4 глава. Сестра

Бледное солнце пробивалось сквозь грязное окно, рисуя на полу пыльные прямоугольники света. Белла открыла глаза и несколько секунд просто лежала, прислушиваясь к собственному дыханию, к стуку сердца. Оно билось ровно, спокойно. И это было первым сюрпризом. Обычно она просыпалась с уже сжавшимся в комок желудком, с тяжестью на душе, которая появлялась еще до того, как сознание полностью возвращалось. Потом она вспомнила. Поцелуй. Вернее, не сам поцелуй — тот был мимолетным, почти эфемерным. Воспоминание о прохладе его губ. О том, как он отступил, глядя на нее с тем странным, изучающим изумлением. О его руке, державшей ее ладонь. О звуке его голоса, когда он сказал: «Вы необыкновенная». Она приподнялась на локте, провела пальцем по своим губам. Никаких физических следов, конечно. Только память кожи, которая казалась теперь более живой, более чувствительной, чем все остальное тело. Не жар. Никакого пылающего страстью отпечатка. Холодок. Легкий, как прикосновение мятного листа. И почему-то именно это заставляло ее внутренне содрогаться сильнее, чем любая грубая страсть. Она села на кровати. Разум, отдохнувший за ночь без кошмаров, начал работать слишком ярко. Что она делает? Кто он? Преподаватель, который не стареет. Мужчина, чья кожа всегда холодная. Который не пьет чай, не ест, курит с видом философа, а его племянник, вращающийся в мире грязных денег, приходит угрожать ей в подъезде. А теперь еще и сестра. Эсми. Белла встала, накинула халат и подошла к столу. Там лежала пачка «Уинстон». Его пачка. Она взяла ее. Пластик и фольга были холодными. Она открыла ее. Две сигареты лежали немного в стороне от аккуратного ряда. Одна — ее, чуть помятая. Другая — идеально ровная, с едва помятым фильтром. Его. Она взяла его сигарету, поднесла к носу и вдохнула. Да, его запах. Тот самый холодный, древесный шлейф, едва уловимый под ароматом табака. Ее инстинкт самосохранения, заглушенный вчера ночью атмосферой джаза и звезд, заговорил громко и четко. Выбрось. Выбрось эту пачку. Сотри все следы. Он — проблема. Его семья — катастрофа. Ты только выкарабкалась из одной ямы, не лезь в другую, более темную. Белла сжимала пачку в руке, глядя на мусорное ведро. Потом медленно, почти против своей воли, она положила ее в ящик комода, под стопку поношенного белья. День был выходным, но ей нужно было зайти в «Полуночник» — договориться о графике, забрать пару вещей. Она оделась просто: темные брюки, свитер, ветровка. На улице было прохладно и ветрено. Она шла быстрым шагом, стараясь не думать, но мысли настигали ее, как назойливые осы. Он сказал: «Ваше присутствие – это противоядие». Противоядие от чего? От чего нужно лечиться человеку, который выглядит на тридцать, а работает в университете с послевоенных времен? От чего спасаться тому, чья семья, судя по всему, замешана в том самом темном бизнесе, который довел ее брата до могилы? А она? Она — барменша с трупом на совести. Какое уж тут противоядие. Белла еще и держала при себе пистолет. Скорее, это было похоже на два яда, которые могут либо убить друг друга, либо создать что-то новое, еще более ядовитое. «Полуночник» днем был жалким зрелищем. С выключенными неонами, залитый серым светом с улицы, он напоминал сцену после ухода актеров. Пахло вчерашним пивом, половой тряпкой и отчаянием. Билли был там, пересчитывал бутылки на складе. — Белл! — Крикнул он, услышав ее шаги. — Ты как? Вчера не было. — Да так, — бросила она, снимая ветровку. — Голова болела. — Понятно, — он не стал лезть дальше. Билли знал, что у всех бывают плохие дни. — Мусор вынес, полы помыл. Ты график посмотри, на следующей неделе поставка. Она кивнула и пошла за стойку. Ее руки сами потянулись к знакомым бутылкам, проверили краны. Все было на своих местах. И под стойкой, в специальной нише, лежал тяжелый сверток в промасленной тряпке. Револьвер Чарли. Дверь бара с скрипом открылась. Белла вздрогнула, подняла голову, ожидая увидеть пьяного завсегдатая, забредшего с утра по ошибке, но вошла женщина. Она была не очень высокой, стройной, одетой в элегантное осеннее пальто песочного цвета и дорогие перчатки. Ее каштановые волосы были убраны в сложную, но невычурную прическу. Лицо… лицо было прекрасным. Не красивым в современном понимании, а классическим, как с портретов эпохи Возрождения. Высокие скулы, прямой нос, полные губы разливающиеся в едва заметной улыбке. Глаза ее было большими, цвета… Белла не могла определить сразу. Не карие, не зеленые. Что-то среднее, теплый ореховый оттенок, но с глубиной, которая казалась несоразмерной ее, на первый взгляд, молодому лицу. У Карлайла были такие же, но чуть светлее. Женщина оглядела бар с мягким выражением легкой брезгливости, как королева, забредшая в хлев. Ее взгляд остановился на Белле. — Добрый день, — сказала женщина. Голос был низким, мелодичным, с идеальной дикцией. – Я ищу хозяйку заведения. Или, возможно, его владельца? — Хозяина нет, — ответила Белла, выходя из-за стойки. Чувство опасности, острое и знакомое, зашевелилось у нее в животе. Эта женщина не была случайной прохожей. — Я здесь работаю. Чем могу помочь? Женщина приблизилась. Ее походка была плавной, почти скользящей. Она улыбнулась, и улыбка была теплой, располагающей. — Ах, прекрасно. Тогда, возможно, я обращаюсь по адресу. Меня зовут Эсми Платт. Я… старая знакомая семьи вашего отца. Чарльза Свона. Удар был точным и молниеносным. Белла почувствовала, как кровь отливает от лица. Эсми Платт. — Я… не знала, что у отца были знакомые в Чикаго, — выдавила Белла, заставляя себя дышать ровно. — О, мы знакомы не здесь, — легко парировала Эсми. — Наше знакомство имеет более… долгую историю. Я слышала, вы общаетесь с моим братом. Карлайлом. Он говорил, что вы дочь его старого друга. Мир тесен, не правда ли? Ее глаза, эти теплые, ореховые глаза, изучали Беллу без тени смущения. Они видели все: ее простую одежду, немытую с утра чашку на стойке, легкую дрожь в руках, которую Белла пыталась скрыть, сжав их в кулаки. А слова о Карлайле ударили в само солнечное сплетение и в ушах начинало звенеть. — Да, – сказала Белла коротко. – Тесен. — Я была в этом районе по делам и вспомнила, что Карлайл упоминал, где вы работаете. Решила заглянуть, представиться. Он, знаете ли, иногда бывает… скован в общении. Не всегда соблюдает светские условности. А семья должна держаться вместе, вы не согласны? — Эсми сделала паузу, оглядела бар еще раз. — Неловкое место для разговора. Может, присядем? Всего на минутку. Это не было просьбой. Это было мягким, но неоспоримым приказанием. Эсми уже двигалась к одном из столиков в углу, сняла перчатки и аккуратно положила их рядом. Белле не оставалось выбора. Она медленно подошла и села напротив. Сердце колотилось где-то в горле. Сестра. Она пришла сама. Зачем? Предупредить, как Эдвард? Или сделать что-то хуже? — Так вы знали моего отца, — начала Белла, пытаясь взять инициативу, хотя бы видимость ее. — О, да. Прекрасный человек. Честный, прямой. Настоящий мужчина старой закалки, — сказала Эсми, и в ее голосе прозвучала нота неподдельного уважения. — Он помогал моему брату в трудную минуту. Именно поэтому я здесь. Карлайл… человек редкой души. Добрый до безрассудства. Он видит в людях лучшее, даже когда его там нет. Особенно в тех, кто кажется… раненым жизнью. Он тянется к таким, как магнитом. Берет на себя их боль, их кресты. Она говорила мягко, с сочувствием, но каждое слово было отточенным лезвием. — Я не раненый, мисс Платт, – сказала Белла, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Я просто живу. — Конечно, конечно, — Эсми кивнула, как взрослый кивает ребенку, говорящему глупость. — Я не хочу вас обидеть. Просто как женщина, которая знает Карлайла гораздо дольше, я вижу закономерность. Он — целитель. По призванию. И иногда он путает профессиональный долг с личной вовлеченностью. Это истощает его. А он… не так молод и полон сил, как кажется. Она посмотрела на Беллу прямо, и в ее теплых глазах вдруг мелькнула жесткость. — Вы молоды. У вас, я уверена, своя жизнь, свои заботы. Наверняка финансовые трудности после… всех перипетий. Мир жесток к одиноким женщинам. Белла замерла. «После всех перипетий». Она знала. Конечно, знала. Эдвард доложил. — Я справляюсь, — холодно сказала Белла. — Не сомневаюсь. Вы сильная. Чарли мог гордиться такой дочерью, — Эсми улыбнулась, и улыбка снова стала теплой, почти материнской. — Но зачем справляться в одиночку, когда можно принять руку помощи? Наша семья… мы можем помочь. Уладить любые неоконченные дела. Обеспечить покой. Чтобы вы могли начать все с чистого листа. Далеко отсюда. Предложение повисло в воздухе. Оно было облечено в бархат, но суть его была железной: возьми деньги и исчезни. Мы заплатим за твое молчание, за твое отсутствие. Белла почувствовала, как внутри нее что-то сжимается в тугой, горячий комок. Не страх. Гнев. Чистый, яростный гнев. Они думали, что ее можно купить. Как купили, наверное, многих до нее. Как покупали лояльность ее брата. Она медленно выдохнула и встретилась взглядом с Эсми. — Благодарю за предложение, мисс Платт. Это очень… великодушно. Но я привыкла разбираться со своими проблемами сама. И я не собираюсь никуда уезжать. Чикаго — мой дом. Глаза Эсми сузились на долю секунды. Исчезла вся теплая маска. Остался только холодный, оценивающий взгляд хищницы, которая только что получила от ворот поворот. Но мгновение спустя маска вернулась. — Как благородно с вашей стороны, — сказала она, поднимаясь. — Я уважаю вашу независимость. Просто знайте: предложение остается в силе. Мир меняется, обстоятельства тоже. — Она достала из сумочки изящный визитник, вынула карточку и положила ее на стол. На ней элегантным шрифтом было выгравировано: «Эсми Энн Платт. Галерея «Античный квартал». — Если что-то изменится. Или если вам просто понадобится мудрый совет женщины, которая знает моего брата… ну, скажем так, со всех сторон. Всего доброго, Изабелла. Она кивнула, надела перчатки и вышла из бара так же бесшумно, как и вошла, оставив за собой шлейф дорогих духов и тяжелое, гнетущее чувство опасности, которое было в десять раз страшнее грубых угроз Эдварда. Белла сидела за столиком, глядя на визитку. Ее рука дрожала. Она взяла карточку. Бумага была толстой, дорогой. Она сжала ее в кулаке, смяв в бесформенный комок. Потом разжала пальцы и посмотрела на смятый шарик. Нет. Нельзя. Это улика. Связь. Она разгладила карточку на столе, сунула ее в карман джинсов. И только тогда подняла взгляд на пустой, залитый серым светом бар.

*****

Лаборатория в подвальном крыле городской больницы пахла формалином, антисептиком и холодом. Не тем бытовым холодом от сквозняка, а глубоким, институциональным холодом кирпичных стен и вечно работающей вентиляции. Карлайл стоял у стерильного металлического стола, заваленного стеклянными колбами, микроскопами и аккуратными папками с надписью «Гематология. Образцы». На нем был белый лабораторный халат поверх рубашки и брюк. Рукава были закатаны. Его руки, обычно скрытые, выглядели бледными и невероятно жилистыми в резком свете ламп дневного света. Он не был здесь главным. Он числился ночным лаборантом, консультантом. Это давало ему доступ. Доступ к темным холодильникам, к запертым шкафам, к тем вещам, которые обычные люди предпочитали не видеть. Дверь открылась, и вошел санитар — крупный, усталый мужчина средних лет, толкая перед собой тележку с металлическими контейнерами. — Доктор Каллен, — кивнул он. — Привез из морга. То, что вы просили. Для… э-э-э… сравнительного анализа. — Спасибо, Джерри, — голос Карлайла был ровным, профессиональным. — Оставьте на столе. Санитар поставил один из небольших, герметично закрытых контейнеров на стол. На этикетке было написано: «Плазма. Группа IV. 450 мл.» и номер дела. Человек, которому она принадлежала, уже не нуждался в ней. Он погиб три дня назад в автокатастрофе. У него не было семьи. Или она не объявилась. Такие образцы были самыми удобными. Джерри задержался на секунду, глядя на спокойное, сосредоточенное лицо Карлайла. Все в больнице считали доктора Каллена немного чудаком. Слишком тихим, слишком погруженным в работу, слишком… чистым. Он никогда не пах потом, кофе или вчерашним алкоголем, как все остальные. Он пах как больница. Стерильно. — Вам еще что нужно? — Спросил санитар. — Нет, благодарю. Я закончу здесь и уйду. — Спокойной ночи, доктор. — Спокойной ночи. Дверь закрылась. Карлайл подошел к контейнеру, снял его крышку. Внутри, в стерильном пластиковом пакете, колыхала густая, темно-вишневая жидкость. Кровь. Человеческая кровь. Он смотрел на нее без выражения. Ни голода, ни отвращения. Только глубокая, знакомая до боли усталость. Он взял со стола чистый лабораторный стакан из толстого стекла. Затем из небольшого холодильника под столом достал плоскую серебряную фляжку. Он отвинтил крышку, и в воздухе запахло выдержанным, дорогим виски. Он налил в стакан примерно тридцать миллилитров золотистой жидкости. Потом взял пакет с кровью, аккуратно надрезал его скальпелем и вылил поверх виски ровно сто миллилитров. Темная жидкость смешалась со светлой, создавая мутный, неприятный на вид раствор цвета ржавчины и старого дерева. Карлайл размешал смесь стеклянной палочкой, поднес стакан к свету, наблюдая, как частицы плавают в жидкости. Ритуал. Ежедневный, отвратительный ритуал поддержания жизни, которая не была жизнью. Он поднес стакан к губам. И выпил. Залпом. Его горло сжалось в рефлекторном спазме, но веки даже не дрогнули. Вкус был знакомым — металлическая сладость крови, перебитая обжигающей горечью алкоголя. Ни удовольствия, ни насыщения. Только временное утоление голода, который был не в желудке, а в каждой клетке его бессмертного тела. Он поставил стакан в раковину и включил воду, смывая остатки. Его отражение в темном окне лаборатории было бледным пятном. Доктор Карлайл Каллен. Целитель. Ученый. Философ. И существо, которое должно было пить кровь, чтобы не сойти с ума от вечного голода. Он вытер губы бумажным полотенцем, выбросил пустой пакет и контейнер в контейнер для биологических отходов. Затем снял халат, повесил его на крючок. Его личный телефон, лежавший на столе стал трезвонить. Он взял трубку. — Слушаю. — Ты видел ее, — голос Эсми в трубке звучал не мелодично, как в баре у Беллы, а холодно и ровно. Без прикрас. — Нет. Но я знаю, что ты была там. Твои духи витают в воздухе за километр, — ответил Карлайл, его голос тоже лишился всякой теплоты. — Она упряма. И горда. Как и все смертные, которые думают, что имеют право на выбор. — У нее есть право на выбор, Эсми. Как и у любого человека. Понимаешь? Есть у человека кое-что и это выбор. На той стороне провода послышался короткий, резкий звук — может быть, усмешка, а может, щелчок зажигалки. — Твой идеализм утомителен, братец. И опасен. Эдвард докладывает. Долги ее брата связаны с людьми, с которыми нам… невыгодно пересекаться. От них веет насилием, полицией и человеческой глупостью. Ты втягиваешь нас в их грязные игры. — Я не втягиваю «нас». Я общаюсь с ней. Лично. Это мое дело. — Нет! — Голос Эсми впервые повысился. — Когда речь идет о безопасности семьи, это наше общее дело! Ты думаешь, они остановятся на ней? Если те, кому должен ее брат, узнают, что она рядом с тобой, они увидят слабость. Они увидят рычаг давления. Или возможность шантажа. Ты хочешь, чтобы к нам в двери постучались какие-то бандиты с пистолетами? Чтобы они начали копать? Задавать вопросы о том, почему доктор Каллен не стареет? Карлайл молчал. Он смотрел в темное окно, за которым ничего не было видно, кроме собственного отражения. — Я контролирую ситуацию, — сказал он наконец, но в его голосе не было убежденности. — Ты контролируешь ее? Или она уже контролирует тебя? — Эсми помолчала. — Я видела ее глаза. В них не только страх. В них интерес. Она как ребенок, который нашел на дороге красивую, но ядовитую змею. Она не знает, что ты такое, Карлайл. Но она чувствует силу. И ее тянет к ней. Как всех их всегда тянуло. Пока не становилось слишком поздно. Ты прекрасно знаешь мою историю с Чарльзом… Она говорила о прошлом. О тех редких, трагических попытках, которые он предпринимал за столетия. Попытках сблизиться с людьми. Все они заканчивались болью. Бегством. Иногда смертью. — Она другая, — тихо сказал Карлайл. И тут же возненавидел себя за эту слабость, за эту надежду. — Нет. Она смертная. И у нее уже есть враги. Ты предлагаешь ей не любовь, брат. Ты предлагаешь ей быть мишенью. Твоей мишенью. Я пытаюсь предотвратить это. Предложив ей чистый, простой выход. — Деньги? Отступные? — В голосе Карлайла прозвучало отвращение. — Самый эффективный язык в ее мире. Тот, который она понимает. Она отказалась. Значит, она либо глупа, либо… у нее другие планы. Может, она уже догадывается. Или хочет использовать тебя против тех, кому должна. — Хватит, — его голос стал тихим, но в нем впервые зазвучала реальная угроза. Не громкая, но оттого более страшная. — Оставь ее в покое, Эсми. Это не просьба. Если ты, или Эдвард, или кто-либо еще причинит ей вред… если вы просто приблизитесь к ней с плохими намерениями… наши пути разойдутся. Навсегда. В трубке воцарилась гробовая тишина. Угроза разрыва с семьей, с единственными существами, подобными ему, которых он знал веками, была самым сильным оружием Карлайла. И он только что его применил. Ради какой-то девчонки… — Ты выбираешь чужую над своей кровью, — произнесла Эсми, и ее голос теперь был пустым, лишенным всякой эмоции. — Очень хорошо. Но помни: когда начнутся проблемы, и они начнутся, решать их будешь ты. Один. Мы не протянем руку. Мы будем наблюдать. И надеяться, что ты, наконец, очнешься. Щелчок. Она положила трубку. Карлайл опустил телефон. Он стоял в холодной, ярко освещенной лаборатории, и тишина вокруг него гудела, как после взрыва. Он подошел к раковине, плеснул ледяной воды на лицо. Вода стекала по его коже, не оставляя ощущения свежести. Его телефон снова зазвенел. На этот раз мысли подтолкнули на другое имя. «Белла». Он вспомнил ее имя по письму, по буквам которые вдруг стали значить так много. Он видел перед собой ее лицо в свете экрана в машине. Ее руку в его руке. Ее губы, мягкие и теплые под его холодным прикосновением. Он глубоко вдохнул воздух, пахнущий кровью и антисептиком, и снял трубку. — Слушаю, — сказал он, и его голос снова стал тем, каким она его знала: спокойным, мягким, контролируемым. — Белла! Я только что закончил. Да, я знаю. Она мне позвонила. Не волнуйтесь. Я еду к вам. Встретимся на набережной, у старого причала. Через двадцать минут. Да. Я тоже. Карлайл мигом взял свое пальто и вышел из лаборатории, гася за собой свет. Длинные, пустые коридоры больницы поглотили его бесшумные шаги. Набережная была пустынна и продуваема ледяным ветром с реки. Вода, темная и неспокойная, с глухим рокотом билась о бетонные сваи, выбрасывая в воздух брызги, которые тут же застывали в воздухе ледяной пылью. Фонари стояли далеко друг от друга, создавая островки желтого света в царстве серо-черных сумерек. Белла стояла под одним из таких фонарей, кутаясь в свою ветровку, и смотрела в сторону, откуда должен был появиться он. Она пришла сюда прямо из бара, не заезжая домой. Смятую визитку Эсми она все еще сжимала в кармане. Казалось, бумага жжет ладонь через ткань. Она чувствовала себя как загнанный зверь, который вышел на открытое пространство, чтобы встретить охотника лицом к лицу. Только охотником был не Карлайл. Охотниками были его семья. А он… он был чем-то вроде лесника, который пытался встать между ней и ними. Сначала она увидела фары — не слепящие лучи, а приглушенные, как у его «Кадиллака». Машина бесшумно подкатила к обочине и остановилась в тени, между фонарями. Дверь открылась, и он вышел. Он был без пальто, только в своем твидовом пиджаке, и казался совершенно невосприимчивым к ледяному ветру. Он закрыл дверь и направился к ней. Его шаги по промерзшему асфальту были бесшумными. Он подошел и остановился в двух шагах от нее. Его лицо в свете фонаря казалось высеченным из того же холодного камня, что и набережная. Но глаза… глаза были живыми. В них читалась усталость, тревога и что-то еще, чего она не могла определить — возможно, стыд. — Вы замерзли, — сказал он просто. — Это неважно, — ответила Белла. Ее зубы едва стучали. — Она приходила. — Я знаю. Она позвонила мне. — И? — И мы поговорили. Он посмотрел на реку, на темную воду, и сделал шаг ближе, как бы заслоняя ее от порыва ветра. Жест был почти незаметным, но она почувствовала его. Вскоре и тяжелый пиджак лег на ее плечи. — Простите, — сказал Карлайл, и его голос был тихим, но в нем звучала неподдельная горечь. — Я был наивен. Я думал… я надеялся, что смогу оградить вас от этого. От нас. Это моя ошибка. — От этого? — Белла заставила себя смотреть прямо на него. — От чего именно, Карлайл? От вашей сестры, которая предлагает мне деньги, чтобы я исчезла? От вашего племянника, который намекает на мои «старые долги»? Что это за семья такая? Он вздохнул, и пар от его дыхания — если это вообще был пар — тут же развеялся ветром. — Семья, которая видит мир как крепость, — ответил он. — И каждого, кто снаружи — как потенциальную угрозу стенам. Эсми не злая. Она просто хочет сохранить то, что у нас есть. Спокойствие. Безопасность. Анонимность. Ваше появление… вы — неизвестная переменная. И она ненавидит неизвестность. — А вы? — Спросила Белла. Ветер выл в ушах, но она слышала каждый его вдох. — Вы тоже видите меня как угрозу вашим стенам? Он повернулся к ней, и в его глазах вспыхнуло что-то интенсивное, почти болезненное. — Нет. Я вижу в вас… окно. В мир, который я давно перестал понимать, но от которого все еще зависим. Который все еще манит. Вы — напоминание о том, каково это — чувствовать, Белла. По-настоящему. Горячо, хаотично, опасно. Эсми боится, что я, пытаясь согреться у этого огня, обожгусь и сброшу маску. Или того хуже — потяну вас за собой в нашу вечную, холодную ночь. Он говорил странно, метафорично, но в его словах была такая сырая, неприкрытая правда, что у Беллы сжалось сердце. Она думала о своем сне. О его холодной коже, которая жгла. О его глазах, которые становились золотыми. Намеки складывались в страшную, невозможную картину, но ее разум отказывался принять окончательные выводы. Пока. — Она сказала, что у меня есть враги, — прошептала Белла. — Те, кому был должен Элиот. Что я могу привлечь к вам неприятности. — У вас есть прошлое, — поправил он осторожно. — Сложное. Как и у каждого взрослого человека. Ваше прошлое — ваше. Мне до него нет дела. А те, кто может прийти из этого прошлого… — Он сделал паузу, и его лицо стало жестким, почти чужим. — Со мной и будет иметь дело. Не с вами. Это было обещание. Не романтическое, а мрачное и серьезное. Обещание защиты, которая может обернуться чем-то ужасным для тех, на кого она будет направлена. — Я не хочу, чтобы вы из-за меня… — Начала она. — Это мой выбор, — перебил он, и в его тоне снова появилась та стальная нота, что была в разговоре с Эсми. — Единственный настоящий выбор, который у меня есть за последние сто лет. И я его делаю. Сейчас. Здесь. Он шагнул к ней, сократив расстояние до нуля. Он не обнимал ее. Он просто стоял так близко, что холод, исходивший от него, смешивался с холодом ветра, и она перестала их различать. — Вы боитесь? — Спросил он, глядя ей прямо в глаза. — Да, — честно призналась она. — Хорошо. Страх сохраняет нам жизнь. Но он не должен ею управлять. Я тоже боюсь. Боюсь причинить вам вред. Боюсь, что мое присутствие в вашей жизни станет для вас проклятием, а не благословением. Он поднял руку и очень осторожно, как в ту ночь у ее дома, провел кончиками пальцев по ее щеке, сметая с кожи ледяную крупинку, занесенную ветром. — Но больше всего я боюсь, — прошептал он так тихо, что ей пришлось податься вперед, чтобы услышать, — что вы отвернетесь. И я снова останусь один в этой тишине, которая с каждым веком становится все громче. Это была его исповедь. Самая страшная и самая честная. Он боялся не ее врагов, не проблем, которые она могла принести. Он боялся ее ухода. Белла посмотрела на его лицо, на эту маску спокойствия, под которой бушевала трехвековая буря одиночества. Она подумала о своей собственной пустоте после Элиота. О ночах в баре, где она была просто тенью, слушающей чужие истории. О липкой крови на руках, от которой не смыться. Он был другим. Загадочным, пугающим, возможно, даже опасным. Но он видел ее. Настоящую. И не отворачивался. Она медленно, давая ему время отступить, положила свою ладонь ему на грудь, поверх рубашки. Под тканью не чувствовалось привычного ритмичного биения сердца. Только твердая, неподвижная поверхность, холодная, как лед. Но она не убрала руку. — Я не просила вас меня спасать, — сказала она, повторяя свои вчерашние мысли вслух. — Я только просила не бросать. Это все еще в силе. Его глаза широко раскрылись. В них отразился свет фонаря, и на долю секунды она снова увидела в их глубине тот самый золотой отсвет, что был во сне. Иллюзия. Или нет. Он накрыл своей ладонью ее руку, прижимая ее к своей груди. Его пальцы были холодными, но в том, как он держал ее руку, была такая отчаянная нежность, что по ее спине пробежали мурашки, не от страха. — Ты просишь невозможного, Белла, — прошептал он, и впервые назвал ее просто по имени, без фамилии. Голос его сорвался. — Я знаю, — ответила она так же тихо. Наконец он отпустил ее руку и отступил на шаг. Воздух между ними снова стал холодным. — Мне нужно уехать, — сказал он, и его голос вернулся к деловой ровности, но в нем теперь чувствовалось напряжение. — На пару дней. Семейные дела, которые нельзя отложить. Нужно… утихомирить Эсми. И разобраться с тем, что именно знает Эдвард и насколько это серьезно. Белла кивнула, сжимая кулаки в карманах, чтобы скрыть дрожь — не от холода, а от резкого ощущения потери, которое нахлынуло при этих словах. — Куда? — Недалеко. Но лучше, чтобы вы не знали точно. На случай… вопросов. — Он вытащил из внутреннего кармана пиджака на ее плечах не визитку, а простой листок бумаги, на котором от руки был написан номер телефона. — Это прямая линия. Наберете — трубку возьму я, и только я. В любое время. Он протянул листок. Она взяла его. Бумага была холодной. — А если… если вы не сможете ответить? Он помолчал, его взгляд стал тяжелым. — Тогда, Белла, вы делаете вот что. Вы берете ту вещь, что лежит под стойкой в «Полуночнике». Вы не возвращаетесь домой. Вы идете в самое людное место, какое найдете, и звоните этому номеру. — Он вытащил еще один, уже напечатанный визиточный листок. На нем было имя и номер какого-то адвоката. — Скажете, что вы от меня. Скажете одно слово: «Ковенант». Он поймет. Он обеспечит вам безопасность и вывезет из города. Она смотрела на вторую бумажку, потом на него. Холод внутри нее стал глубже, острее. Он давал ей инструкции на случай, если его не станет. Если его собственная семья сделает с ним что-то… или если придут те, другие. — Карлайл… — Это предосторожность, — быстро сказал он, кладя руку ей на плечо. Его прикосновение было твердым, успокаивающим. — Скорее всего, она не понадобится. Но я должен знать, что вы… что вы будете в безопасности. Что у вас есть план. Это позволит мне делать то, что нужно, с чистым разумом. Вы понимаете? Она понимала. Он готовился к войне. К тихой, семейной войне. И он заботился о том, чтобы она, пешка в этой игре, имела путь к отступлению. — Я понимаю, — сказала она, сунув оба листка во внутренний карман ветровки. — Хорошо. — Он снял руку с ее плеча, и ей сразу стало будто холоднее. — Я вернусь через три дня. Не позже. До тех пор… будьте осторожны. Работайте, живите как обычно. Но если увидите Эдварда, или если к вам подойдет незнакомец и заговорит об Элиоте… звоните мне сразу. Не вступайте в диалог. Он посмотрел на нее долгим, пронзительным взглядом, как будто пытался запечатлеть каждую деталь ее лица. — Мне пора.вас подвезти? Может согреть чаем и эклерами? Белла отрицательно покачала отдав в руки пиджак и отвернулась к реке обдумывая все сказанное. Он сдал одной рукой ткань, развернулся и пошел к своей машине. Его силуэт растворялся в темноте между фонарями. — Карлайл! — Крикнула она ему вслед. Он обернулся. — Вернитесь, — сказала она, и это было не просьбой. Это было требованием. Обещанием, что она будет ждать. Он кивнул. Потом сел в машину, и темный «Кадиллак» бесшумно тронулся с места, растворившись в потоке редких машин на набережной. У Беллы путь домой был сном наяву. Ноги несли ее сами, механически, обходя трещины на асфальте, лужи, отражающие тусклый свет фонарей. В ушах еще стоял вой ветра с озера и низкий, ровный гул его голоса. «Ты просишь невозможного». «Я знаю». В кармане ветровки лежали два клочка бумаги. Один — с его номером, простым, как приговор. Другой — с именем адвоката и словом «Ковенант», которое звучало как пароль в подпольной организации. И третий, смятый комочек — визитка Эсми. Три бумажки. Три разные судьбы, три пути, расходящиеся перед ней прямо сейчас. Она поднялась по темной лестнице, и скрип ступеней под ногами был единственным реальным звуком в мире, который вдруг стал зыбким и ненадежным. Дверь в ее квартиру закрылась с глухим щелчком, отрезав от внешнего мира. Тишина здесь была своей, привычной, но теперь она казалась обманчивой. В ней могла таиться угроза. Как в теплых, ореховых глазах Эсми. Белла не зажгла свет сразу. Она прислонилась спиной к двери и стояла так, слушая стук собственного сердца. Оно билось быстро, но ровно. Не панически. Собранно. Как у солдата перед боем, исход которого неизвестен. Она зажгла лампу на тумбочке. Слабый желтый свет выхватил из мрака знакомую убогую обстановку. Все было на своих местах. Но все изменилось. Сама воздух в комнате был другим. Он был заряжен ожиданием и обещанием опасности. Она вытащила из кармана листок с его номером. Простые цифры, написанные аккуратным, наклонным почерком. Она поднесла бумагу к носу. Пахло бумагой. Или ей казалось, что чувствуется слабый шлейф его запаха — кедра и ментола? Она положила листок на тумбочку, рядом с его пачкой «Уинстон». Потом вытащила визитку адвоката. Рассмотрела ее. Солидная бумага, лаконичный шрифт. Имя: «Майкл Вэнс». И номер. Она спрятала эту визитку поглубже — в книгу, которую он ей подарил, между страниц со сказкой о ледяном великане. Подходящее место. Визитку Эсми она вытащила последней. Разгладила ее на ладони. Элегантные буквы. Галерея «Античный квартал». Она снова почувствовала тот же приступ ярости. Они думали, что могут купить или запугать. Что она отступит. Элис была права. Карты показывали выбор. И она его сделала. Там, на набережной, когда положила руку ему на грудь и не отдернула, ощутив под пальцами не тепло жизни, а холодную твердость чего-то иного. Она не была идиоткой. Она видела знаки. Его нестареющая внешность. Холодная кожа. Сила, о которой шептались в университете. Отказ от еды и питья. Золотой отсвет в глазах во сне и наяву. И его семья — красивая, богатая, вечная и опасная. Складывалось в картину, которая не укладывалась в рамки нормального. Но нормальное давно перестало быть для нее точкой отсчета. Нормальное — это когда ты застреливаешь брата и прячешь тело в реке. Все, что было после, существовало за гранью обычного. И он был там. По ту сторону. Холодный, загадочный, вечный. И он смотрел на нее не как на диковинку или жертву. Он смотрел как на… спасение. Противоядие от вечности, которая стала проклятием. Белла подошла к комоду, открыла ящик и достала оттуда пачку его сигарет. Она вытащила одну, его сигарету, и зажала между пальцев. Не закуривая. Просто держала, ощущая гладкую бумагу под подушечками пальцев. Потом она поднесла ее к губам. Не как сигарету. Как талисман. Как связующую нить, а пачку в карман своих джинсов. Пусть будет с ней. Потом она сделала то, что не делала с той ночи. Она подошла к узкому шкафу в прихожей, встала на цыпочки и сдвинула рукой пыльную коробку на верхней полке. За ней, в углу, лежала старая металлическая коробка из-под печенья. Она сняла ее, отнесла на кухонный стол и открыла. Внутри лежали несколько фотографий. Чарли молодой, улыбающийся, с ней, маленькой, на плечах. Мама, лицо которой уже начало стираться в памяти. И Элиот. Элиот-подросток, до того как все пошло наперекосяк. Улыбающийся, с разбитой губой после драки, в которой он заступился за нее в школе. Она взяла эту фотографию. Подержала в руках. Потом положила обратно. Вины не было. Она закрыла коробку и убрала ее на место. Прошлое было прошлым. Его нельзя было изменить. Но можно было не позволить ему диктовать правила будущему. На следующее утро она пошла на работу как обычно. «Полуночник» был пуст и мрачен. Билли кивнул ей, что-то пробурчал про поставку. Она кивнула в ответ и принялась за обычные дела — протирала стойку, расставляла бокалы, проверяла запасы. Руки делали свое дело автоматически, а мысли были далеко. Эдвард не появлялся. Никакие незнакомцы не подходили к ней с вопросами об Элиоте. Город жил своей обычной жизнью. Но эта обычность теперь была обманчивой, как тонкий лед над черной водой. Вечером, после смены, она вернулась домой. Приготовила себе простой ужин — яичницу, тост. Ела медленно, почти не чувствуя вкуса. Потом села у окна с книгой, которую он подарил. Читала сказку о воине, который вызвал на бой духа зимы, чтобы спасти свою деревню от вечного холода. Воин победил, но сам превратился в ледяную статую, чтобы его теплое дыхание больше не угрожало миру духов. Грустная история. Она закрыла книгу и смотрела на темные окна дома напротив. Она думала о нем. Где он сейчас? Что значит «утихомирить Эсми»? Что он скажет ей? И что она, Эсми, может сделать в ответ? Она была не просто раздраженной сестрой. Она была силой. Белла видела это в ее глазах. В той легкости, с которой она предлагала деньги, чтобы убрать проблему. Люди, у которых такие суммы лежат наготове для решения мелких неудобств, — не те, с кем стоит спорить. Но он спорил. Ради нее. Он рисковал вековым спокойствием, семейными узами. Почему? Из-за старой дружбы с Чарли? Из жалости? Или… из-за чего-то другого? На третий день ожидание стало физической болью. Нервы были натянуты как струны. Каждый звонок в баре заставлял ее вздрагивать. Каждый щелчок открывающейся двери — оборачиваться, ожидая увидеть либо его, либо Эдварда, либо какого-то незнакомца с плохими новостями. Он сказал: «Через три дня. Не позже». Сегодня был третий день. Солнце село. Началась ночь. Белла закрыла бар вместе с Билли. Он ушел, пожелав спокойной ночи. Она осталась одна, чтобы выключить свет и запереть дверь. Она стояла за стойкой в почти полной темноте, освещенная только аварийной лампочкой у выхода, и смотрела на телефон на стене. Черный, немой. Он не звонил. Она взяла свою куртку, потянулась под стойку, нащупала холодный сверток. На секунду задержала руку на нем. Потом вытащила. Развернула тряпку. Револьвер лежал на ладони, тяжелый и безразличный. Она проверила барабан. Все шесть патронов на месте. Она завернула оружие обратно и сунула в глубокий карман куртки. Вес тянул ткань вниз, но это был знакомый, почти успокаивающий вес. Она выключила свет, вышла, заперла дверь на два замка. Улица была пустынна. Холодный ветер гнал по асфальту обрывки бумаги. Она пошла домой, держа руку в кармане на холодном металле. В своей квартире она не стала раздеваться. Сняла только куртку и повесила ее на спинку стула у кровати, чтобы револьвер был под рукой. Она села на кровать, спиной к стене, и смотрела на телефон на тумбочке. Рядом лежал листок с его номером. Полночь. Он не звонил. Час ночи. Тишина. Два. Город за окном затих окончательно. Она не спала. Глаза были сухими и горячими. Каждую минуту она ожидала звонка. Или стука в дверь. Ничего. «Если я не отвечу…» Мысль, холодная и острая, как лезвие. Что, если Эсми оказалась сильнее? Что, если его «семейные дела» обернулись ловушкой? Что, если он… не вернется? В три часа ночи она не выдержала. Она взяла листок и подошла к телефону на кухне. Вставила палец в диск, чтобы набрать его номер. И остановилась. Он сказал: «В любое время». Но что, если он сейчас в разгаре чего-то? Что, если звонок выдаст его? Навредит? Она положила трубку на рычаг. Нельзя. Надо доверять. Он сказал три дня. Еще есть время до утра. Она вернулась в комнату, легла на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок. Усталость, наконец, накрыла ее тяжелой, свинцовой волной. Глаза закрылись сами. Она проснулась от резкого, пронзительного звука. Сердце выпрыгнуло из груди. Она села, мгновенно, рука потянулась к куртке на стуле. Звонок повторился. Не телефон. Дверной звонок. Вернее, скрипучий, сломанный звук того, что когда-то было звонком. Белла посмотрела на окно. За стеклом была предрассветная мгла, самый темный час перед рассветом. Кто? Эдвард? Чей-то посыльный с плохими вестями? Она тихо встала, подошла к двери, не включая свет. Прильнула глазом к щели. На площадке, в темноте, стояла высокая, сгорбленная фигура. Не Эдвард. Фигура была шире, массивнее. И тут она услышала тихий, знакомый стук костяшками пальцев по дереву. Три удара. Именно такие, какими он стучал в дверь ее квартиры в их первую встречу. Она бросилась отодвигать засовы, руки дрожали. Она распахнула дверь. На пороге стоял Карлайл. Он выглядел… иначе. Не растрепанным, нет. Но на его обычно безупречном лице была печать крайней усталости. Его одежда была той же — твидовый пиджак, брюки, — но на них, в свете, падающем из квартиры, она увидела темные пятна, похожие на грязь. Или на что-то другое, что впиталось в ткань и высохло. Его волосы были в беспорядке, словно он много раз проводил по ним рукой. Но главное — глаза. Они были темными, но в них горел какой-то странный, лихорадочный огонь. И они были прищурены, как от боли. — Карлайл… — Выдохнула она. — Впусти меня, — сказал он хрипло. Его голос был глухим, сорванным. — Пожалуйста. Она отступила, пропуская его внутрь. Он вошел, и она закрыла дверь. Он стоял посреди комнаты, тяжело дыша, хотя его грудь почти не поднималась. Он смотрел на нее, и в его взгляде была такая смесь облегчения, боли и чего-то дикого, что у нее перехватило дыхание. — Три дня, — прошептала она. — Ты сказал три дня. — Я знаю. Я… задержался. — Он провел рукой по лицу, и его пальцы слегка дрожали. Редчайшее для него проявление слабости. — Эсми… мы договорились. Она отступит. Эдвард тоже. Они не тронут тебя. Это потребовало… некоторых гарантий. С моей стороны. Он говорил с трудом, подбирая слова. — Каких гарантий? Что с тобой? Ты ранен? Он коротко, беззвучно рассмеялся. — Нет. Не ранен. Просто… устал. Очень устал. И мне нужно… мне нужно знать, что ты здесь. В безопасности. Что это того стоило. Он сделал шаг к ней, пошатнулся. Белла инстинктивно бросилась вперед, подхватила его под руку. Его рука была твердой, но холод проникал сквозь ткань пиджака. Она повела его к кровати, усадила на край. — Полежи, — сказала она, и ее голос прозвучал так, как она говорила с Чарли, когда он приходил домой после тяжелой смены. — Просто полежи. Он не сопротивлялся. Он откинулся на подушки, закрыл глаза. Его лицо в свете лампы казалось высеченным из белого мрамора, по которому прошлись трещинами. — Три дня, — повторил он снова, как будто это было заклинание. — Я обещал. — Ты сдержал слово, — сказала она, садясь на стул рядом. Она не знала, что делать. Дотронуться до него? Или нет? Он открыл глаза и посмотрел на нее. Дикий огонь в них немного угас, сменившись той бесконечной, знакомой печалью. — Теперь ты часть этого, Белла. Часть нашей… семейной истории. И это моя вина. Я втянул тебя. — Я вошла сама, — возразила она тихо. — С открытыми глазами. Он снова закрыл глаза. — Спи, — сказала она. — Я здесь. Он, казалось, не слышал ее. Его дыхание стало ровнее, но не глубоким. Он лежал неподвижно, как статуя на гробнице. Белла сидела рядом, глядя на него, на темные пятна на его пиджаке, на бледность его кожи, на абсолютную, неестественную неподвижность. Страх ушел. Осталось только странное, щемящее чувство ответственности. Он вернулся. Он сражался за нее. И проиграл что-то важное, чтобы выиграть это перемирие. Что бы ни случилось дальше, пути назад не было. Ни для него. Ни для нее. Она потянулась и погасила свет на тумбочке. В комнате остался только тусклый предрассветный свет из окна. Она сидела в кресле, охраняя его «сон», каким бы странным он ни был, пока Карлайл притворялся для ее же спокойствия.