6 глава. Старые шрамы

Белла проснулась от тишины. Не той благословенной, густой тишины после первого визита Карлайла, когда в воздухе висело обещание. И не той тяжелой, звонкой тишине после возвращения от Эсми. Она открыла глаза и несколько минут просто лежала, уставившись в серый потолок. Тело было тяжелым, неподвижным, будто ее засыпали песком. Она не чувствовала усталости. Не чувствовала ничего. Только странную, пульсирующую пустоту за грудиной, как будто кто-то вырезал оттуда важный орган и не потрудился ничего положить взамен. Он ушел. Опять. На этот раз не оставив даже сложенного пледа или запаха кофе. Он растворился, как и пришел — бесшумно, в предрассветный час, пока она, измотанная до состояния овоща, наконец свалилась в беспамятство на пассажирском сиденье его «Кадиллака» по дороге домой. Он довел ее до двери, втолкнул внутрь, сказал одно-единственное слово — «Спокойной» — и исчез. Белла медленно села на кровати. Простыни были холодными. Она была одета в ту же одежду, что и вчера — джинсы, свитер, от которых пахло дымом, потом и далеким, холодным ароматом, что теперь она безошибочно узнавала как его. Но этот запах уже выветривался, смешиваясь с запахом ее страха и пыли. Она встала. Ноги подчинялись, но движения были механическими, как у заводной куклы. Прошла в кухню, включила свет. Желтый свет лампы ударил по глазам, но не вызвал боли. Все чувства будто притупились, отодвинулись за толстое стекло. Она поставила чайник на конфорку. Руки сами совершали правильные движения — открыли пачку кофе, насыпали в ситечко, поставили чашку. Все было правильно. И абсолютно бессмысленно. Пока чайник закипал, она обвела взглядом комнату. Все было на своих местах. Книга с легендами на столе. Скомканная на стуле куртка. Все как всегда. Только мир вокруг стал плоским, двухмерным, как дешевая декорация. И тишина… тишина была настолько громкой, что в ушах стоял звон. Вампир. Слово всплыло в сознании само по себе, без эмоций, как всплывает название болезни в медицинском справочнике. Оно повисло в пустоте ее разума, огромное, черное, не поддающееся осмыслению. Она не испугалась его. Она не могла испугаться. Она могла только констатировать факт. Карлайл Каллен — вампир. Белла размышляла, и это значит, что и его сестра, и его племянник. И та ледяная королева на складе, Розали, и тот гигант Эмметт. Все они пьющие кровь. Мысли текли медленно, вязко, как патока. Он не стареет. Его кожа холодная. Он не ест, не пьет чай. Его сила. Его скорость. Глаза. Золотые глаза во сне. И наяву, в тот миг на складе, когда он… образ вспыхнул ярче, чем другие: его лицо, искаженное нечеловеческой жестокостью. Не злобой, нет. Холодной, расчетливой жестокостью. Он держал того человека, Пола, как тряпичную куклу. Приставил пистолет к виску. И выстрелил. Не убил. Просто… продемонстрировал власть. Абсолютную власть над жизнью и смертью. Белла вздрогнула, и чашка в ее руках звонко стукнулась о блюдце. Руки не дрожали. Она смотрела на пар, поднимающийся над черной жидкостью. Ей вдруг стало интересно: а что он пьет? Не виски, которым запивал кровь в лаборатории. Что пьют вампиры? Кровь. Только кровь. Ее желудок судорожно сжался, но тошноты не было. Только холодная, рациональная догадка. Все сходилось. Каждая странность, каждое несоответствие, каждый намек — сны, слухи, его собственные странные фразы. Все складывалось в эту ужасающую, невозможную мозаику. И картина была завершена. Чайник зашипел, закипел. Она выключила газ. Звук прекратился, и тишина снова нахлынула, еще более полная. Белла не стала наливать кофе. Просто стояла и смотрела на чашку. Потом ее взгляд упал на пол возле двери. Там, на грязном линолеуме, лежала пачка сигарет. «Уинстон» — это была его пачка. Она подошла, подняла ее. Пачка была легкой, почти пустой. Внутри, среди смятых обрывков фольги, лежала одна-единственная сигарета. Помятая, с чуть порванным фильтром. Белла быстро вытащила ее и поднесла к носу. Да, его запах. Тот самый холодный, древесный шлейф, который теперь навсегда будет ассоциироваться у нее не с тайной, а с правдой. С правдой о том, что он такое. Она зажала сигарету в кулаке. Бумага хрустнула. Она стояла так, сжимая этот крошечный, бесполезный обломок его мира в своей руке, и смотрела в пустоту. Эмоции начали пробиваться сквозь лед онемения. Не страх. Не отвращение. Что-то гораздо хуже. Горечь. Горечь от того, что все это — тихие разговоры, обещания защиты, нежный поцелуй, холод его руки — все это было построено на лжи. На сокрытии. Он был с ней честен лишь наполовину. Он показывал ей свою усталость, свое одиночество, свою философию. Но скрывал самую суть. То, что он — не человек. И теперь она понимала, почему. Потому что, узнав это, нормальный человек сбежал бы. Заорал. Позвонил в полицию или в сумасшедший дом. А она? Что она делала? Стояла посреди своей убогой кухни и сжимала в руке его сигарету, как тонущий хватается за соломинку. Мысль ударила: А вдруг он вернется? Что ты скажешь? Что сделаешь? Она не знала. Внутри была только пустота и эта горечь. Белла сунула сигарету в карман джинсов, а пустую пачку бросила на стол. Потом, движимая внезапным, слепым импульсом, она схватила тряпку и начала вытирать стол. Не потому что он был грязным. Потому что нужно было делать что-то нормальное. Что-то из старой жизни. Жизни до того, как она узнала, что монстры существуют наяву и один из них целовал ее в губы под фонарем у ее дома. Она вытерла стол, помыла единственную чашку в раковине, поправила складку на занавеске. Движения были резкими, отрывистыми. Потом она остановилась, запыхавшись. От этих простых действий у нее закружилась голова. Она почувствовала слабость в коленях. И голод. Дикий, сосущий голод, который, казалось, шел из той самой пустоты в груди. Она открыла холодильник. Внутри лежал кусок сыра, полпачки масла, яйца. Еда. Простая, человеческая еда. Машинально взяла яйцо, разбила его на сковороду. Желток растекся по горячему маслу. Она смотрела, как белок затвердевает, и думала о крови. О том, как она сворачивается. О том, как он, наверное, видит мир — в оттенках тепла, в пульсации вен, в аромате, который для него был жизнью, а для нее — ужасом. Ей снова стало плохо. Она сняла сковороду с огня, не дожарив, и выбросила яйцо в мусорное ведро. Потом стояла, опершись о раковину, и дышала, стараясь не смотреть на мусор. Ей нужно было куда-то выйти. Куда-то, где есть другие люди. Где есть шум, голоса, жизнь. Настоящая, простая человеческая жизнь, в которой не было места для холодных бессмертных существ и их кровавых войн. Белла быстро натянула куртку, даже не проверив, чистая ли она. Сунула ноги в ботинки. В последний момент, уже у двери, ее взгляд упал на пачку «Уинстон» на столе. Она вернулась, схватила ее и сунула во внутренний карман куртки. Не могла оставить. Не могла выбросить. Это была нить. Слабая, обугленная, но нить, связывающая ее с тем, что было до того, как мир рухнул. И с тем, что будет после. Она вышла на лестницу. Хлопнула дверью. И пошла вниз, не зная куда, но зная, что не может оставаться в этой тишине еще минуту. Ей нужен был голос. Любой голос. Даже голос судьбы, нарисованный на картах. Особенно голос судьбы. Она почти бежала по улице, не замечая прохожих, не замечая погоды. В голове возникали образы миниатюрной Элис, туда Белла и направлялась. Квартира Элис пахла, как всегда, — ладаном, пылью и сухими травами. Но сегодня этот знакомый запах не успокаивал Беллу, а раздражал. Он казался дешевым, наигранным, детской попыткой приручить то, что приручить невозможно. Как и все в этом человеческом, хрупком мире. Элис открыла дверь после первого же резкого стука. Она была в старом халате, с растрепанными волосами, но ее глаза, большие и проницательные, мгновенно протрезвели от сна, увидев Беллу. — Боже правый, — выдохнула она, отступая и пропуская ее внутрь. — Белл? Что случилось? Ты выглядишь… — Она не договорила, просто покачала головой, закрывая дверь. Белла стояла посреди гостиной, не в силах вымолвить слово. Дрожь, которую она не чувствовала на улице, теперь охватила ее с головы до ног, мелкая и неконтролируемая. Зубы стучали. — Белла, — Элис осторожно подошла, как к раненому зверю. — Ты промокла? На тебе нет верхней одежды. Ты замерзла. Иди сюда. Она взяла ее за локоть, повела на диван, накрыла пледом, который всегда лежал на спинке. Плед был колючим и пах кошкой. Белла втянула запах, и что-то в ней дрогнуло. Простая, бытовая вонь. Реальность. — Я… я не могу, — выдавила она наконец. Голос был хриплым, чужим. — Не можешь что? Дышать? Говорить? — Элис села рядом, не касаясь ее. — Что произошло? Это из-за него? Из-за того доктора? При его упоминании Белла сжалась в комок. Кивок был едва заметным. — Он… он оказался не тем, — прошептала она, уставившись в узор на пледе. — Он не человек, Элис. Я не знаю, кто он. Что он. Но он… он страшный. И я видела… я видела, на что он способен. Она замолчала, понимая, что говорит на грани истерики и полного безумия. Но сдержаться не могла. Правда, огромная и ужасная, рвалась наружу, и ей нужно было выговорить хоть часть, облечь в слова, которые Элис сможет понять. Хотя бы отчасти. — Он сделал что-то ужасное? Тебе угрожал? — Нет. Не мне. Другим. Но я видела. И я… я знаю теперь. Знаю, что он не такой, как мы. Холодный. Сильный. Слишком сильный. И его семья… — Она зажмурилась, пытаясь стереть образ Розали Хейл, ее рубиновых глаз. — Все они такие. И они вечные. Они не меняются. Элис слушала, не перебивая. Ее лицо стало серьезным, почти суровым. Она не говорила «ты бредишь» или «тебе показалось». Она принимала слова Беллы как факт, как симптом глубинной болезни души. — Холодный, — повторила она задумчиво. — Вечный. Сила, которая пугает. И семья, такая же. — Она посмотрела на Беллу. — Карты не врали. Холодный Отшельник. И тень семьи. Это все сходится. Но ты увидела не просто тень. Ты увидела суть. Белла кивнула, чувствуя, как по щекам текут слезы. Тихие, без рыданий. Просто физическая реакция на перегрузку. — Я не знаю, что делать. Я не знаю, куда идти. Я не могу это вынести в себе. Элис молча встала, подошла к полке, где лежала ее колода Таро. Она взяла карты, вернулась и села на пол перед диваном, по-турецки. Она не спрашивала разрешения. Она просто начала перемешивать карты, ее пальцы двигались быстро, уверенно. — Давай посмотрим, — сказала она тихо. — Не для предсказаний. Для ясности. Иногда карты — просто зеркало. Они показывают то, что уже есть, но в беспорядке. Дают форму хаосу. Белла смотрела, как тасуются карты. Раньше она относилась к этому скептически. Теперь это казалось последней соломинкой. Единственным языком, на котором, возможно, можно было описать кошмар, в котором она оказалась. — Перемешай, — сказала Элис, протягивая колоду. — Думай о своем вопросе. Не формулируй. Просто держи его в голове. Белла взяла карты. Они были прохладными и шершавыми. Она перемешала их, не глядя, думая не о вопросе, а о лице Карлайла в момент выстрела. О золотом отсвете в его глазах. О его губах, которые были холодными, как могила. Она протянула колоду обратно. Элис положила три карты рубашкой вверх на низкий столик между ними. — Прошлое. Настоящее. Будущее, — прошептала она и перевернула первую. Десятка Мечей. Та же карта, что выпадала в самом начале. Тело, пронзенное клинками. Беспросветный рассвет. — Опять, — тихо сказала Элис. — Но смотри. В прошлый раз это был конец чего-то старого. Смерть иллюзий о брате, о себе. Теперь… теперь это прозрение. Мечи — это не всегда боль. Они убили твои надежды на то, что он просто странный, но добрый человек. Ты ранена правдой. И эта рана глубже, чем все остальное. Она перевернула вторую карту. Отшельник. Но карта была перевернута. Старец с фонарем, но он словно падал с вершины, его свет был направлен не внутрь, а в пустоту. — Настоящее, — сказала Элис, и ее голос стал жестче. — Ты не в уединении для поисков мудрости. Ты в изоляции от страха. Ты отгородилась. От него. От правды. От всего. Ты отвергаешь руку помощи, даже если она протянута, потому что боишься, что прикосновение будет… — Она замерла, вглядываясь в карту, потом подняла глаза на Беллу. — Он не просто холодный эмоционально, да? Он другой на физическом уровне. Не так ли? Вопрос повис в воздухе. Белла замерла, словно ее поймали на чем-то постыдном. Она кивнула, почти незаметно. Да. Холодная кожа. Отсутствие дыхания в привычном смысле. Физическая инаковость, которую нельзя списать на характер или болезнь. — Да, — прошептала она. — Он… другой. Совсем. Элис выдохнула, как будто получила подтверждение давней догадке. — И ты отшатнулась. Потому что это нарушает все законы твоего мира. И теперь ты в ловушке. Между желанием понять и ужасом перед пониманием. Она перевернула третью карту. Колесо Фортуны. Яркая, сложная карта с мифическими существами и вращающимся колесом. — Будущее, — произнесла Элис без особой надежды в голосе. — Перемены. Неотвратимые. Ты можешь попытаться выпрыгнуть — но на такой скорости это означает сломать себе шею. Или… — Она положила ладонь на карту. — Или ты можешь остаться внутри. Принять это движение. И посмотреть, куда оно тебя вынесет. Карта не говорит о победе или поражении. Она говорит о движении. О судьбе, которая уже в работе. Удачи или невезения тут нет. Она собрала карты обратно в стопку. Тишина в комнате стала густой, тяжелой от сказанного. Расклад не дал утешения. Не показал свет в конце туннеля. Он просто констатировал: ты в беде, ты в шоке, и пути назад нет. Двигаться можно только вперед, в неизвестность. Белла смотрела на смятый плед на своих коленях. Слезы высохли. Осталась только знакомая усталость. — Значит, бежать бесполезно, — сказала она, и это было не вопросом. — Бежать от себя бесполезно всегда, — поправила Элис. — А ты, похоже, вовлечена во что-то… большее, чем просто отношения. Это судьбоносная встреча. Как в мифах. Когда смертная встречает… — Она запнулась, подбирая слово. — …существо из иного мира. И это всегда история про выбор, про испытание и про преображение. Часто болезненное. Белла подняла на нее глаза. — Ты веришь в это? В иные миры? Элис пожала плечами. — Я верю в то, что мир больше, чем мы видим. И что есть люди… или не-люди… которые живут по другим правилам. Карты часто показывают их как «путников», «магов», «изгоев». Твой Отшельник — один из таких. Вопрос не в том, верить ли. Вопрос в том, что ты будешь делать с этим знанием. Элис встала, подошла к окну. — Он опасен? — Да. — Он причинил тебе зло? — Нет. Пока нет. — Он защищал тебя? Белла вспомнила склад. Его спину, заслоняющую ее от Розали и Эмметта. Его голос, обещающий уничтожение. «Ты под моей защитой». — Да. — Тогда, возможно, — осторожно сказала Элис, — твой демон выбрал тебя не как жертву. А как… союзника. Или что-то в этом роде. Это не делает его менее страшным. Но это меняет угол зрения. Белла ничего не ответила. Угол зрения. Да, он изменился. Сначала он был загадочным незнакомцем. Потом — одиноким философом. Потом — защитником. А теперь… теперь он был обычным хищником в костюме доктора, как волк в овечьей шкуре. Который мог целовать ее с нежностью и через час приставлять пистолет к виску человека. Она встала. Ноги наливались свинцом, но держали. — Мне нужно идти. — Останься, — быстро сказала Элис. — Переночуй. Не оставайся одна. — Я не могу. Мне нужно… мне нужно побыть одной. Чтобы подумать. — С такими мыслями лучше не оставаться наедине, — прямым текстом сказала Элис. Но видела, что Беллу не удержать. — Хорошо. Но обещай: если станет совсем невыносимо, позвони. Приходи. В любое время. Белла кивнула, уже двигаясь к двери. Обещание было пустым. Она знала, что не позвонит. Не сможет объяснить то, что творилось бы у нее внутри. — Спасибо, Элис. — Береги себя, — сказала подруга, и в ее глазах была тревога, которую она не могла скрыть. Белла вышла на лестничную площадку. Дверь закрылась. Она стояла в полумраке, слушая, как ее сердце медленно, гулко бьется в груди. Карты. Даже карты не дали выхода. Только подтвердили тупик. Красивый, мистический тупик под названием «судьба». Она спустилась на улицу. День был по-прежнему серым, но дождь прекратился. Она пошла не домой. Она пошла в магазин через дорогу. Маленький, грязный магазинчик, где продавали дешевое вино, сигареты и закуски. Она купила бутылку. Не виски, не бурбон. Что-то дешевое, крепкое и безвкусное. Виски напоминал о нем. Это вино ни с чем не ассоциировалось. Она вернулась в свою квартиру, заперлась на все замки, поставила бутылку на стол. Ритуал был знаком до боли. Открутить крышку. Налить стакан до краев. Не разбавлять. Не закусывать. Пить, чтобы забыть. Пить, чтобы не чувствовать. Она сделала первый глоток. Жидкость обожгла горло, спустилась в желудок жгучим комом. Второй. Третий. Она ждала, когда наступит онемение, та благословенная пустота, в которой исчезали все проблемы. Раньше это работало. Раньше алкоголь был надежным, тупым молотком, который мог оглушить любую боль. Но не сегодня. Сегодня яд не работал. Он обострял ощущения. Картинки в голове становились ярче, звуки — громче. Она снова видела его глаза. Не золотые. Темные. Смотрящие на нее с той странной, невыносимой нежностью после поцелуя. «Ты просишь невозможного». А потом — те же глаза, холодные и пустые, над приставленным к виску пистолетом. Она пила, но память не стиралась. Она заливала в себя дешевое пойло, а в голове крутилась одна и та же мысль: «вампир. Он вампир. А я позволила ему прикоснуться к себе. А я хотела, чтобы он прикоснулся снова.» От этой мысли ее вырвало. Она едва успела добежать до санузла. Она стояла, согнувшись, трясясь, с кислой горечью во рту и слезами на глазах. Алкоголь не спасал. Ничто не спасало. Даже ее старый, верный демон — бутылка — отвернулся от нее. Он больше не мог конкурировать с реальным кошмаром. Она промыла рот, вытерла лицо. Взгляд упал на бутылку. Полная. Она почти не выпила. Раньше она бы осушила ее за вечер. Теперь она с отвращением отодвинула ее в сторону. Белла включила свет, села на стул у окна и уставилась в темноту за стеклом. Темнота сгустилась до черноты. В квартире было холодно. Белла не включала отопление, не зажигала свет. Она сидела на стуле у кухонного стола, положив голову на скрещенные руки, и смотрела в ту же точку на стене уже который час. Она думала о нем. Не о том, что он сделал на складе, а о нем самом. О том, как он сидел в этом самом кресле неделю назад, спокойный и собранный. Как его пальцы перелистывали страницы книги. Как он сказал: «Ты необыкновенная». В этом воспоминании не было лжи. Была правда, но правда только одной его части. Той части, что была обращена к ней. А другая часть, темная и хищная, была скрыта. И теперь она знала обе. Звонок телефона разрезал тишину, как нож. Белла вздрогнула, подняла голову. Телефон на стене звонил, его черный корпус дребезжал от каждого импульса. Кто? Элис? Он? Кто-то еще? Она медленно поднялась, подошла, подняла трубку. Рука была холодной и влажной. — Алло? — Ее голос прозвучал хрипло и тихо. — Белл? Это был голос ее отца. Грубоватый, простуженный немного, наполненный той особой, сдержанной заботой, которая была только у него. Чарли. Он звонил редко, всегда невпопад и всегда как раз тогда, когда она была на самом дне. Услышав его, что-то в ней дрогнуло и надломилось. Комок подступил к горлу, глаза наполнились слезами. Она зажмурилась, пытаясь взять себя в руки. — Пап. — Что случилось? — Спросил он сразу, без предисловий. Он всегда слышал по первому слову. — Ты плачешь? — Нет, — соврала она, вытирая ладонью лицо. — Просто… устала. — Не ври мне, Изабелла. По голосу слышно. Ты как после той ночи, когда тебе было десять и ты разбила колено, но не хотела признаваться, что плачешь. Что происходит? Она молчала, прижимая трубку к уху, слушая его дыхание на другом конце провода. До Форкса были тысячи миль, но в эту секунду он казался ближе, чем стена за ее спиной. — Пап… — Голос ее снова сорвался. — Ты помнишь своего друга? Доктора Каллена? На той стороне провода наступила тишина. Не просто пауза. Густая, тяжелая, настороженная тишина. Когда Чарли заговорил снова, его голос изменился. Стал тише, тверже, лишенным всякой случайности. — Карлайла? — Уточнил он. — Да, помню. Что случилось? Ты его видела? «Видела» — не «встретила». «Видела». Как будто он спрашивал о редком и потенциально опасном явлении. — Да, — прошептала Белла. Слова полились сами, вырываясь сквозь трещины в ее самообладании. — Он здесь. В Чикаго. Мы… познакомились. Он приходил. Он был… добр ко мне. Говорил о тебе. А потом… потом все изменилось. Я увидела… пап, он не человек. Он какой-то… другой. Страшный. Я боюсь. Она слышала, как на том конце провода Чарли глубоко затянулся — скорее всего, сигаретой. Потом медленный выдох. — Слушай меня внимательно, — сказал он, и каждый звук был отчеканен, как пуля. — Карлайл Каллен — не обычный человек. У него… своя природа. Свои демоны. Я знал это с той самой первой встречи, когда он вытащил меня из перевернутой машины на обледенелой дороге под Форксом. Это было больше тридцати лет назад, Белл. А он выглядел тогда точно так же, как на той фотографии у меня на камине. Белла замерла. Ее пальцы сжали трубку так, что костяшки побелели. — Он… он не стареет, — не своим голосом сказала она. — Нет, — просто подтвердил Чарли. — Не стареет. И сила у него нечеловеческая. И нуждается он… в другом. Но, Изабелла, выслушай меня до конца. За все эти годы, за все странности, я никогда не встречал более благородной и доброй души. Он дал клятву. Клятву никогда, слышишь, никогда не причинять вреда людям. Не охотиться на нас. Он врач не просто по профессии. Он врач по сути своей. Он лечит. Спасает. Это его способ… искупить то, что он есть. Голос Чарли дрогнул, в нем послышалась редкая, сокровенная убежденность. — Он спас мне жизнь тогда. Не в переносном смысле. Машина горела, дверь заклинило, бензин тек. Он… он просто оторвал ее. Одной рукой. Вытащил меня. А потом исчез, прежде чем приехала скорая. Но я видел его глаза в тот момент. В них не было злости, не было голода. Была только жажда спасти. И печаль. Глубокая, как океан, печаль. Я поверил ему тогда. И верю до сих пор. Белла слушала, и слова отца падали в пустоту внутри нее, как камни в колодец, пытаясь его заполнить. — Но он… он может быть жестоким, — выдохнула она, вспоминая склад. — Я видела. — Может, — не стал отрицать Чарли. — У каждого, у кого есть такая сила, есть и потенциал для жестокости. Особенно если речь идет о защите. Он рядом с тобой? Он пытается тебя защитить? — Да. — От кого? Белла замолчала. Она не могла сказать «от других вампиров» или «от мафии, которой был должен Элиот». — От… плохих людей, — тупо сказала она. — Тогда пойми, — голос Чарли стал еще тише, почти шепотом, как будто он боялся, что их подслушают. — Мир, в котором он существует… он не для таких, как мы, Белл. Там другие правила. Если он втянул тебя в свою орбиту, если он защищает тебя… значит, он видит в тебе что-то. Что-то стоящее того, чтобы рисковать своим покоем, своим… образом жизни. Может, он видит в тебе напоминание о человечности, которую он когда-то потерял. Или которую он так и не смог полностью забыть. Чарли сделал паузу, давая словам улечься. — Теперь у тебя есть выбор, дочка. Тот, о котором я всегда боялся, что тебе придется его делать, если ты с ним пересечешься. Ты можешь бежать. Очень далеко и очень быстро. Стереть все следы. И надеяться, что он и те, кто с ним связан, тебя не найдут. Но если они заинтересовались тобой… — Он не договорил. Потом продолжил: — Или ты можешь остаться. И научиться играть по их правилам. И я, честно говоря, не знаю, что страшнее. Белла сидела, прижав трубку к уху, и чувствовала, как мир вокруг медленно, но верно обретает новые очертания. Ее отец, самый практичный, приземленный человек из всех, кого она знала, только что подтвердил существование вампиров. Не сомневался. Не смеялся. Он знал. И не просто знал — он верил в благородство одного из них. — Он сказал… что я под его защитой, — тихо произнесла Белла. — Тогда, скорее всего, так оно и есть, — сказал Чарли. — Если Карлайл дал слово, он его сдержит. Даже если это будет стоить ему дорого. Но, Белл… его защита — это не теплый плед и чашка какао. Это… это что-то темное и опасное. Как тень, которая пожирает другие тени. Ты готова жить в этой тени? Она не была готова. Она не хотела этого. Но выбор, как сказал Чарли, был сделан не ею. Он был сделан в тот момент, когда она не выгнала Карлайла из бара. Когда взяла его визитку. Когда позволила ему войти в свою жизнь. — Я не знаю, пап, — честно призналась она. Ее голос был полон усталости и растерянности, но истерика ушла. Его слова подействовали как удар холодной воды. — Я так испугалась. — Это нормально, — сказал Чарли, и в его голосе прозвучала нежность, которую он так редко проявлял. — Бояться нормально. Главное — не дать страху управлять тобой. Дай себе время. Не принимай решений сейчас. Просто… наблюдай. Будь осторожна. И помни, что какой бы он ни был, он не твой враг. По крайней мере, пока. Они помолчали. — Ты приедешь домой? — спросил Чарли наконец. — Хоть на время? — Нет, — сказала Белла. Не потому что не хотела. Потому что не могла. Бегство сейчас было бы поражением. И признанием, что она сломана. А она не была сломлена. Она была в шоке. Но жива. — Мне нужно остаться здесь. — Ладно, — Чарли вздохнул. — Звони, если что. В любое время. Я… я поговорю с ним, если нужно. — Не надо, — быстро сказала Белла. — Это… моя история. — Как скажешь. Береги себя, дочка. — И ты, пап. Она положила трубку. Тишина в квартире снова накрыла ее, но теперь она была другой. Не пустой. Наполненной эхом слов отца. Благородная душа. Клятва. Напоминание о человечности. Она подошла к окну. На улице горели фонари. Белла опиралась лбом о холодное стекло, и чувствовала, как внутри нее что-то перестраивается. Страх не исчез. Но к нему добавилось нечто еще. Любопытство? Нет. Принятие. Принятие того, что правда — чудовищна. Но это не значит, что в ней нет места чему-то еще. Чему-то вроде… верности. Или долга. Даже если этот долг исполняло нечеловеческое существо. Она повернулась, подошла к столу, взяла бутылку с дешевым вином. Отнесла ее в раковину и вылила. Красная жидкость с бульканьем утекла в слив, оставив после себя кислый запах. Она вымыла раковину. Потом убрала со стола единственную чашку. Привела в порядок крошечное пространство своей кухни. Делать это было бессмысленно. Но в этом был ритуал. Возвращение контроля. Пусть над мелочами. Когда она закончила, было уже за полночь. Она была смертельно устала, но сон не шел. Она легла на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок. Решение не пришло. Не было озарения, не было выбора. Было только понимание, что выбирать сейчас — все равно что пытаться выбрать направление в густом тумане. Можно лишь стоять на месте и ждать, пока он немного не рассеется. Он сказал: «Теперь ты знаешь». И он ждал ее реакции. Что ж, ее реакцией будет… отсутствие реакции. Она не побежит к нему с распростертыми объятиями. Не бросится звонить в газеты с сенсацией. Белла закрыла глаза. В темноте за веками не было образов насилия или золотых глаз. Было только лицо отца, серьезное и озабоченное. И его слова: «Он врач по сути своей». Монстр-целитель. Хищник, давший клятву не охотиться. Вечный странник, нашедший в ней «напоминание о человечности». Это было слишком сложно, чтобы понять за одну ночь. И она не будет пытаться. Она будет просто ждать следующего дня. Рассвет пришел не спеша, размывая черноту за окном до грязно-серого, потом до бледно-свинцового цвета. Белла не спала. Она лежала на спине и смотрела, как свет медленно выявляет очертания комнаты — трещину на потолке, тень от комода, пыль на абажуре. Тело было тяжелым и одеревеневшим от неподвижности, но мысли, наконец, утихли. Они не исчезли, просто отступили, превратились в фоновый гул, как шум города за окном. Слова отца висели в воздухе, осязаемые, как его пачка сигарет в кармане ее куртки. Благородная душа. Она поворачивала эти слова в голове, как гладкие камни, пытаясь нащупать их истинную форму, их вес. Они не отменяли ужаса. Не делали Карлайла менее чужим, менее опасным. Но они добавляли измерение. Глубину. Контекст. Он был не просто монстром. Он был монстром со своей историей, своими принципами, своей печалью. И почему-то этот факт не успокаивал, а делал все еще сложнее, еще невыносимее. Простого страха было бы легче. Она поднялась с кровати. Движения были медленными, но более уверенными, чем вчера. Механическими, но не шаткими. Она приняла холодный душ, и ледяные струи на секунду вернули ощущение собственной кожи, собственного тела в этом мире. Она оделась в свою обычную рабочую одежду — темные брюки, простую темную блузку, старый кожаный пиджак. Посмотрела на себя в мутное зеркало в прихожей. Лицо было бледным, под глазами лежали синие тени, но глаза… глаза были спокойными. Пустыми, но спокойными. В них не было истерики. Была решимость солдата, который просто не знает, где находится фронт, но знает, что должен держать строй. Она вышла из квартиры, не оглядываясь. На улице был утренний холод, прозрачный и резкий. Город просыпался. Люди спешили на работу, продавцы открывали ларьки с кофе и пончиками, где-то далеко гудели первые трамваи. Белла шла среди них, и это было похоже на движение сквозь толпу призраков. Она видела их лица, слышала обрывки разговоров, чувствовала запахи — кофе, парфюмерии, выхлопных газов. Но все это было отделено от нее толстым, невидимым стеклом. Раньше ее мир был серым и тяжелым, но он был ее миром, миром вины, долга и алкогольного забвения. Теперь ее мир стал больше. Страшнее. Непостижимее. И от этого старые проблемы — долг Элиота, угроза Розали, даже ее собственное одиночество — вдруг показались мелкими, почти незначительными. Как детские страхи перед темнотой, когда в комнату входит настоящий взрослый монстр. Она пришла к «Полуночнику» раньше обычного. Билли уже был там, возился с кофемашиной. — Ранняя пташка, — буркнул он, не оборачиваясь. — И выглядишь как после драки с грузовиком и проигрыша по очкам. — Спасибо за комплимент, — сухо ответила Белла, снимая пиджак. Она повесила его на крючок, и привычный жест, привычное место — все это было частью старого ритуала, якоря в стремительно несущемся потоке. — Ничего, — Билли налил ей чашку черного кофе без спроса и поставил на стойку. — Выпей. На, сахар. Сегодня, похоже, будет день тяжелый. С утра уже два типа заходили, спрашивали тебя. Ледяная игла пронзила спокойствие в груди Беллы. — Какие типы? — Спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Билли пожал плечами. — Не наши. Одетые прилично. Говорят, от некой мисс Хейл. Сказали, что ты ждешь от них известий. Я сказал, что передам. Вот и передаю. Розали. Она не стала ждать. Или это было просто напоминание? Сорок восемь часов, которые она дала, еще не истекли. Возможно, это был лишь способ показать, что она не забыла. Что ее глаза все еще следят. Белла кивнула, взяла чашку. Кофе был горьким и обжигающим. — Хорошо, — сказала она. Больше ничего. Билли посмотрел на нее пристально, его старые, умные глаза сузились. — У тебя проблемы, Белл? Настоящие проблемы? Не с деньгами, а с… людьми? — Да, — честно ответила она. Врать Билли не имело смысла. Он видел слишком много за свою жизнь за стойкой. — Такие, что нужно бежать? Она задумалась на секунду. Потом покачала головой. — Нет. Бежать уже поздно. — Тогда нужно стоять, — просто сказал Билли. — И иметь под рукой что-то тяжелое. На всякий случай. Он кивнул в сторону под стойку, где лежал ее револьвер. Потом повернулся и пошел на склад проверять запасы, оставив ее одну. Белла сделала глоток кофе. Потом другой. Потом поставила чашку и начала готовить бар к открытию. Она протирала стойку, расставляла бокалы, проверяла краны. Руки знали каждое движение. День потянулся медленно, как патока. Клиенты приходили и уходили. Одинокие, разговорчивые, пьяные. Она наливала, улыбалась беззубыми улыбками, кивала, слушала. Все как всегда. Но сегодня она слушала по-другому. Раньше она слышала в их историях отголоски собственной боли. Теперь она слышала хрупкость. Хрупкость всей этой человеческой комедии. Вот мужчина плачет о разводе. Вот женщина смеется слишком громко, пытаясь забыть о долгах. Вот старик вспоминает войну. Все они были такими уязвимыми. Вечером, когда начало смеркаться, а бар наполнялся вечерней толпой, дверь открылась, и на пороге возникла фигура, которая заставила ее застыть с тряпкой в руке. Это был не он. Это был Эдвард. Он стоял, оглядывая зал тем же бесстрастным, оценивающим взглядом, что и в ее подъезде. Он был один. Одет в темный, дорогой костюм. Он нашел ее взгляд через полумрак и медленно направился к стойке. Белла почувствовала, как все внутри нее сжалось в тугой, горячий узел. Страх вернулся. Это он привел Розали к ней. Это он все устроил. Он подошел и занял то самое место у дальнего конца стойки, где когда-то сидел Карлайл в их первую встречу. Символично. — Мисс Свон, — сказал он, кивнув. Его голос был вежливым, пустым. — Можно минуту? — У меня работа, — бросила она, отворачиваясь, чтобы протереть уже чистое место на стойке. — Это не займет много времени. И касается вашей… дальнейшей работы. И жизни. Угроза в его словах была тщательно замаскирована, но она ее услышала. Она повернулась к нему, упершись руками в стойку. — Говорите. — Моя тетя, мисс Хейл, впечатлена вашей… стойкостью. И действиями моего дяди. Она считает ситуацию неразрешенной, но временно замороженной. Она согласна на перемирие. При определенных условиях. — Каких? — Белла не сводила с него глаз. Его лицо было красивым и совершенно нечеловеческим в своем спокойствии. — Вы остаетесь в городе. Вы живете своей жизнью. Но вы не видитесь с доктором Калленом. Вы разрываете все контакты. Вы становитесь невидимыми друг для друга. В этом случае мисс Хейл сочтет долг… списанным. Как жест доброй воли. Белла смотрела на него, и ярость внутри кипела, но на поверхности все оставалось холодным. — А если нет? Эдвард позволил себе крошечную, безжизненную улыбку. — Тогда перемирие аннулируется. И мисс Хейл будет действовать, не обращая внимания на… сентиментальные препятствия. Она сочтет вас сознательным союзником враждебной стороны. А с врагами, как вы, наверное, поняли, она не церемонится. Как, впрочем, и мой дядя. Только ее методы… менее избирательны. Будет много шума. Много внимания. И много трупов. Начиная с самых близких к вам. Он говорил тихо, но каждое слово било, как молоток. Билли. Элис. Даже Чарли, где-то далеко, мог попасть под удар. — Это ультиматум, — сказала Белла. — Это разумное предложение, — поправил он. — Мирное решение. Все, что от вас требуется, — это исчезнуть из жизни моего дяди. Навсегда. Думаю, после того, что вы увидели, это не должно быть сложным решением. Страх — отличный мотиватор. Он встал, поправил манжету. — У вас есть время до конца недели, чтобы дать ответ. Просто останьтесь в стороне. Не звоните ему. Не ищите его. Если он придет к вам — выгоните. Это все. Хорошего вечера, мисс Свон. Он развернулся и пошел к выходу. Его силуэт растворился в вечерней темноте за дверью. Белла стояла, не двигаясь. Руки под стойкой сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была острой, реальной. Она смотрела на дверь, через которую он ушел, и чувствовала, как стенка стекла, отделявшая ее от мира, дала трещину. Сквозь нее хлынули эмоции — ярость, страх, отчаяние. И одно новое, отчетливое чувство — неповиновение. Они думали, что могут диктовать ей условия. Эсми. Розали. Эдвард. Они думали, что страх заставит ее подчиниться. Что видение настоящего Карлайла оттолкнет ее. Они ошибались. Страх был, да, но был и гнев. И упрямство. И странное, необъяснимое чувство долга — не перед ним, а перед самой собой. Она уже один раз в жизни сбежала в бутылку, позволив страху и вине управлять ею. Она не позволит этому случиться снова. И уж тем более не позволит каким-то вечным, холодным существам решать за нее, с кем ей видеться. Она не знала, что чувствует к Карлайлу. Любовь? Нет. Влечение? Смешанное с ужасом. Доверие? Его не было. Но было что-то другое. Признание. Признание того, что он, со всем своим ужасом и странностью, был честнее с ней, чем все остальные в ее жизни. Он показал ей свою темную сторону. Не скрывал ее до конца. И он сражался за нее. Да, жестоко. Да, пугающе. Но сражался. А они… они предлагали сделку. Чистую, простую, трусливую сделку. «Откажись от него, и мы оставим тебя в покое». Как будто она была вещью, которой можно торговаться. Белла глубоко вдохнула, выдохнула. Затем она наклонилась, взяла из-под стойки тряпичный сверток и сунула его в глубокий карман своего фартука. Тяжесть револьвера болталась у ее бедра, знакомое, утешительное обещание насилия. Оно было бесполезно против них. Она закончила смену как обычно. Помыла последние бокалы, вытерла стойку, погасила свет. Билли ушел раньше, пожелав спокойной ночи и бросив на нее долгий, задумчивый взгляд. Белла вышла на улицу. Ночь была холодной и ясной. На небе сверкали звезды — холодные, вечные, безучастные. Как они. Она пошла домой. Не спеша. Думая. Решения все еще не было. Но было направление. Она не будет подчиняться ультиматуму Эдварда. Она не будет прятаться. Она будет жить. И смотреть, что будет дальше. Она поднялась в свою квартиру, заперла дверь. И Легла спать. На этот раз сон пришел быстро. Темный, без сновидений.