3 глава. Smoke Gets in Your Eyes

Тишина в комнате была густой, тяжелой, как влажный летний воздух перед грозой. Она звенела в ушах Беллы, заглушая отдаленный городской гул. Карлайл сидел в кресле, и его неподвижность была не деревянной, а скорее… собранной. Как у хищника, который может просидеть в засаде часами, не шелохнувшись, но каждое его волокно напряжено и готово к движению. Его глаза, на этот раз темные в свете ее настольной лампы, не покидали ее лица, но в них не было ни оценки, ни давления. Был лишь спокойный, неотрывный интерес. Это она в конце концов не выдержала. Слишком человеческая, слишком нервная, слишком наполненная грубыми, земными потребностями вроде необходимости что-то сказать или сделать. — Я… могу предложить вам чай. Или кофе, — выпалила она, вскакивая с дивана. Книга в ее руках была единственным якорем. — У меня есть и то, и другое. Не самый лучший сорт, но… Он медленно, почти незаметно покачал головой. Движение было таким плавным, что казалось, будто не он двигается, а мир слегка смещается вокруг него. — Благодарю, но нет, — его голос прозвучал мягко, но с той же окончательностью, с какой он отказался бы от предложенного яда. — Я… не пью чай. По вечерам. Это плохо сказывается на моем… пищеварении. Он произнес это без тени смущения, просто как медицинский факт. И так же легко перевел взгляд на книгу в ее руках. — Надеюсь, сборник не разочарует. Легенды Севера суровы. В них нет ни волшебных фей, ни говорящих зверей. Только судьба, которую не обманешь даже ценой жизни. — Он слегка наклонил голову, изучая ее реакцию. — Впрочем, возможно, именно поэтому они кажутся более честными, чем сказки. Белла прижала книгу к груди. Кожаный переплет был прохладным. — Я не боюсь суровости, — сказала она, и это была правда. Ее собственная жизнь последние годы мало походила на сказку. — Я знаю, — ответил он просто. И снова это «знаю» прозвучало не как похвальба, а как простая констатация увиденного. Он видел ее в баре. Он слышал о ее брате от Эдварда. Он знал ее отца. Да, он мог это знать. Чтобы разрядить напряжение, он обвел взглядом комнату. Его взгляд скользнул по потрескавшемуся подоконнику, по дешевому книжному шкафу, заполненному потрепанными романами и одиноким томиком Хемингуэя — подарком Чарли на восемнадцатилетие. Он задержался на нем на секунду. — Прощай, оружие, — произнес Карлайл. — Суровый выбор для молодой девушки. — Отец считал, что Хемингуэй учит достоинству, — парировала Белла. — Даже в проигрыше. — Ваш отец был мудр, — кивнул Карлайл. — Хемингуэй понимал природу потери. И природу стойкости, которая приходит после. — Он снова посмотрел на нее. — А вы? Что вы думаете о потерях, Белла? Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Он задал его не как психолог, копающий в ране. А как… коллега. Как существо, которое само знакомо с этим понятием на интимном уровне. — Я думаю, что они остаются с тобой, — тихо сказала она, опускаясь обратно на диван. Она не смотрела на него. Смотрела на свои руки, вцепившиеся в книгу. — Не как шрамы. Как… пустота внутри. Как отсутствие зуба, который все время пытаешься нащупать языком. И от этого пустота кажется еще больше. Он молчал. Когда она наконец подняла на него глаза, его лицо было серьезным, почти печальным. — Точно, — прошептал он. — Прекрасная и ужасная метафора. Отсутствие, которое становится самой ощутимой вещью в мире. Он откинулся на спинку кресла, и его взгляд ушел куда-то вдаль, сквозь стены ее квартиры, сквозь время. — Этот город, — заговорил он снова, и тон его изменился, стал более светским, отстраненным, — весь состоит из наслоений потерь и нового строительства. Вот, например, район, где находится ваш бар. Тридцать лет назад там была бойня. Потом — ирландские трущобы. Потом все снесли, построили фабрики. Фабрики разорились. Теперь там бары, мастерские и люди, которые пытаются забыть, что под асфальтом лежит старая костная мука. Чикаго умеет забывать. Он говорил так, как будто видел все эти превращения своими глазами. Не как читатель исторических книг, а как свидетель. В его голосе звучала глубокая, немыслимая усталость, смешанная с холодным любопытством ученого, наблюдающего за муравейником. Белла слушала, завороженная. Его слова создавали странную, гипнотическую картину. Ее собственная маленькая трагедия, трагедия Элиота, терялась на фоне этого векового пласта костей и асфальта. И в этом было что-то освобождающее. — Вы много знаете о городе, — заметила она. — Я много времени провожу, наблюдая, — уклонился он от прямого ответа. — Это становится привычкой. Замечать слои. В людях тоже. Он перевел взгляд на окно. За стеклом окончательно стемнело. Огни города зажглись, растянув по стеклу желтые и красные полосы. — Сидеть в четырех стенах в такой вечер — преступление, — произнес Карлайл неожиданно, и в его голосе впервые прозвучала легкая, почти озорная нота. Он повернулся к ней, и его глаза, поймав отражение неоновой вывески с улицы, на мгновение вспыхнули теплым янтарем. Иллюзия рассеялась так же быстро, как и возникла. — У меня есть машина. Не самое быстрое средство передвижения, но оно куда лучше, чем это кресло. Поедем кататься. Он не сказал «пойдем», не предложил ресторан. Он сказал «кататься». Это было предложение вырваться, двигаться, сменить декорации. — Куда? — Спросила Белла, чувствуя, как в груди что-то замирает в предвкушении. — Куда угодно. За город. Есть кинотеатр под открытым небом. Можно посмотреть полчаса какого-нибудь вестерна, можно просто слушать музыку и смотреть на звезды. Если, конечно, вы не боитесь, что ваш репутации барменши будет нанесен ущерб из-за поездки со странным доктором в сомнительное место. Он улыбнулся. Настоящей, легкой улыбкой, которая на секунду стерла с его лица печать вековой серьезности и сделала его просто красивым, привлекательным мужчиной. Мужчиной, который предлагает приключение. Мысль о том, чтобы остаться в этой душной квартире наедине со своими мыслями и страхами перед новым визитом Эдварда, была невыносима. Мысль о том, чтобы ехать с ним в ночь, в неизвестность, была пугающей. Но пугающей так, как бывает страшно перед прыжком с высоты — страшно и невыразимо маняще. — Мне нужно накинуть куртку, — сказала Белла, вставая. Решение было принято. Он кивнул, тоже поднимаясь. Его движения были по-прежнему плавными, но в них появилась какая-то новая, едва уловимая энергия. — Я буду ждать внизу. Он вышел, и тишина, которую он оставил после себя, была уже другой. Не давящей, а звенящей. Белла быстро накинула свой старый кожаный пиджак, проверила, есть ли в кармане пачка сигарет и зажигалка, и вышла, запирая дверь. Она спустилась по темной лестнице, и холодный ночной воздух ударил ей в лицо, пахнущий выхлопными газами, речной сыростью и свободой. И там, у тротуара, ждал он и его машина. «Кадиллак». Не новым, блестящим, кричащим о богатстве, а солидным, как старый, верный сторожевой пес. Модель конца сороковых, ранних пятидесятых — Белла не очень разбиралась. Он был темно-синего, почти черного цвета, и лак на его округлых крыльях и капоте отсвечивал тусклым блеском под уличным фонарем, поглощая свет, а не отражая его. Машина выглядела ухоженной, но не вылизанно-выставочной. На ней ездили. Много и, судя по уверенному, спокойному виду, с удовольствием. Карлайл стоял у пассажирской двери. Когда она спустилась, он открыл ее одним плавным движением. Скрипа не было. Только глухой, качественный щелчок защелки. — Прошу, — он жестом указал на темный салон. Белла скользнула на сиденье. Кожа салона была прохладной и слегка пахла, смесью замши, воска для дерева и… и того самого холодного, чистого запаха, что витал вокруг него самого. Запах, который она помнила из сна. Он закрыл за ней дверь, и звук был таким же основательным, как щелчок сейфового замка. Он прошел вокруг машины, сел за руль. Его движения были экономичными, лишенными суеты. Он вставил ключ в замок зажигания, повернул. Где-то в глубине машины, под длинным капотом, проснулся двигатель. Его звук был не рычащим, а глубоким, грудным, ворчливым — мощь, обернутая в бархат. Карлайл положил правую руку на шарообразтую ручку коробки передач, левую — на руль. И они тронулись. Он вел машину так же, как и делал все остальное — с абсолютной, безмятежной уверенностью. Он не сидел, вцепившись в руль, не нависал над ним. Он откинулся на спинку сиденья, его левая рука лежала на нижней дуге баранки, и лишь кончики длинных пальцев касались ее обода. Правая рука покоилась на его колене, лишь изредка переключая передачу или поправляя зеркало. Он смотрел на дорогу, но его взгляд был не напряженным всматриванием, а мягким, всеохватным наблюдением. Он видел все: пешехода, готовящегося шагнуть на переход за два квартала, кошку, мелькнувшую в переулке, светофор, который только-только переключился на желтый. И он реагировал на это не резкими движениями, а плавными, заранее просчитанными корректировками курса и скорости. Это было похоже на танец, где он знал все шаги наперед. Белла молча смотрела на него, украдкой. В свете проезжающих фонарей его профиль казался высеченным из гипса — прямой нос, твердый подбородок, высокий лоб. Но это была не статуя. Он протянул руку к приборной панели, нажал на кнопку радио. Циферблат подсветился мягким зеленым светом. Покрутил ручку настройки. Прошипел белый шум, промелькнули обрывки речи диктора, и вдруг — чистый, ясный звук саксофона. Джаз. Что-то медленное, меланхоличное и невероятно сложное. И Карлайл начал напевать. Тихо, почти неразборчиво, просто повторяя басовую линию мелодии. Его губы едва двигались. Он слегка покачивал головой в такт, и в этом простом, глупо-человеческом жесте было столько неожиданной, обезоруживающей естественности, что Белла не смогла сдержать улыбку. Он поймал ее взгляд в темноте салона. — Что? — Спросил он, и в его голосе снова мелькнула та самая легкая, озорная нота. — Ничего. Просто не ожидала, что вы… поете, напеваете. — У докторов тоже бывают свои мелкие слабости, — сказал он, и его глаза на секунду вернулись к дороге. — А вы? Есть слабости, о которых не пишут в досье? Он шутил. Доктор Каллен шутил. Мир перевернулся с ног на голову. — Только самые банальные, — ответила Белла, чувствуя, как скованность внутри нее начинает таять под звуки саксофона и мягкий гул двигателя. — Дешевые сигареты. Плохой бурбон. И привычка слишком поздно ложиться. — Привычка, которая нас сейчас и объединяет, — заметил он. Они выехали на широкий проспект, ведущий к окраинам города. Движение стало реже. Карлайл разогнался, и «Кадиллак» пошел ровнее, его двигатель запел низкую, уверенную ноту. Он опустил стекло со своей стороны. Ворвался ночной воздух, холодный и свежий, с запахом далеких полей и свободы. И тогда он сделал это. Не глядя, правой рукой он достал из внутреннего кармана пиджака серебряный портсигар. Левой рукой, все так же лишь кончиками пальцев лежащей на руле, он открыл его изящным щелчком. Внутри аккуратными рядами лежали белые сигареты без фильтра. — Уинстон, — сказал он, предлагая портсигар ей. — Не лучшая привычка, как я уже сказал. Но у этой марки… есть характер. Белла взяла одну сигарету. Ее пальцы коснулись холодного металла портсигара. Он вытащил одну себе, закрыл коробочку, убрал ее. Потом потянулся к зажигалке, встроенной в приборную панель. Щелчок, ровное пламя. Он поднес огонь сначала к ее сигарете. Она наклонилась, затянулась. Потом он прикурил сам. Движения были ритуальными, отточенными. Он затянулся и выдохнул дым в открытое окно. Он курил не так, как курила она — нервно, заглатывая дым. Он курил с видом знатока, наслаждаясь вкусом, растягивая удовольствие. Дым вился вокруг его головы, смешиваясь с потоком холодного воздуха, и на мгновение его черты стали размытыми, призрачными. — Иногда я думаю, — произнес он задумчиво, глядя на красную точку тлеющей сигареты, — что двадцатый век подарил миру три великие вещи. Антибиотики. Джаз. И… это. — Он пошевелил сигаретой. — Все остальное — суета и самообман. Белла рассмеялась. Искренне. Это был смех облегчения, удивления и странной радости. — И это говорит человек, посвятивший жизнь медицине? Ставить сигарету в один ряд с пенициллином? — Пенициллин лечит тела, — парировал он, и в его глазах мелькнула искорка. — Джаз и сигарета хоть ненадолго, но лечат душу. А без души, поверьте мне, тело — всего лишь сложный механизм, который рано или поздно сломается. Он говорил это с такой непоколебимой, печальной уверенностью, что смех на ее губах замер. Он снова посмотрел на дорогу, сделав еще одну затяжку. — Простите, — сказал он тише. — Я впадаю в философию. Вредная привычка номер два. — Нет, все в порядке, — быстро сказала Белла. — Это… интересно. Слушать вас. Он кивнул, благодарный. Они ехали молча еще несколько минут, куря, слушая музыку. Городские огни остались позади, их сменила темнота полей и редкие одинокие огоньки ферм. В небе, свободном от засветки, проступили звезды. Холодный, чистый воздух бил в лицо. Карлайл доскурил сигарету, аккуратно потушил о пепельницу и выбросил окурок в окно. — Почти приехали, — сказал он. — Видите огни впереди? Она увидела. Справа от дороги, в низине, мерцал большой прямоугольник из сотен крошечных белых огней — фары машин, выстроившихся рядами. А перед ними, огромный, как стена цирка-шапито, висел белый экран. На нем двигались крошечные фигурки ковбоев. Беззвучно с расстояния. Это было похоже на сон, на мираж в ночи. Карлайл свернул на грунтовую дорогу, ведущую к кинотеатру, и взял билет у сонного подростка в будке. Они въехали на поле, усеянное машинами, и медленно поползли между рядами, ища свободное место. В окнах мелькали силуэты людей, слышался сдавленный смех, доносились обрывки диалогов с экрана через примитивные динамики, которые люди вешали на стекла. Наконец он нашел место где-то сзади, в тени, подальше от основных скоплений. Он заглушил двигатель. Тишина, нарушаемая только отдаленными звуками фильма и их собственным дыханием, накрыла их с головой. Карлайл протянул руку, взял тяжелый металлический динамик на длинном проводе, который висел на стойке рядом с их местом, и повесил его на край ее опущенного стекла. В салон хлынули звуки перестрелки — грохот пистолетов, крики, топот копыт. Он откинулся на спинку сиденья и повернулся к ней. Его лицо было освещено теперь только мерцающим светом с экрана, который окрашивал его в синевато-белые тона, создавая движущиеся тени под скулами и в углублении глаз. — Ну что, — сказал он, и его голос был тише шелеста ветра за окном. — Готовы к высокому искусству? Карлайл откинулся на спинку сиденья, полуобернувшись к ней. Свет экрана играл на его лице, скользя по скулам, прячась во впадинах глаз. Он не смотрел на фильм. Он смотрел на нее. — Он всегда делает одно и то же, — вдруг сказал Карлайл тихим, задумчивым голосом, кивнув в сторону экрана, где герой в шляпе и с кольтами на поясе что-то объяснял другому ковбою. — Кто? — Переспросила Белла. — Главный герой. Он встает на сторону слабого. Принимает чужую борьбу как свою. Расплачивается за это. Это очень… американский миф. И очень старый. — Вы не верите, что люди могут так поступать? — Верю, — ответил он быстро, и в его глазах на мгновение вспыхнула какая-то глубокая, личная убежденность. — Я верю, что это единственное, что имеет значение в конце концов. Но в этих фильмах все просто. Зло носит черную шляпу. Добро торжествует. В жизни… шляпы одного цвета. И торжествует чаще всего просто удача. Или ее отсутствие. Он говорил не цинично. С горькой, усталой мудростью того, кто видел слишком много финалов, чтобы верить в хеппи-энды по сценарию. — А вы? — Спросила Белла, ей вдруг страшно захотелось знать, о чем он думает, когда остается один. — Вы надеваете белую шляпу, доктор Каллен? Он рассмеялся. Коротко, тихо, и звук этот был приятным, хоть и немного печальным. — Я стараюсь не носить шляп вообще. Они мешают видеть периферийным зрением. А это, поверьте, иногда важнее, чем смотреть прямо перед собой. На экране началась перестрелка. Вспышки выстрелов осветили салон на мгновение, как далекие молнии. В это мгновенное, стробоскопическое освещение Белла увидела его лицо абсолютно спокойным, почти отрешенным. Ни один мускул не дрогнул от внезапного шума. Он просто наблюдал, как кто-то наблюдает за бурей из-за прочного стекла. — Вам не нравятся вестерны? — Спросила она. — Они напоминают мне работу, — ответил он неожиданно. — Работу? Вы же не стрелок. — Нет. Но я часто имею дело с последствиями неверного выбора. С ранами, которые не заживают. С ядами, которые действуют слишком медленно, чтобы их заметить, и слишком быстро, чтобы успеть что-то изменить. Вестерн — это та же медицина, только с более громким звуковым сопровождением. Он потянулся к пачке «Уинстон», лежавшей на торпедо, вытащил одну, но не закурил, а вертел ее между пальцами. — Эдвард… — Произнес он вдруг имя, и воздух в салоне как будто стал холоднее. — Причинил вам беспокойство. Настоящее беспокойство. Я это видел по вашему лицу, когда вы сказали. Белла почувствовала, как снова сжимается желудок. Уютная атмосфера замкнула, как мыльный пузырь. — Он просто… предупредил меня. О том, что я со своими проблемами могу привлечь к вам ненужное внимание. — Мое внимание — это мой выбор, — его голос стал твердым. — И мой риск. Эдвард мой племянник. Он… продукт другого времени и других ценностей. Ценностей его матери, моей сестры. Я не оправдываю его. Но я прошу вас понять: его вмешательство продиктовано искаженной формой заботы. Он считает, что ограждает меня от… хаоса человеческих жизней. Он произнес последнюю фразу с такой легкой, почти неосязаемой горечью, что Белле стало его жалко. Жалко этого вечного, холодного наблюдателя, которого собственная семья пытается запереть в башне из слоновой кости, думая, что делают ему лучше. — Он сказал, что вы живете в мире принципов, а они — в мире реальном, — тихо повторила она слова Эдварда. Карлайл нахмурился. Впервые за весь вечер на его лице появилось выражение, близкое к раздражению. — Его реальность — это мир цифр, сделок и краткосрочных выгод. Принципы — это то, что остается, когда все это рассыпается в прах. И они — единственное, что придает этой краткой человеческой жизни хоть какой-то смысл, выходящий за рамки простого потребления. Он говорил страстно, убежденно. Это была не поза. Это была его вера. Краеугольный камень, на котором он держался все эти долгие, одинокие годы. — Я не хочу быть той, кто принесет в вашу жизнь хаос, — сказала Белла, глядя на свои руки. — Белла, — он произнес ее имя так мягко, что она подняла на него глаза. — Хаос уже был. В моей жизни. Снова и снова. Я научился с ним существовать. Но тишина… тишина и покой — они стали для меня ядом. Отравой, которая медленно убивает, не оставляя следов. Ваше присутствие, ваша… ваша неидеальная, живая, дышащая реальность — это не угроза. Это противоядие. Он сказал это так просто, так прямо, что у нее перехватило дыхание. Это было признание. Не в любви. В потребности. В том, что она — живая, грешная, запятнанная — нужна ему как глоток воздуха для утопающего. Он откинулся назад и закурил наконец ту сигарету, что вертел в пальцах. Затянулся, выдохнул дым в потолок салона. — Больше он к вам не подойдет, — сказал Карлайл уже деловым тоном, глядя на тлеющий кончик. — Я поговорю с ним. И с Эсми. Это мое дело. Не ваше. Ваше дело — решить, хотите ли вы продолжать… это. Зная все, что вы знаете. И не зная самого главного. Он посмотрел на нее, и его глаза в полумраке казались бездонными. — Я не прошу доверия. Я его не заслужил. Я просто предлагаю вам выбор. Здесь и сейчас. Белла смотрела на него. На этого странного, красивого, бесконечно печального мужчину, который курил в машине, напевал джаз, говорил о принципах как о последнем прибежище и чья кожа пахла зимним лесом. Она думала о сне. О холоде, который манил. О пустоте в его словах, которая резонировала с пустотой в ней самой. Она думала об Эдварде и его холодных угрозах. И о том, что самым страшным в его угрозах было не насилие, а возможность лишиться вот этого. Этого тихого места в машине под звездами, где она чувствовала себя не судьей над самой собой, а просто человеком. Она не ответила словами. Она просто положила свою руку на сиденье между ними, ладонью вверх. Ждущим, уязвимым жестом. Он посмотрел на ее руку, потом на ее лицо. Медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, он протянул свою руку и накрыл ее ладонь своей. Его пальцы были длинными, сильными и прохладными. Но не ледяными. Прохладными, как ручей в тени деревьев. Он не сжимал ее руку. Просто покрыл ее собой, и этот контакт был более интимным, чем поцелуй. Они сидели так, не двигаясь, слушая, как на экране стихают последние выстрелы и начинается лиричная, прощальная музыка. Фильм заканчивался. — Пора возвращаться, — тихо сказал Карлайл, но не убирал руки. Она кивнула. Только когда на экране поплыли финальные титры, он осторожно убрал свою руку, завел машину и выехал на темную дорогу, ведущую обратно в город. Обратная дорога в город была окутана молчанием, но оно не было тяжелым или неловким. Оно было подобно тихому гулу двигателя «Кадиллака» — фону, который ощущался, но не мешал. Белла сидела, прислонившись головой к прохладному стеклу, и смотрела на мелькавшие за окном темные очертания полей, которые постепенно сменялись редкими, потом все более частыми огнями пригородов. Карлайл не пытался заполнить тишину разговором. Он просто вел машину, изредка поправляя руль легким движением пальцев, и время от времени она слышала, как он тихо напевает ту же джазовую мелодию, что звучала по дороге сюда. Это было успокаивающе. Гипнотически. Он снова закурил, и дым, уносимый потоком воздуха из приоткрытого окна, тянулся за ними хвостом, растворяясь в ночи. Белла наблюдала, как он делает неглубокую затяжку, как держит сигарету — не между указательным и средним пальцем, как большинство, а чуть иначе, зажимая ее большим и указательным, словно это не сигарета, а хирургический инструмент или карандаш. Каждая его деталь казалась ей теперь бесконечно интересной. Каждая мелочь — ключом к разгадке, которая, она чувствовала, всегда будет ускользать. — Вы всегда так водите? — Спросила она наконец, не отрывая взгляда от его руки на руле. — Как именно? — Одной рукой. Будто вам все равно, куда ехать. Он улыбнулся, не глядя на нее. — Я всегда знаю, куда еду. Или, по крайней мере, куда хочу приехать. А когда знаешь конечную точку, можно позволить себе не вцепляться в руль мертвой хваткой. Довериться машине. Дороге. Немного — судьбе. Он произнес последнее слово без иронии, но и без пафоса. Просто как факт. — А куда вы хотите приехать? — Рискнула она. Он помолчал, делая поворот на знакомую улицу, ведущую к ее дому. — Сегодня? Я уже там. С вами в этой машине. Все остальное — уже следствие. Ответ был настолько прямым и в то же время загадочным, что у Беллы защемило в груди. Она отвернулась к окну, скрывая внезапно навернувшиеся по непонятной причине слезы. Не от горя. От чего-то другого. От облегчения, что кто-то наконец-то сказал что-то настолько простое и честное. «Кадиллак» плавно завернул на ее улицу и так же плавно подкатил к тротуару перед ее домом. Он заглушил двигатель. Тишина, теперь уже полная и окончательная, обрушилась на них. В салоне было темно, лишь тусклый свет фонаря через дорогу пробивался сквозь лобовое стекло, выхватывая из мрака его профиль и ее сложенные на коленях руки. Он повернулся к ней. — Спасибо, что поехали, — сказал Карлайл. Его голос в неподвижной тишине салона звучал громче, интимнее. — Спасибо, что пригласили. — Мне было… очень приятно. Он не спешил. Не делал движений, чтобы выйти и открыть ей дверь. Он просто смотрел на нее, и в этом взгляде была целая вселенная невысказанного. Белла почувствовала, как ее сердце начинает биться чаще. Старая, ржавая лестничная клетка, ее убогая квартира, призрак Элиота и холодные слова Эдварда — все это ждало ее за дверью машины. А здесь был он. И тишина. И прохладный, чистый запах, который теперь ассоциировался у нее только с безопасностью. — Вы… не хотите зайти? — Спросила она, и голос ее предательски дрогнул. — На чай. Я… в прошлый раз не удалось. Он медленно покачал головой. Его выражение стало мягким, почти жалостливым, но не к ней — к ситуации. — Нет, Белла. Не сегодня. Сегодня и так было слишком много… всего. Для нас обоих. Лучше оставить это здесь. На хорошей ноте. Он был прав. И она это знала. Еще один шаг вглубь, еще один слой, снятый в ее четырех стенах, и она, возможно, не выдержала бы. Не выдержала бы этой хрупкой, новой связи, которая только что зародилась где-то между дымом сигареты, отсветом кинопленки и прикосновением его руки. — Да, — просто сказала она. — Вы правы. Он кивнул и наконец двинулся. Он вышел из машины, обошел капот и открыл ей дверь. Ночной воздух, теперь уже по-настоящему холодный, ударил в лицо. Белла вышла, и он закрыл дверь за ней. Они стояли на тротуаре лицом к лицу под одиноким фонарем. Между ними было меньше метра, но расстояние казалось огромным и бесконечно малым одновременно. — Эдвард, — начал он снова, и его лицо стало серьезным. — Не бойтесь его. Он хитер, он играет на чужих страхах, но его сила — в деньгах и влиянии, а не в грубой силе. И он знает, что если переступит определенную черту со мной… последствия будут для него невыгодны. Он не станет рисковать. Это не в его природе. — А в природе его матери? — Вырвалось у Беллы. Тень промелькнула в его глазах. — Эсми… другая история. Но она тоже не станет действовать напрямую. Не сразу. У нас есть время. Он говорил о времени так, как будто это был ресурс, которым он распоряжался с легкостью. Как будто у него его было в избытке. — Хорошо, — прошептала она, потому что больше нечего было сказать. Он сделал шаг вперед. Она не отступила. Он поднял руку и очень осторожно, кончиками пальцев, отодвинул прядь волос, упавшую ей на лицо. Его прикосновение было таким же прохладным и легким, как всегда. Он задержал пальцы у ее виска, изучая ее лицо при желтом свете фонаря. — Вы необыкновенная, — сказал он тихо, и это прозвучало не как комплимент, а как открытие. Как диагноз. Потом он наклонился. Медленно, давая ей каждую долю секунды, чтобы отпрянуть, отвернуться, остановить его. Она не сделала ничего. Она замерла, чувствуя, как холодок от его тела смешивается с ночным воздухом, как его запах — кедр, старое вино, дым — становится единственным, что она может воспринимать. Его губы коснулись ее губ. Они были прохладными и удивительно мягкими. Давление было едва ощутимым, почти несуществующим. Это был не поцелуй страсти. Это было прикосновение. Вопрос. Печать. Он не пытался углубить его, не пытался ничего взять. Он просто коснулся, задержался на мгновение, которое растянулось в вечность, и отстранился. Он отошел ровно настолько, чтобы снова видеть ее глаза. Его собственные были широко открыты, темными и невероятно глубокими. В них читалось изумление. И… благодарность. — Дым, — прошептал он хрипло, — действительно попадает в глаза. Затем он сделал то, чего она никак не ожидала. Он взял ее руку, поднес к своим губам и коснулся ее костяшек тем же легким, прохладным касанием. Жест был старомодным, галантным и абсолютно искренним. — Спокойной ночи, Изабелла Свон, — сказал Карлайл. — Спите без снов. Он отпустил ее руку, развернулся и сел в машину. Он не смотрел на нее, пока заводил двигатель. Он просто дал ей последний, короткий кивок, когда «Кадиллак» тронулся с места, и затем машина медленно поплыла по темной улице, растворившись в ночи за поворотом. Белла стояла на тротуаре, не в силах пошевелиться. На ее губах все еще горело воспоминание о прохладе. Не тепло, не жар. А именно прохлада, которая почему-то согревала ее изнутри. Она подняла руку, которой он касался, и прижала костяшки пальцев к своим губам. Потом медленно, как лунатик, повернулась и пошла к темному подъезду. В своей квартире она не зажигала свет. Она подошла к окну, откуда еще час назад наблюдала, как он уезжает, и смотрела на пустую теперь улицу. Она была одна. Но чувство одиночества, вечный, грызущий спутник последних лет, куда-то испарилось. Его место заняло что-то другое. Тихое. Настороженное. Живое. Она разделась в темноте, легла в постель и уставилась в потолок. Ее мысли были путаными, обрывчатыми. Эдвард. Эсми. Принципы. Хаос. Противоядие. Его рука на ее руке. Его губы. Она повернулась на бок и в свете фонаря с улицы увидела на тумбочке его пачку сигарет «Уинстон». Она взяла ее. Пачка была почти полная, холодная. Она открыла ее. Внутри, среди аккуратных рядов сигарет, лежала одна, чуть помятая. Та, что была у нее. А рядом — одна, абсолютно ровная, с чуть помятым фильтром. Его. Тот самый окурок, который он выбросил по дороге в кинотеатр? Нет, он выбросил тот. Значит, он взял новую, но не закурил. Или… она не помнила. Она вытащила его сигарету. Поднесла к носу. Пахло табаком, конечно. Но под этим запахом, едва уловимо, был тот самый холодный, чистый аромат. Его аромат. Белла положила сигарету обратно, закрыла пачку и прижала ее к груди. За окном город гудел своей вечной, бессонной жизнью. Где-то там был он. В своем личном измерении тишины и принципов. И, возможно, сейчас тоже смотрел в окно. И думал о ней. Она закрыла глаза. Сны на этот раз не пришли. Был только глубокий, черный, безмятежный покой, который она не знала уже много-много лет. И на самой грани сознания — стойкое ощущение прохлады на губах, которое не желало исчезать.