя до трясучки. Она поднялась, и голова густо заныла — эхо вчерашних возлияний и бессонной ночи. Движения были медленными, механическими. Душ не смыл ощущения. Одежда — простой свитер и юбка, казалась чуждой на теле. Она договорилась встретиться с Элис в маленькой кофейне недалеко от своей квартиры. Место было выбрано не случайно — оно было ярким, шумным, залитым дневным светом. Полная противоположность зеленоватому мраку того кабинета. Противоположность бару «Полуночник». Здесь пахло жжеными зернами, горячим молоком и громкими разговорами. Жизнь кипела на поверхности, не предлагая заглянуть вглубь. Элис уже сидела за столиком у окна, кутаясь в легкий плащ, хотя в кофейне было душно. Она увидела Беллу и не улыбнулась. Ее большие, слишком внимательные глаза сразу же сузились, просканировав подругу с ног до головы. — Ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик, а потом дал задний ход, — констатировала Элис, когда Белла опустилась на стул напротив. — Спасибо. Ты, как всегда, деликатна, — буркнула Белла, поймав взгляд официантки и показав на чашку. Просто черного. Крепкого. — Он пришел? — Спросила Элис без предисловий. Белла кивнула. — И? — И он был… странным. Спокойным до неестественности. Смотрел так, будто видел меня насквозь. Я ему даже не успела ничего сказать, а он уже... — Некоторые люди умеют считывать все с лица, с позы. Особенно если у них самих ничего за душой нет — им легче разглядывать чужие души. Что он говорил? Белла пересказала диалог, опуская самые личные моменты. Упоминание отца Чарли заставило Элис нахмуриться. — Значит, связь есть. Старые друзья. Это либо хорошо, либо очень плохо. Он представился? Чем занимается? — Да. Карлайл Каллен. Сказал, что он… преподаватель. Что-то связанное с медициной, в университете. Элис замерла с чашкой в руке. Ее глаза стали острыми, цепкими. — Карлайл Каллен? Преподаватель медицины? — Ты что-то знаешь? — Сердце Беллы упало. — Мне говорила о нем тети Кэрри. Она бухгалтер в университете. Она просто описал тип: высокий, очень светлый, держится особняком, выглядит… не от мира сего. А потом сразу сказала: «Доктор Каллен». Сказала, про него ходят слухи. — Какие слухи? — Голос Беллы стал тише. — Что он работает там, кажется, вечно. С послевоенных времен точно. А выглядит — ей-богу, Белл — лет на тридцать. Говорят, у него какая-то редкая болезнь или феноменальная генетика. Он никогда не ходит на факультетские обеды. Никто не видел, чтобы он вообще ел. Тетя говорит, в его кабинете идеальная чистота, нет ни крошек, ни чашек из-под кофе. Только портсигар, книги, приборы и бутылка виски. — Может, он просто очень аккуратный, — слабо возразила Белла, но в памяти всплыло совершенное, лишенное следов жизни тело из сна. — Может. А еще была история с аварией. Он вытащил людей из почти горящей машины, которую потом еле разобрали аварийщики. Сказал, что дверь была уже погнута. Но свидетели клянутся, что он почти вырвал ее. Элис сделала паузу, давая информации улечься. — И это еще не все. У него есть семья. Сестра. Эсми Платт. Богатая, строгая, владеет галереей. И сын у нее, Эдвард. Тетя Кэрри слышала уже от других, что этот Эдвард… крутится в сомнительных финансовых делах. Что мамочка покрывает его делишки, а дядя-доктор делает вид, что ничего не замечает. Живет в своем мире принципов. Имя «Эдвард» ударило по Белле. Сеть сплетен и слухов внезапно сплелась с ее собственной жизнью в один мерзкий, липкий клубок. Ее брат. Его долги. Темный мир отмывания денег. И вот теперь — племянник загадочного доктора Каллена, который, судя по всему, был частью этого мира. — Боже правый, — выдохнула она, и в голосе прозвучал настоящий ужас. — Что? Ты что-то поняла? — Мой брат, Элиот… его долги. Его «партнеры»… — Белла не могла выговорить это вслух. Связь была слишком чудовищной, чтобы быть случайностью. Карлайл появляется в ее жизни, а из тени его же семьи возникает призрак ее самого страшного поступка. Элис схватила ее руку через стол. Ее пальцы были теплыми и цепкими. — Слушай меня. Это не совпадение. Это слишком пахнет судьбой, причем проклятой. Твой Холодный Отшельник стоит на развилке. С одной стороны — его собственные принципы и одиночество. С другой — его семья, замешанная в том дерьме, в котором увяз твой брат. И ты, со своим грузом, идешь прямо к нему. Карты показывали выбор. Он здесь. Между долгом прошлого и… чем он для тебя? Надеждой? Или новой ловушкой? Белла не могла ответить. Кофе остыл. Шум кофейни превратился в отдаленный гул. Она чувствовала, как стены смыкаются. Карлайл был уже не просто странным красивым мужчиной, загадкой. Он был узлом, в котором сплелись нити ее прошлого, его прошлого и какого-то темного, опасного настоящего, олицетворенного его племянником. Они вышли на улицу. Холодный ветер обжег лицо. — Что ты будешь делать? — Спросила Элис. — Я не знаю, — это была правда. — Но отступить сейчас… кажется, уже поздно. Элис кивнула, ее лицо было серьезным. — Тогда держи глаза открытыми. И помни: цена в этой истории будет не денежной. Она будет другой. Ты входишь в игру, где ставки — это души. Или то, что от них осталось. Она ушла. Белла осталась одна на тротуаре, кутая руки в рукава. Она достала сигарету. Зажигалка сработала с третьей попытки. Она затянулась, и едкий дым на секунду перебил вкус страха во рту. Путь домой занял у Беллы больше часа, хотя до ее квартиры было всего двадцать минут пешком. Она шла медленно, почти брела, чувствуя, как каждая кость в ее теле ноет от усталости, которую не мог объяснить ни сон, ни алкоголь. Это была усталость души. Та тяжесть, что накапливалась месяцами и теперь, после разговора с Элис, обрела конкретные, пугающие очертания. Она поднялась по темной, пахнущей плесенью и тмином лестнице в свою квартиру. Дверь закрылась за ней с глухим щелчком, отрезав от внешнего мира. Тишина здесь была иной, чем в том сне. Она была пустой, одинокой, а не заряженной тихим гулом чужого присутствия. Она бросила сумку на пол, прошла в кухню и открыла верхний шкафчик. Бутылка бурбона стояла там, где она ее оставила, наполовину полная. Янтарная жидкость подозрительно поблескивала в свете, падавшем из окна. Она взяла тяжелый граненый стакан, не стала мыть его, просто налила два пальца. Потом подумала и долила еще. Она стояла у окна, глядя на грязный задний двор и пожарную лестницу на соседнем здании, и пила. Алкоголь жег горло, спускался в желудок горячим комом и начинал растекаться по телу, на мгновение создавая иллюзию тепла. Но иллюзия быстро рассеивалась, оставляя после себя только знакомую горечь и осознание, что ничто внутри не изменилось. Мысли кружились, натыкаясь друг на друга. Карлайл. Его холод. Его знание о Чарли. Его семья. Эсми. Эдвард. И ее брат, Элиот, чей призрак теперь встал из небытия и протянул ледяную руку прямо к этой новой, опасной развилке. Она допила стакан и налила еще. На этот раз она уже не искала тепла. Она искала забвения. Хотела, чтобы спирт растворил этот липкий клубок страха, стыда и странного, неутолимого влечения. Но чем больше она пила, тем яснее становились образы. Нечеткие черты Карлайла в баре. Его спокойный голос. А потом — резкая, болезненная яркость сна. Его руки. Его губы. Его глаза, вспыхнувшие золотым огнем. Она с силой поставила стакан на стол. Рука дрогнула, и часть жидкости расплескалась, образовав липкую лужу на дереве. Она смотрела на эту лужу, и ей стало противно. Противно от себя, от своей слабости, от этой вечной попытки убежать в бутылку. Она вытерла лужу ладонью, потом вымыла руки под краном, но чувство липкости осталось. Ей нужно было выйти. Вынести мусор. Сделать что-то нормальное, бытовое. Просто чтобы доказать, что она еще может функционировать. Она собрала пустую бутылку из-под бурбона, смятые пачки сигарет, обертки. Засунула все в полиэтиленовый пакет, накинула на плечи старый кардиган поверх домашней одежды и вышла в подъезд. Там было темно. Лампочка на площадке второго этажа давно перегорела, и домовладелец не торопился ее менять. Белла привыкла к этому полумраку. Она спустилась на несколько ступенек вниз, к мусоропроводу, который находился в небольшом углублении, почти нише, между первым и вторым этажом. Именно там, в самой тени, где пахло сыростью и гниющими отходами, она его и увидела. Он стоял, прислонившись к стене, сложив руки на груди. Он не курил, не смотрел на часы. Просто ждал. Высокий, в длинном темном плаще хорошего покроя, который даже в этом полумраке выглядел дорого. Его лицо было обращено к ней, и хотя черты тонули в тени, она почувствовала на себе тяжесть его взгляда. Белла замерла на ступеньке, пальцы судорожно сжали ручку пакета. Сердце, уже успокоившееся после алкоголя, снова забилось, учащенно и гулко, отдаваясь в висках. Все ее инстинкты, выточенные жизнью в не самых безопасных районах, закричали об опасности. Но это была не та простая, уличная опасность. Это было что-то другое. Холодное. Расчетливое. — Мисс Свон, — произнес он. Голос был ровным, бархатистым, вежливым до бесчувствия. В нем не было угрозы. И от этого становилось еще страшнее. Он сделал шаг вперед, и свет из приоткрытой двери на первом этаже упал на его лицо. Он был молод. Очень молод и почти болезненно красив. Но красота эта была холодной, отполированной, как лед на граните. Его волосы были темными, аккуратно зачесанными, а глаза… глаза были цвета охры, но такими старыми и глубокими, что казалось, в них можно утонуть. В них не было ничего от молодости его лица. — Вы меня испугали, — сказала Белла, и ее собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине подъезда. — Прошу прощения, — он слегка склонил голову. Жест был исполнен монерно, но в нем не было ни капли искреннего сожаления. — Я не хотел вас тревожить. Меня зовут Эдвард Мейсон. Он не протянул руку. Она тоже не собиралась ее пожимать. Пакет с мусором в ее руках был жалкой, но хоть какой-то преградой. — Что вам нужно, мистер Мейсон? Я вас не знаю. — Прямо — нет. Но мы связаны, так или иначе. Через вашего покойного брата. Элиота. Холод, более пронзительный, чем от любого сквозняка, пробежал по ее спине. Алкогольное тепло испарилось мгновенно. — Что вы хотите сказать? — Ее губы едва слушались. — Я представляю интересы консорциума, с которым у мистера Свона были… неоконченные финансовые отношения. Его безвременный уход оставил некоторые вопросы открытыми. — У моего брата не было ничего. Ни денег, ни имущества. Он все проиграл. Вы это должны знать лучше, чем кто-либо. — Она старалась, чтобы голос звучал твердо, но он предательски дрожал. Эдвард позволил себе крошечную, беззубую улыбку. Она не добралась до его глаз. — Речь не всегда идет о материальных активах. Иногда это информация. Связи. Обязательства, которые переходят по наследству. Мы просто хотели убедиться, что вы… осведомлены о ситуации. И что вы не собираетесь усугублять ее, вступая в новые, неосторожные связи. Тут он сделал паузу и посмотрел на нее так пристально, что Белле показалось, будто он читает каждую ее мысль, видит каждый ее сон. — Я слышал, вы познакомились с моим дядей. Доктором Калленом. Мир сузился до этой грязной лестничной клетки, до этого красивого, холодного лица, до имени, которое прозвучало как приговор. — Вашим дядей? — Прошептала она. — Да. Доктор Каллен — мой родственник. Человек редкой принципиальности и… отрешенности. Он живет в своем мире. Мире книг, идей, врачевания. Он плохо разбирается в реалиях нашего, более грубого мира. И его легко ранить. Особенно если кто-то попытается приблизиться к нему с… скрытыми мотивами. Или с багажом проблем, которые могут привлечь ненужное внимание. Теперь все стало на свои места. Это не было случайностью. Это был визит с очень конкретной целью. Ее брат, ее долг, ее вина — все это было известно. И теперь это использовали как рычаг, чтобы отдалить ее от Карлайла. Или чтобы отдалить Карлайла от нее. — Я не представляю для доктора Каллена никакой опасности, — сказала она, и в голосе прозвучала та самая сталь, которая когда-то заставила ее поднять револьвер. — Мы просто случайно встретились. Он был другом моего отца. — Случайности — это то, во что мой дядя, как идеалист, еще верит, — мягко парировал Эдвард. — Я же предпочитаю верить в закон причин и следствий. Ваше прошлое, мисс Свон, — это причина. Его интерес к вам, пока лишь любопытство, может стать следствием. Не самым приятным для него. Я забочусь о его благополучии. И советую вам подумать о своем. Старые долги лучше урегулировать, не заводя новых, гораздо более сложных обязательств. Не правда ли? Он не стал ждать ответа. Сделав еще один легкий, почти придворный кивок, он развернулся и пошел вниз по лестнице. Его шаги не звенели по бетону. Они были почти бесшумными. Он растворился в темноте первого этажа, а потом щелкнула внешняя дверь. Белла стояла, не двигаясь, сжимая в онемевших пальцах пакет с мусором. Потом ее вдруг затрясло. Мелкая, неконтролируемая дрожь, от которой стучали зубы. Она бросила пакет в открытую дверцу мусоропровода и, почти бегом, поднялась обратно в свою квартиру. Заперла дверь на все замки, прислонилась к ней спиной и скатилась на пол. Ее дыхание было частым и прерывистым. В ушах звенело. Эдвард Мейсон. Племянник Карлайла. Человек из того самого мира, который погубил Элиота. И он пришел предупредить ее. Нет, не предупредить. Пригрозить. Угроза была изощренной: отойди от Карлайла, или твои старые грехи накроют и его тоже. Самое ужасное было то, что в его словах была своя, кривая правда. Она была опасностью. Она принесла с собой тень насилия и смерти. И Карлайл с его тихим кабинетом, принципами и вечным одиночеством… да, он мог пострадать. Не от нее самой. Но от того мира, что за ней тянулся. И что теперь? Отступить? Перестать ходить на работу в «Полуночник»? Избегать его? После того сна, после той странной, магнитной связи, что она почувствовала? Она поднялась с пола, подошла к столу. Рядом с пустой бутылкой бурбона лежала ее сумочка. Она порылась в ней и вытащила не мятую визитку. Простой белый картон. «Д-р Карлайл Каллен. Кафедра биохимии и молекулярной медицины. Университет Чикаго. Номер внутреннего телефона». Он оставил ее тогда, под бокалом, вместе со слишком крупной купюрой. Молча. Без напоминаний. Просто на случай. Она взяла визитку. Бумага была гладкой, холодной. Как его кожа во сне. Она провела по ней подушечкой большого пальца. Страх говорил: выбрось. Выкинь. Забудь. Запрись. Спасай себя. Что-то другое, более глубокое и упрямое, шептало: он оставил тебе путь. Один-единственный путь к себе. Зная, кто ты. Зная твоего отца. Может, он знал и о твоем брате? Может, он видел все это? А племянник… Эдвард… он пришел, потому что испугался. Испугался того, что может произойти, если она и Карлайл сойдутся. Значит, в этой связи есть сила. Сила, которая пугает таких, как Эдвард. Белла подошла к телефону на стене на кухне. Старый, черный, с диском для набора. Она вставила палец в отверстие с цифрой «3» — первая цифра университетского номера. И остановилась. Она смотрела на визитку, потом на телефон. Ее сердце бешено колотилось. Это был не просто звонок. Это был прыжок. Прыжок в неизвестность. Она глубоко вдохнула. Запах бурбона, пыли и своего собственного страха заполнил ноздри. Затем она решительно провернула диск до упора. Раз. Другой цифры. Еще раз. Гудки в трубке казались невероятно громкими в тишине кухни. Каждый — это отдельная вечность, в течение которой Белла могла передумать, бросить трубку, оборвать эту безумную связь, пока не поздно. Она чувствовала, как ладонь, сжимающая пластиковый корпус телефона, становится влажной. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. После четвертого гудка послышался щелчок, и гудки оборвались. В трубке воцарилась тишина — не та, что была до этого, а плотная, ожидающая. Потом голос. — Кафедра биохимии. Доктор Каллен. Чем могу быть полезен? Его голос был ровным, профессиональным, таким же, каким она его запомнила, но без той бархатистой глубины, которая появлялась в полумраке бара. Здесь он звучал отстраненно и четко, как лектор перед аудиторией. Белла поперхнулась. Слова застряли в горле комком. Она не продумала, что скажет. Она просто набрала номер, повинуясь слепому импульсу. — Чем могу быть полезен? — Повторил он, и в его тоне появилась легкая, едва уловимая нотка нетерпения или усталости. Возможно, он ожидал звонка коллеги или секретаря. — Доктор Каллен, — наконец выдавила она. Голос прозвучал хрипло, чужо. — Это… это Изабелла Свон. На той стороне провода воцарилась пауза. Не долгая, но достаточно ощутимая, чтобы Белла успела подумать, что совершила ужасную ошибку. Он, наверное, даже не помнит ее. Почему должен помнить? Одна случайная встреча в баре. — Белла, — произнес он, и профессиональная холодность в его голосе растаяла, уступив место чему-то более мягкому, узнающему. — Здравствуйте. Я… не ожидал вашего звонка. Он не сказал «рад вас слышать». Он сказал «не ожидал». Это было честно. — Я знаю. Простите, что беспокою вас на работе. — Она замолчала, не зная, как продолжать. Она не могла сказать: «Мне приснился про вас жаркий сон, а потом ваш племянник пригрозил мне в подъезде». — Я… мне нужно было… я хотела спросить. — Спросить? — Он мягко подтолкнул ее. В его голосе не было давления, только терпеливое внимание. — Вы тогда сказали… что мой отец вами гордился. — Она выдохнула, цепляясь за эту соломинку. — А он… он говорил что-нибудь обо мне? Конкретно? Еще одна пауза. Она услышала легкий шум на том конце провода — возможно, он отодвинул стул или положил ручку. — Говорил, — ответил Карлайл наконец. Его голос стал тише, как будто он опустился в кресло или отвернулся от двери. — Он говорил, что вы упрямы. Что у вас доброе сердце, но вы не позволяете этому сердцу управлять вами. Что вы всегда брали на себя слишком много ответственности. Особенно после того, как… ваша мать уехала, а он не смог быть рядом так, как хотел. Он сожалел об этом. Слова ударили Беллу с неожиданной силой. Они были правдой. Голой, неприкрытой правдой о ней и о Чарли. Такой, которую она сама себе никогда не формулировала. И то, что это говорил Карлайл, голосом, полным не осуждения, а простого понимания, заставило что-то дрогнуть внутри. Комок подступил к горлу. — Он так и не узнал, — прошептала она в трубку, почти не осознавая, что говорит вслух. — Насколько это… ответственность… может завести. Молчание на том конце провода стало густым, тяжелым. Он понял. Конечно, понял. Он ведь видел ее в баре. Читал по ней, как по открытой книге. — Иногда, — сказал Карлайл очень медленно, обдумывая каждое слово, — мы берем на себя ответственность не только за свои поступки, но и за поступки других. Потому что кажется, что больше некому. Потому что мы любим. Или потому, что ненавидим мысль о том, что кто-то еще пострадает. Это не делает поступок правильным. Но делает его… человеческим. Он говорил не абстрактно. Он говорил с ней. С ней, которая застрелила собственного брата. И в его словах не было ни прощения, ни осуждения. Было понимание той страшной цены, которую иногда приходится платить. — Я встретила сегодня одного человека, — сорвалось у нее. Она не планировала говорить об Эдварде, но слова вышли сами. — Он назвался Эдвардом Мейсоном. Сказал, что он ваш племянник. На этот раз тишина в трубке стала ледяной. Она длилась так долго, что Белла подумала, не оборвалась ли связь. — Эдвард, — наконец произнес Карлайл. Его голос изменился. В нем появилась какая-то новая, жесткая нота. Не злость. Предвидение. Разочарование. — Что он вам сказал? — Что я должна быть осторожна с новыми знакомствами. Чтобы мои… старые долги… не потревожили ваше спокойствие. Карлайл тихо, но выразительно выдохнул. Это был звук человека, который понял, что худшие его опасения начинают сбываться. — Прошу вас, проигнорируйте его, — сказал он твердо. — Эдвард… имеет обыкновение преувеличивать свою осведомленность и свое влияние. Он мой родственник, но его жизнь и его интересы далеки от моих. И он не имеет права говорить от моего имени или диктовать, с кем мне общаться. — Но он прав, — тихо сказала Белла. Она закрыла глаза, прислонившись лбом к прохладной стене рядом с телефоном. — Я несу с собой проблемы. Вы не должны… — Должен или не должен — это мое решение, Белла, — перебил он ее. Впервые его голос прозвучал не просто мягко, а с оттенком силы, почти повелительно. — И я его уже принял. В ту ночь в «Полуночнике». Если вас что-то беспокоит, если Эдвард или кто-либо еще попытается вас запугать или причинить вам неудобства, вы должны сказать мне. Немедленно. Его слова были не предложением помощи. Они были инструкцией. Обещанием защиты. От его собственной семьи. Это было так неожиданно, так… сильно, что у Беллы перехватило дыхание. — Зачем? — Выдохнула она. — Вы меня почти не знаете. На том конце провода снова наступила тишина. Потом он сказал так тихо, что ей пришлось прижать трубку к уху: — Я знаю достаточно. Я знаю Чарли Свона. И я вижу его дочь. Этого пока достаточно для меня. А для вас? Это был вопрос. Настоящий вопрос. Он спрашивал не о фактах. Он спрашивал о доверии. О том, готова ли она принять его странную, холодную заботу, зная, что за ней стоит что-то необъяснимое и, возможно, опасное. Белла посмотрела на визитку в своей дрожащей руке. На четкие буквы его имени. Она думала о сне. О холоде, который был и ужасен, и притягателен. О его глазах в баре, видевших ее насквозь и не отвернувшихся. О его племяннике, который испугался их простого телефонного разговора. — Для меня… тоже, — прошептала она. Он слышал. Он все слышал. — Хорошо, — просто сказал Карлайл. Его голос снова стал спокойным, деловым, но в нем появилась какая-то новая, едва уловимая теплота. Как луч солнца на ледяной сосульке. — Я заканчиваю здесь через час. У меня есть планы на вечер, но они гибкие. Вы будете на работе? — Нет. Я… я взяла выходной. — Тогда, возможно, я мог бы заехать к вам. Ненадолго. Чтобы поговорить. Без… посторонних ушей. Если, конечно, вам это удобно. Он предлагал прийти. К ней. В ее убогую квартиру с пустой бутылкой на столе и призраком брата в каждом углу. Страх снова сжал ее горло. Он увидит все. Увидит, как она живет. Увидит ее бедность, ее отчаяние, ее слабость. Но другой голос внутри, тот, что заставил ее набрать номер, сказал: Пусть увидит. Пусть увидит все. И тогда решит. — Да, — сказала она, удивившись твердости собственного голоса. — Мне удобно. Я буду дома. Она продиктовала ему адрес. Он повторил его, без запинки, один раз. Словно вбивал себе в память. — Через полтора часа, — сказал он. — До скорого, Белла. — До скорого. Она положила трубку. Тишина в квартире теперь казалась иной. Она была наполнена ожиданием. Заряжена им, как воздух перед грозой. Белла отшатнулась от стены и посмотрела вокруг. На грязную посуду в раковине. На смятую пачку сигарет на столе. На пустую бутылку. Полтора часа. Она вдруг пришла в движение. Быстро, почти лихорадочно. Она схватила бутылку и выбросила ее в мусорное ведро. Помыла единственный стакан. Вытерла стол. Заправила постель. Пропылесосила коврик. Она не пыталась сделать квартиру красивой — это было невозможно. Она пыталась убрать следы своего распада. Следы того, кем она была последние месяцы. Ей нужно было показать ему не опрятный дом, а хотя бы намек на то, что она еще не окончательно сдалась. Потом она приняла душ, второй за сегодня, с жесткой мочалкой, как будто могла счистить с кожи и липкий страх, и остатки сна, и запах бурбона. Она надела чистую, простую одежду — темные брюки и светлую блузку. Не стала краситься. Только слегка подвела глаза, чтобы они не казались такими уставшими. Готовясь, она думала о его племяннике. Об угрозе, которая теперь висела между ними не как абстракция, а как реальный человек по имени Эдвард. Карлайл знал о нем. И, судя по его реакции, не одобрял. Значит, в его собственной семье были расколы. Значит, он не был единым целым с этим темным миром, в котором вращался Эдвард. Это давало слабую, призрачную надежду. Ровно через полтора часа в дверь постучали. Не звонок — его давно сломал предыдущий жилец, а три четких, негромких удара. Уверенных, но не настойчивых. Белла глубоко вдохнула, поправила блузку и пошла открывать. Ее ладони были ледяными. Сердце бешено колотилось. Она открыла дверь. Он стоял на темной площадке, залитый светом из ее квартиры. Он был в том же твидовом пиджаке, но без пальто. В руках он держал не цветы и не вино, а небольшую, старую книгу в кожаном переплете. — Здравствуйте, Белла, — сказал Карлайл. Его глаза встретились с ее глазами, и в них не было ни любопытства, ни оценки ее жилища. Было просто внимание. Полное и безраздельное внимание к ней. — Можно войти? Она отступила, пропуская его. — Да, конечно. Проходите. Он переступил порог, и странная, прохладная аура, которую она помнила по бару и по сну, вошла вместе с ним, смешавшись с запахом дешевого освежителя воздуха и старого дерева. Он огляделся, и его взгляд скользнул по комнате, но не задержался на бедности обстановки. Он заметил книгу на подоконнике, чистую вазочку на столе, аккуратно сложенный плед на кресле. Он увидел порядок, который она навела. И кивнул, как будто это было единственное, что имело значение. — Я принес вам это, — он протянул книгу. — Чарли как-то обмолвился, что вы в детстве любили старые сказки. Это сборник северных легенд. Довольно мрачных, надо сказать. Но в них есть… правда. Она взяла книгу. Кожа переплета была гладкой и прохладной. Как его руки. — Спасибо. Это… неожиданно. — Я подумал, что лучше книги, чем пустые слова, — он стоял посреди комнаты, не решаясь сесть без приглашения, слишком большой, слишком иной для этого маленького пространства. — Могу я? — Да, пожалуйста, — она указала на единственное приличное кресло. Сама села на край дивана, сжимая книгу в руках. Он сел, выпрямившись, положив руки на колени. Он не суетился, не искал темы для разговора. Он просто ждал, давая ей понять, что он здесь ради нее. Чтобы слушать.