7 глава. Кислород

Ночь после разговора на набережной выдалась тяжелой. Белла почти не спала, ворочаясь в кровати, перебирая в голове каждое слово, сказанное им. «Ты просишь невозможного». А теперь она знала, насколько невозможным все было на самом деле. Он — вечное существо, питающееся кровью. Она — смертная, с грузом прошлого, от которого не отмыться. И все равно, когда на следующий вечер в дверь постучали — три четких, знакомых удара, — она открыла почти не думая. Он стоял на пороге в своем твидовом пиджаке, с шарфом, небрежно обмотанным вокруг шеи. Его лицо было спокойным, но в глазах, в этих бездонных глазах, она видела что-то новое. Не тревогу, не напряжение, а осторожную надежду. — Можно? — Спросил он. Она отступила, пропуская его. Карлайл вошел, но не стал проходить вглубь, остановился у двери, глядя на нее. — Я думал о том, что ты сказала, — начал он без предисловий. — О том, что не просила тебя спасать, а только не бросать. — Он сделал паузу. — Я не умею быть наполовину, Белла. Если я рядом с кем-то, я рядом полностью. Это… пугает людей. Всегда пугало. Но ты… ты другая. Он шагнул ближе, и между ними остались сантиметры. — Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, смогу ли защитить тебя от всего, что надвигается. Но я знаю одно: рядом с тобой я перестаю быть просто наблюдателем. Я начинаю… чувствовать. По-настоящему. Впервые за очень долгое время. Он поднял руку и осторожно, как будто она была сделана из тончайшего стекла, коснулся ее щеки. Его пальцы были прохладными, но не ледяными. В этом прикосновении была вся нежность мира. — Ты мой кислород, — сказал он тихо. — Ты единственная, кто напоминает мне, что значит быть живым. Она не ответила словами. Она привстала на цыпочки и поцеловала его сама. Впервые — не он ее, а она его. Ее губы нашли его губы, и это был не тот нежный, вопросительный поцелуй у ее дома. Это был поцелуй-ответ. Поцелуй-согласие. Она целовала его, и чувствовала, как его руки обхватывают ее талию, прижимают к себе. Он целовал ее так, будто она была единственным источником тепла в ледяной пустыне. Его язык коснулся ее губ, проник внутрь, и она ответила, чувствуя, как внутри разгорается жар, не имеющий ничего общего с температурой тела. Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, он смотрел на нее с тем же изумлением, что и тогда, в машине. — Поехали, — сказал он хрипло. — Прокатимся, как в тот раз. — Сейчас? — Сейчас. Она накинула куртку, и они вышли в ночь. Его «Кадиллак» ждал у подъезда. Он открыл ей дверь, и этот жест — старомодный, галантный — теперь казался не просто вежливостью, а частью его самого, его вечной, неизменной сути. Они ехали по ночному городу, и он снова включил джаз. Но на этот раз не молчал. Он говорил. Говорил о себе — не как о докторе, не как о философе, а как о том, кем был на самом деле. О столетиях одиночества. О попытках быть среди людей и неизбежных провалах. О своей семье — Эсми, которую создал из жалости и одиночества, о Эдварде, который так и не смог простить ему свое бессмертие. — Я не хотел этого для себя, — сказал он, глядя на дорогу. — Ни вечности, ни голода, ни этой вечной маски нормальности. Но выбора не было. А теперь… теперь я не представляю, какой была бы моя жизнь, если бы я не зашел в тот бар. Она слушала, и ее рука сама нашла его руку на рычаге переключения передач. Он переплел их пальцы и поднес ее ладонь к губам, поцеловал. Прохладные губы коснулись костяшек, и этот жест был таким интимным, что у нее перехватило дыхание. — Куда мы едем? — Спросила она, когда городские огни остались позади и они снова выехали на темное шоссе, ведущее к драйв-ину. — Туда, где нас никто не найдет, — ответил он. — Хотя бы на пару часов. Они снова оказались на том же поле, среди тех же рядов машин. На экране шел какой-то фильм — кажется, вестерн, как и в прошлый раз. Карлайл заглушил двигатель, повесил динамик на стекло. Но они оба знали, что не будут смотреть. Тишина в салоне была другой. Не та, пугающая тишина после откровения, а теплая, наполненная предвкушением. Он повернулся к ней, и в свете экрана его лицо казалось высеченным из мрамора, но глаза горели живым огнем. — Можно? — Спросил он, и в этом вопросе было столько уважения, столько боязни спугнуть, что у нее сжалось сердце. Вместо ответа она взяла его руку и положила себе на колено. Он смотрел на нее, ожидая. Она кивнула чуть заметно. Его пальцы начали движение. Медленное, осторожное, как будто он изучал незнакомый инструмент. Он гладил ее колено через ткань платья — она надела его специально, легкое, тонкое, почти невесомое. Его ладонь скользила выше, по бедру, и каждый миллиметр ее кожи, к которому он прикасался, горел. Белла откинулась на сиденье, прикрыв глаза. Она чувствовала, как его пальцы подбираются все ближе к тому месту, где тело начинало жить своей, отдельной жизнью. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось. Его рука замерла у самого края, и она открыла глаза. Он смотрел на нее. Не на свои пальцы, не на ее тело — на ее лицо. В его глазах было то самое изучающее, жадное любопытство, смешанное с чем-то глубоким и нежным. — Ты хочешь? — Спросил он, и голос его был низким, чуть хрипловатым. — Да, — выдохнула она. — Пожалуйста. И его пальцы двинулись дальше. Он гладил ее через тонкую ткань трусиков, и даже через эту преграду она чувствовала каждое его движение, каждое касание. Он не спешил. Он дразнил. Круговые движения, легкие нажатия, паузы, когда она уже была готова умолять продолжать. Она закусила губу, стараясь сдерживать стоны, но они вырывались сами, тихие, сдавленные. Белла не выдержала, подалась бедрами навстречу его руке, и он улыбнулся. Едва заметно, уголками губ. Эта улыбка — довольная, чуть хищная, но без капли жестокости — заставила ее внутренности сжаться в тугой узел желания. Он знал, что делает. И наслаждался этим. Не только процессом. Ее реакцией. Его пальцы нашли нужный ритм, и она перестала думать. Остались только ощущения — его ладонь, скользящая по ней, его взгляд, прикованный к ее лицу, и тихий, сдавленный звук ее собственных стонов, заполняющих салон. — Смотри на меня, — сказал он тихо, и его голос прозвучал как приказ, от которого невозможно отказаться. Она открыла глаза. Встретилась с его взглядом. В них было все: голод, нежность, восхищение и та самая вечность, которую видела слишком много, чтобы удивляться чему-то, кроме человеческого отклика на его прикосновения. Он чуть приоткрыл губы, глядя, как ее зрачки расширяются, как дыхание сбивается, как тело выгибается навстречу его руке. Он был не просто участником. Он был художником, наблюдающим за своим творением. И его творение было прекрасно. Волна накрыла ее внезапно — горячая, всепоглощающая. Она закусила кулак, чтобы не закричать, но стон все равно вырвался, приглушенный, но такой откровенный, что у него самого, кажется, перехватило дыхание. Он не ускорил движений, не изменил ритма. Он просто довел ее до пика и позволил ей падать, падать, падать, не отпуская руки, не отводя взгляда. Когда судороги стихли, она повисла на сиденье, тяжело дыша, чувствуя, как каждая мышца в теле расслабляется в сладкой истоме. Он убрал руку, но не сразу — провел ладонью по ее бедру, по колену, успокаивающе, ласково. — Ты удивительная, — сказал он, и в его голосе звучало искреннее, почти детское удивление. — Каждый раз. Она попыталась улыбнуться, но губы не слушались. Она чувствовала себя полностью опустошенной и наполненной одновременно. — А ты… — Выдохнула она. — Ты просто маньяк. Он тихо рассмеялся — теплый, глубокий звук, который она слышала так редко и который так любила. — Возможно. Но я твой маньяк. Он потянулся и поцеловал ее в лоб. Простое, нежное касание губ. А потом откинулся на сиденье, взял ее руку и переплел их пальцы. Они сидели так, глядя на мелькающие на экране тени, слушая приглушенные звуки вестерна и свое собственное дыхание, которое постепенно приходило в норму. — Останься сегодня, — прошептала она, не глядя на него. — Навсегда? — Спросил Карлайл, и в шутке пряталась серьезность. — Хотя бы на ночь. Он поднес ее руку к губам, поцеловал пальцы. — Тогда поехали. Он завел двигатель, и «Кадиллак» мягко тронулся с места, увозя их обратно в город. «Кадиллак» плыл по ночному шоссе, и городские огни приближались медленно, неохотно, как будто тоже не хотели отпускать их из этого застывшего момента. Белла сидела, откинув голову на подголовник, и чувствовала, как тепло разливается по телу — не от температуры, а от странного, доселе незнакомого ощущения покоя рядом с ним осле того, что произошло. Она покосилась на Карлайла. Он вел машину одной рукой, второй сжимая ее ладонь, и на его губах играла та самая легкая, довольная улыбка, от которой у нее внутри все переворачивалось. Он выглядел… счастливым. Настолько, насколько вообще могло выглядеть счастливым существо, пережившее столетия одиночества. — О чем ты думаешь? — Спросила она тихо. — О том, — ответил он, не поворачивая головы, — что впервые за очень долгое время не думаю ни о чем. Просто… есть. Она сжала его пальцы. — Это хорошо? — Это бесценно. Они въехали в город. Редкие прохожие, желтые огни витрин, темные провалы переулков. Карлайл припарковался у ее дома, заглушил двигатель. Тишина упала на них, как тяжелое одеяло. Он повернулся к ней, и в свете уличного фонаря его лицо казалось еще более бледным, еще более совершенным. Как у статуи, которую осадки и время не могут тронуть. — Я провожу тебя, — сказал он, хотя это было очевидно. Они поднялись по темной лестнице. Каждый скрип ступеней отдавался в тишине гулким эхом. У двери она остановилась, достала ключи. Руки слегка дрожали — не от холода. От предвкушения. От вопроса, который висел в воздухе между ними: войдет ли он? Она открыла дверь, шагнула внутрь, включила свет. Повернулась к нему. Он стоял на пороге, не переступая, и смотрел на нее с той же смесью нежности и вопроса, что и в машине. — Ты останешься? — Спросила она, и голос ее прозвучал ровно, без кокетства, просто как констатация желания. Он шагнул через порог. Закрыл за собой дверь. В тесной прихожей его присутствие заполняло все пространство, делало воздух плотным, почти осязаемым. — Если ты хочешь. Она хотела. Больше всего на свете. Но не того, о чем она думала, когда просила его остаться. Не секса. Просто его присутствия. Его рук, обнимающих ее. Его дыхания рядом. Его голоса, шепчущего что-то в темноте. — Иди сюда, — сказала она и потянула его за руку в комнату. Он позволил вести себя. Она усадила его на кровать, сама села рядом. Сняла туфли, забралась с ногами, откинулась на подушку. Он лег рядом, поверх одеяла, повернулся к ней лицом. Расстояние между ними было в несколько сантиметров, но она чувствовала исходящий от него холод как фон, на котором ее собственное тепло становилось ярче, значимее. — Я никогда не делал этого раньше, — тихо сказал он, глядя на нее. — Чего? Не лежал в кровати с женщиной? — Не лежал просто так. Не «засыпал» рядом. Не «просыпался» с кем-то. — Он сделал паузу. — В моей жизни было много близости. Но это… это другое. Она провела рукой по его щеке. Кожа была прохладной и гладкой, как шелк. — А что это? — Это похоже на дом, — ответил он, и в его голосе дрогнула та редкая, уязвимая нота, которую она слышала только раз — на набережной. — На место, куда хочется возвращаться. Она придвинулась ближе, уткнулась носом в его плечо. Он обнял ее, прижал к себе. Его руки были сильными, но не сдавливали. Просто держали. — Тогда оставайся, — прошептала она в ткань его рубашки. — Оставайся навсегда. Он не ответил. Просто поцеловал ее в макушку и прижал крепче. Последнее, что она услышала перед тем, как провалиться в сон, был его тихий, чуть хрипловатый голос: — Спи, Белла. Я здесь. Она уснула. Проснулась же от того, что в комнату пробивался серый утренний свет. Она лежала одна на кровати, но подушка рядом была смята, и на ней остался едва уловимый запах. Его запах. Она села, огляделась. В кресле у окна, залитый светом, сидел Карлайл. Он был одет, причесан, безупречен. На коленях у него лежала та самая книга с легендами, которую он ей подарил. Он не читал — смотрел на нее. — Доброе утро, — сказал он, и в его глазах плясали теплые искорки. — Ты не ложился? — Спросила она хрипло со сна. — Я не могу спать так, как ты, — ответил он просто. — Но я смотрел, как ты спишь. Это было… успокаивающе. Она улыбнулась, потянулась. Тело было расслабленным, легким. Она чувствовала себя так, будто сбросила груз, который тащила годами. — Ты голоден? — Спросила она, вставая. — Я приготовлю завтрак. — Белла… — Он мягко остановил ее. — Ты… знаешь, я не ем. — Я знаю. Но ты можешь просто сидеть рядом и смотреть, как я ем. Если хочешь. Он кивнул, и в его улыбке было столько благодарности, что у нее защемило сердце. Она пошла на кухню, включила плиту, разбила яйца на сковороду. За этим простым, человеческим занятием она чувствовала себя странно — как будто раздвоенной. С одной стороны, она была просто девушкой, готовящей завтрак. С другой — женщиной, впустившей в свою жизнь вампира, который сейчас сидел в ее кресле и смотрел на нее с тихой, вечной нежностью. Она обернулась. Он смотрел. Неотрывно. Как будто боялся, что она исчезнет, стоит ему отвести взгляд. — Ты как будто ждешь, что я растворюсь в воздухе, — сказала она, переворачивая яичницу. — Я жду много чего, — ответил он. — Но не этого. Я просто… наслаждаюсь видом. Она фыркнула, но внутри разлилось тепло. Она накрыла на стол — тарелка, вилка, чашка кофе. Он сел напротив и смотрел, как она ест. — Ты всегда так смотришь на людей, когда они едят? — Спросила она с набитым ртом. — Только на тех, кто мне дорог, — ответил он. — Это напоминает мне… о жизни. Она замерла с вилкой на полпути ко рту. — Я тебе дорога? Он наклонился через стол и осторожно, кончиками пальцев, стер крошку с уголка ее губ. — Ты даже не представляешь, насколько. Она почувствовала, как краска заливает щеки. Не от смущения. От счастья. Простого, человеческого счастья, которое она считала для себя недоступным. После завтрака он помог ей убрать со стола. Его движения были точными, аккуратными. Когда она мыла посуду, он стоял сзади, обняв ее за талию, и уткнулся лицом в ее волосы. — Мне нужно уйти, — сказал он тихо. — Ненадолго. Дела, которые нельзя отложить. — К Эсми? — Спросила она, не оборачиваясь. — И к другим. Но я вернусь. Обещаю. Она повернулась в его руках, посмотрела в глаза. — Я буду ждать. Он поцеловал ее. Долгим, глубоким поцелуем. А потом отстранился, взял свой пиджак и вышел. Белла осталась одна в своей маленькой квартире. Но теперь одиночество не давило. Оно было временным. Она подошла к окну и смотрела, как темно-синий «Кадиллак» выруливает со двора и исчезает в потоке утреннего города. Она улыбнулась. Впервые за долгие месяцы — искренне, широко, по-настоящему.