Du suchst nach mir

      Ноябрь в Берлине стоял на редкость холодным. Частые пробки, в которых Том проводил едва ли не большую часть жизни по пути на студию и обратно, хоть как-то компенсировали этот эффект. Обогреватель в Audi был что надо, а вместе с уютным теплом в салоне автомобиля заодно и раздавались из радиоприёмника какие-то медленные мотивы.       Проспект Карл-Либкнехт-штрассе словно замер, и порой тихое звучание музыки перебивалось какофонией сигналов рядом стоящих машин. Ну как всегда, черт возьми – нервно подумал Том и потянулся за любимой пачкой с красным флажком Marlboro в карман огромной серой толстовки.       Том всегда ненавидел позднюю осень.       Она никогда не приносила ничего хорошего. Только вечную сырость и холод, пробирающий до мерзкой дрожи, ветра, сносящие с ног, плач природы, «идеально» гармонирующий с его внутренним. А еще Том ненавидел осень за то, что в самом ее начале, на пороге солнечного и яркого лета и промозглых дождей, родился он сам, разделив с братом место в общей утробе.       «Очнись, Билл уже как четыре года женат и живет во все такой же ясной, солнечной летней Калифорнии на вилле с пальмами и шикарным видом» – неустанно твердил внутренний голос, умоляя смириться с некой потерей и радоваться лишь разовым в неделю коротким звонкам через континент и огромный океан.       В лучшем случае он действительно звонил раз в неделю, а то и вообще не звонил. Рутина – дело несладкое. После распада Tokio Hotel Том взялся за какой-то, по мнению Билла, сырой проект, как продюсировать одну, откровенно говоря, кабацкую группу. Старшему Каулитцу упорно казалось, что после исчезновения их собственной группы стерся с лица земли и его личный смысл. Его радость, его отдача и бесконечная любовь фанатов – все кануло в пустоту. Невзирая на то, что их было не очень много, Том питал любовь абсолютно к каждому, к каждой девчонке, что подарила бы то игрушку в знак любви или попросила подписать плакат или диск.       Требовалось так мало для великого счастья.       Том, кажется, до сих пор не смирился, и каждый его день – это установка замкнутого цикла, черт подери. И в этой установке отправная точка – размышления о том, что же и когда пошло не так. В какой момент назрели первые разногласия в группе? В какой момент светлые головы крутого бойс-бэнда перестали посещать стоящие идеи для новых песен? В какой момент они сорвались настолько, что едва не подрались в закулисных коридорах, сыпля друг на друга бесконечные Sheisse, Verpiss dich и тому подобное?       Разум Тома определенно полыхал в огне, наблюдая за тем, что все пошло по всем известному месту.       Вам знакомо чувство, когда у вас сломалась любимая вещь, и вы бросаете все силы на то, чтобы эту вещь починить, лишь бы привести ее в прежний вид? Или же найти ей замену.       С новой группой требовалось еще работать и работать. Материала было написано предостаточно, но каждый раз Тома словно сковывала плотная мантия из иголок и шипов – он хотел видеть на месте басиста Георга, барабанщика – Густава, а солистом никого иного, как своего брата.       Жалкая пародия на то, что уже не подлежало восстановлению.       Впрочем, радости это приносило лишь относительно – новая группа развивалась неторопливо, давала концерты на различных площадках и даже была приглашена пару раз на топовые музыкальные передачи. И это тот случай, когда радость выражалась лишь в отступных продюсерских процентах.       И все же нужно было взять пару уроков у Йоста – хитро проскользнуло в голове с очередной серой затяжкой.       День тянулся за днем, как нескончаемый воспроизводимый до скрежета зубов цикл, не принося как правило, ничего позитивного и дельного. Тому бы очень хотелось вырваться из этого замкнутого состояния, сменить обстановку, сменить наконец, свой имидж как в дешевых драмах. Начать заниматься тем, что никогда прежде не удавалось, готовить себе на завтрак что-нибудь более утонченное, чем простую яичницу, начать жить и радоваться наконец. Но сам Каулитц уже давно не испытывал ничего, кроме равнодушия ко всем и ко всему. За последние годы в его жизни просто не случалось ничего радостного и счастливого.       Можно сказать, денно и нощно он пропадал на студии. Билл в свою очередь погряз в собственных делах и проблемах. Младший брат решил, что перерос работу в коллективе и начал заниматься сольными проектами, продвигая свои пластинки с откровенно дурацким, по мнению Тома, псевдонимом «BILLY» на американскую аудиторию. Начал совсем новую жизнь, и, как был уверен Том, винить ни в чем его было нельзя – Билл вправе сам решать, что ему нужно, и ставить себе определённые цели. Проценты от лейбла недурные, на содержание семьи и на все остальное хватает. Здесь, в Штатах, совсем иной подход, не то что в Юни – хрипло усмехался в трубку младший Каулитц, а фоном улавливался детский смех. Крису уже как четыре года должно было стукнуть вот-вот – промелькнуло в голове с мыслью, что надо поставить в календаре напоминалку. Чтобы обязательно поздравить родного племянника.       Заползшая в приспущенное окно ниточка осенней прохлады вызвала мелко бьющую по коже волнообразную рябь. Том фыркнул, докурив сигарету и грубо впечатав ее в маленькую пепельницу. Короткое умиротворение вперемешку с отвлеченными мыслями теперь переходили в накатывающее с каждой минутой раздражение. Все сигналили друг другу в этой гигантской пробке, и складывалось ощущение, что никогда и никто здесь никуда не разъедется, и что даже хоронить Тома будут в этой же Audi.       Парень нервно выключил радио в машине, позволив себе окунуться в тяжелое болото одиночества и тишины. Хотел даже позвонить Биллу, пока стоял в этой ужасной пробке, но оставил эту идею. Наверное, я его уже заебал своим нытьем, – подумал Том и шумно выдохнул. Действительно, он и близко не находил, чем хоть немного порадовать брата. В Лос-Анджелесе уже восемь утра, день только начинался. И через час – начало работы частного детского сада, куда Билл поведет своего сына, пока Сьюзен будет торопливо собираться на работу.       Телефон, подключенный коротким проводком к авто-аккумулятору, внезапно ожил тихой вибрацией. Номер был неизвестен, и, впрочем, Тома это не пугало. Он всегда ожидал звонков с новостью о том, что ему обязательно предложат что-нибудь более стоящее. Надежда на тонком волоске трепыхалась в нем всегда.       – Да? – локоть оперся о дверь для принятия наиболее удобного положения.       – Здравствуйте, Герр Каулитц! Вы... Можете сейчас говорить?       – Смотря с кем имею честь, – обычно девушки, особенно звонившие с неизвестных номеров, раздражали донельзя. Может, Том и ответил бы ей что-то наподобие «Конечно, сладкая, пойдем развлечемся?», если бы все еще держал образ развязного бабника, но не сейчас.       – Я по поводу вашего объявления. Вы же еще даете уроки игры на гитаре, да? – голос бодрый, заинтересованный. Веселый, но с крохотной частичкой робости. Идущий вразрез с настроением Тома в целом.       Память словно проснулась. Действительно, то объявление он не снимал с интернет-площадки уже давно. Надо же, чей-то внимательный взор так досконально изучил все предложения и остановился именно на его, уже казалось бы забытом временем.       – Да, конечно, – под уверенностью все еще пряталась некая растерянность. Черт, ну как ты мог так облажаться, Каулитц? – восстал внутренний голос, – Простите, как я могу к вам обращаться?       – Гертруд. Но можно просто Герти. Мм... Ну так, что скажете? Как мы можем все обсудить и каковы будут условия?       – Если вы не против, то можно сегодня пересечься в каком-нибудь заведении и договориться обо всем лично, – стрелка наручных часов еле подходила к пяти. По факту, весь вечер был свободен, и Каулитцу не хотелось бы перекладывать еще какие-то нерешенные дела на свой законный завтрашний выходной.       – Сегодня... – на том конце явно призадумались, – думаю, можно. Я работаю в центре и через час заканчивается моя смена.       Панель в автомобиле выдала поле навигатора. Отлично, сейчас сверну на менее загруженный переулок и доберусь до одного хорошего заведения, подходящего для переговоров, – подумал Том и уже успел проклянуть обозначенные красным цветом улицы из-за пробок.       – Что скажете насчет Meisterbäckerei Steinecke часа через полтора-два? Если вам нужно больше времени, то без проблем.       – Это совсем недалеко, спасибо!       – Отлично, тогда до встречи.       Спустя несколько минут треклятые светофоры сменили сигнал, и движение медленно оживало.       И вместе с этим осознанием внутри всколыхнулась крохотная, совсем крохотная радость. Наконец-то появится новый ученик – уголок губ дернулся вверх, искривившись в какой-то неестественной усмешке.       Том действительно давал уроки игры на гитаре совсем начинающим или уже достаточно продвинутым. В свободное от студии время это давало какие-никакие дополнительные деньги. За все время у него было лишь три ученика, которые иногда выступали в местных барах, но вот девчонка... Нет, он не придерживался никаких сексистских взглядов, и к музыкантам-девушкам относился очень даже благосклонно. Точнее, девушек он просто обожал, когда еще был окрылен сценической жизнью.

       ***

      Время пролетело довольно незаметно, и с трудом припарковав машину на узкой улочке (каким чертям всем здесь нужно? – раздраженно подумал Том), вышел наконец на холодный свежий воздух. Еще одна причина, по которой он ненавидел центр Берлина – вечные проблемы с парковкой. И нет, он не хотел вспоминать, как пару лет назад вызволял свою любимую Audi со штрафстоянки.       Сейчас он чувствовал себя особо устало и вымотанно, и понадеялся, что блестящая на витрине выпечка в паре с ароматным кофе в пластиковом стакане обязательно поднимут настроение.       Пристроившись возле окна, Каулитц стал наблюдать за уличной суетой, что царила снаружи. Но долго скучать не пришлось – раздался звоночек над дверью в кафе, и почему-то Том моментально решил, что вошедшая гостья – по его душу. Она решительно направилась в его сторону, и парень лишь убедился в своих догадках. А кроме него в кафе больше никого и не было.       – Вы давно ждете? – от девушки в ярко-красном пальто и в бежевом берете веяло и ароматом морозной улицы, и дорогих духов.       – Нет, я только пришел. Присаживайтесь, пожалуйста, – сдержанно проговорил Каулитц, а сам стал рассматривать свою новую потенциальную ученицу, пока она избавлялась от слоя верхней одежды.       Ощущение, что ее просто приклеили к этому серому фону откуда-то с каталога ярких вещей. Щеки, покрасневшие от прохлады, идеально сочетались с цветом пальто. А под ним – простой свитер и темные брюки. Пожалуй, Том не ценил в девушках ничего больше скромности. Рыжие волосы чуть ниже плеч слегка спутались, вероятно от ходьбы или очень ускоренного шага. Девчонка так торопилась, однако.       – Может, чай, кофе?       – Оу, нет, что вы, спасибо. Я много времени не займу, – глаза блеснули неким предвкушением и одновременно смущением.       Девушка в белом свитере покачала головой и стала суетливо рыться в своей маленькой сумке. На вид ей было лет девятнадцать - двадцать, не больше.       – Отлично, тогда давайте обсудим детали. Вы уже владеете инструментом или только начинаете? – Том ощутил себя немного некомфортно, потому что ее суетливость буквально передавалась ему самому.       – Нет, я совершенно не умею играть. Разве что только на пианино... – Гертруд отвлеклась и переложила на стол ежедневник и ручку.       – Что ж, значит, вы начинающая, – брови автоматически нахмурились, выдавая некое разочарование. Придется всему ее натаскивать с полного нуля, господи. Парень покрутил полупустой стакан в руке и продолжил, – акустика? электро?       – Акустика, конечно, – юная особа усмехнулась и раскрыла блокнот, – сколько раз в неделю понадобится заниматься и какова продолжительность урока? А, и, кстати, можно на ты! Я не старая вроде.       Если бы Том не был в таком подавленном состоянии, то она бы не раздражала его так сильно своей слащавой улыбочкой.       Ну ты и сухарь – снова возник внутренний голос.       – Хорошо. Раз нам нужно начинать с самых азов, то предлагаю три раза в неделю по полтора часа. Допустим, понедельник, среда, пятница с девятнадцати часов. Идет?       Голос ровный, спокойный, черт возьми, такой безэмоциональный.       Собери себя в руки, она сейчас просто развернется и уйдет, похуист ты чертов.       – Мм, – девушка сверяла какие-то записи в своем ежедневнике и снова призадумалась, – Да, подойдет. Спасибо вам!       – А если не секрет, то зачем хочешь научиться?       – Всегда хотела попробовать что-нибудь новое, – с энтузиазмом ответила девчонка и мечтательно подняла глаза, – да и тем более... Кто знает, может, это мое новое призвание. Как ваше, например.       И Тому даже польстили эти слова.       – Я уверен, что и ты его найдешь, – со слабой улыбкой в голосе выдал он. И внутри что-то больно кольнуло, – я смогу проводить с тобой занятия в небольшой студии. Записывай адрес.

***

      Бесконечная толпа в замкнутом душном помещении тонула в огнях стробоскопов и светомузыке. Том протискивался сквозь нее к подсвеченной неонами барной стойке, словно уверовав в то, что его обязательно тут кто-то ждет. В удушающем шквале отчаяния, что затягивал на шее невидимую петлю. Совершенно пустой взгляд, прежде застланный лишь стеклянной пеленой, на крохотную долю оживился при виде обширного выбора бутылок позади снующих туда-сюда барменов.       Все люди, находящиеся здесь, были лишь временной фикцией, иллюзией уюта и хоть какого-то жалкого расслабления. Скорее, Том наведывался в этот бар исключительно ради дешевых коктейлей и грудастых посетительниц, что так и зазывали к себе и в лаунж-зону, чтобы творить неприличные вещи.       Вроде бы музыка должна была бить по затылку, оглушать, или же вовлекать в танцующую волну, но Тому было, откровенно говоря, похер на все. Он давно жил с ватой не только в ушах, но и в сердце, невосприимчивом ни к чему больше. Ни к музыке, ни к краскам мира, ни к людям, ни к чему. В свои двадцать пять он выстроил вокруг себя идеальную броню и тотальнейший контроль над эмоциями, которыми его было невозможно сломить. Ни за что и никогда.       Получив долгожданный коктейль, парень стал бездумно болтать лед трубочкой в пенистой малиновой жидкости, после чего попробовал ее. Да, уровень текилы что надо.       И все было бы преспокойно и замечательно, если бы не появившаяся на соседнем месте дамочка с неприлично открытым декольте. Куда уже изрядно опьяненный и оживившийся взгляд Каулитца впился без шансов на сопротивление.       Потанцуем?       Угощаешь?       Ради тебя – все что здесь есть, красотка, – хитрая ухмылка, сопровождаемая движениями рук по облаченному в алое платье телу. Определенно, подержаться тут есть за что.       Может, в его цикле жизни и не так было все хреново – студия, записи, группа, проценты за использование композиций, а в награду как раз и любая девушка, на которую стоит буквально бросить взгляд и уже утащить в свои сети.       Тома хотели женщины. Эта сладость сочеталась с горьким постоянством, что было выскребано на дне души. Если это дно вообще имело право на существование.       Ему нравилось иногда давать женщинам доминировать. Как сейчас. Когда накатившее возбуждение накрыло обоих с головой в тихой приват-зоне, куда никто больше бы не добрался. Низ живота неимоверно ныл при изворотливых движениях малознакомой особы сверху. Голодный взгляд пожирал все, до чего только дотягивался, тянулся к глянцевой коже, язык – пробовал, обоняние – вдыхало ноты чего-то воздушного, но такого головокружительно-терпкого. Комнату заполнил гортанный стон Тома, и в довершение – разрядка, которая под алкогольным занавесом казалась еще острее. Еще ярче. Еще горячее.       Распаленное обнажённое тело пристроилось на вспотевшей от такого долгого «знакомства» груди Каулитца. Удовольствие, преходящую в новую, еще более ударную дозу бессилия рвало на части. Том тихо выматерился себе под нос, проклиная перепачканные спермой джинсы, и предпринял попытку встать с широкого мягкого кресла. Отчаянно хватая воздух, обессиленно закрыл глаза. И словно разом протрезвел.       Эта ночь будет длинной, детка. Принести еще добавки?       Иди ко мне, мой хищник, – и чужие губы, напитанные страстью, настойчиво припали к его собственным.

      

***

      Некомфортное начало нового дня.       В компании скинутого на пол скомканного одеяла, раздражающе бьющего в глаза света из-за незакрытых штор и девицы, обосновавшейся по соседству.       Том лениво продрал глаза, потирая лицо трясущимися от похмелья руками. Пустота, в которой он жил все эти последние годы, заволокла тугой пленкой все сферы в его жизни, не оставляя послаблений. В ней бился поток бесконечного отчаяния, смешанного с тревожностью одновременно с безразличной отрешенностью.       Он избегал зрительных соприкосновений с незваной гостьей, которую хреново помнил, и на ходу натягивая вещи, побрел в ванную, чтобы привести себя в порядок.       И плюнуть в зеркало, чтобы не видеть там себя. Такого жалкого, беспомощного и безответственного.       Того парня, что раньше был так счастлив и готов свернуть горы во имя какой-нибудь даже самой тупой цели в мире. Того парня, что раньше был наполнен океаном энергии, надежд и планов. Того парня, который раньше...       Раньшераньшераньше       Кругом это ебанное «раньше», забирающее последние силы и желание жить. Забирающее сегодня и превращающее нынешнее существование в удушливое сожаление о прошлом. Продолжать этот список можно было бесконечно, и то самое преследующее Тома во всем сожаление текло сквозь пальцы так же, как и холодная вода из-под крана. Голова заходилась гудящей по мозгам болью, но слава богу, на такие случаи у него всегда имелась волшебная шипучая таблетка.       Девушка так и нежилась в кровати, и Тому даже стало неловко. Противно. От самого себя и от того, что вчера он снова дал себе слабину. Дал волю думать не мозгами, а кое-чем пониже.       Сколько прошло времени, раз подобное стало в порядке вещей?       Беснующийся клубок мыслей активизировался сильнее, когда девчонка заворочалась и, проснувшись, обмотала себя простынью как какая-нибудь музейная статуя.       От былого возбуждения при виде горячего женского тела и прелестей, доступных Каулитцу в эту ночь, и следа не осталось. А потому с более менее нормализовавшимся состоянием молодой человек вежливо указал ей на дверь.       Вообще, Том поступал наоборот – уходил и больше не возвращался ни к одной из своих одноразовых пассий. Брал то, что нужно, давая взамен левый номер телефона, если уж девчонки были совсем настырными и тянули сопротивляющегося Тома куда-то дальше по тропе «продолжения». Но фирменная ухмылочка с набросанным на скорую руку номером на листочке решало все проблемы. Точнее, предотвращало их. Каулитц втайне всегда жалел, что не обладал навыками телепатии и не мог видеть и слышать, как девчонки матерились на несчастный автоответчик.       В голове всплывали даже насмешки и осуждения младшего брата.       – Не остепенился ты еще, видимо. Вот влюбишься если по-настоящему, совсем по-другому вести себя будешь.       Том в ответ на это заливал очередной глоток пива и умолял Билла избавить его нежный слух от этой заунывной романтичной херни.       – С меня уже хватило. Спасибо.       – Если ты про Анну, то не смей даже думать об этой шалаве.       Спустя час, когда парень допивал чашку темной бодрящей смеси, на телефон пришла смс.       Еще раз здравствуйте! Это Герти. Мы с вами вчера обсуждали насчет занятий. Вы сказали, что можно прийти сегодня в 15:00. Все в силе?       О, черт, – заползла первая мысль в едва отошедшую от последствий алкоголя голову. Как он мог забыть!       Но к счастью, стрелка часов подбиралась лишь к одиннадцати, и у Каулитца было еще предостаточно времени привести в порядок свою квартиру и мини-студию, где он и занимался работой. Ну и себя, впрочем, тоже. Необъяснимое волнение разрасталось изнутри от этого сообщения, нарушая поток мыслей по адовым кругам обыденности. И чтобы расставить все по местам, Том отправил в ответ короткое, емкое

      Да, конечно, приходите в 15 часов. Адрес у вас есть.

      Наспех сполоснув кружку в раковине и даже не позавтракав, он вернулся к столу, где заметил еще одно входящее.       Мы договаривались на ты:)       Словно солнечный луч тронул огромный айсберг, отколовшийся от берегов Антарктики. Так же и казалось бы, вечно угрюмую физиономию парня тронула легкая, даже детская улыбка. Навязчивые мысли о том, что эта девчонка уже чем-то его раздражает, росли тугим сплетением где-то в глотке.       Может, хоть кто-то поднимет и без того паршивое настроение?

***

      Звук звонка в дверь оттолкнулся от мрачной тишины в коридоре, куда Том неспешно поплелся. Ему было даже непривычно от такой пунктуальной девичьей точности вплоть до минуты. Специально ради этого парень переместился в свою домашнюю студию, где и назначил ученице пробное занятие.       Дверь перед Каулитцем открылась, являя на пороге девчушку, забавно обсыпанную снегом буквально с ног до головы – на шарфе, на пушистом воротнике, даже на чехле от гитары, превосходившем за спиной по размеру саму гостью, наверное, раза в два, искрились белые снежинки. Будто на нее случайно высыпали целую лопату. На тонких ногах болтались забавные ботинки с радужными шнурками, будто вообще не принадлежавшие ни здешней реальности, ни погоде в целом.       – Добрый день! – бодро заявила Герти, хлопнув ресницами, так же укутанными инеем.       На улице действительно уже джингл беллс, или я опять пропустил все на свете? – Том удивился собственной невнимательности, пропуская гостью внутрь. Услужливо помог ей снять со спины большущий чехол и все то же красное пальто, что и видел на ней вчера.       – Руки можешь помыть прямо и направо. Я пока отнесу твой инструмент в студию, – выдал Том скорее вынужденно-безэмоционально, чем вкладывая в эти слова какую-либо вежливость.       Девушка послушно прошла дальше. Том положил чехол на ближайший к двери стул и дернул молнию – оттуда на него смотрел шикарный лакированный Fender собственной «персоной». Воспоминания о далеком детстве, что когда-то Том просил у отчима такую же гитару, неприятно закололи слева. Тогда ему было ясно сказано, что «с деньгами в семье проблемы, в этой деревне Лойтше нормальной работы не найдешь». В то время как у Билла уже был новенький проигрыватель с любимой Неной на репите...       – Ну что, готова? – Каулитц моргнул пару раз, обращая свой взор на остановившуюся в дверях студии девушку.       Она, казалось бы, проигнорировала его вопрос и резво двинулась вглубь с нескрываемым удивлением.       – Вау! Это ваша или... арендуете? – забавно приложив обе ладони ко рту, Герти стала осматриваться, будто в музее. А каждый прибор, монитор с открытой программой метронома, рояль, стоявший посередине, гитары, пристроенные у стены в ряд – являлись сейчас ничем иным, как экспонатами для любопытного девичьего взора.       – Студия полностью моя. И не трогай там ничего, пожалуйста, – не то с просьбой, не то с плохо скрываемым раздражением процедил Том. Его Gibson уже был полностью настроен и готов к работе. Осталось лишь занять эту неугомонную.       – Простите! – встрепенулась девчонка, заметно смутившись.       И тут же вернулась на место напротив Каулитца, чтобы повторять за ним все шаги.       – Называй меня тоже на ты. Я не какой-нибудь восьмидесятилетний старик, – буркнул он и обхватил гриф левой рукой.       – Хех, а бубнишь в точности как старик, – по-доброму усмехнулась Герти и взяла гитару в руки, – не в обиду если что...       Том промолчал, с опозданием понимая, что она чертовски права. Ему всего двадцать пять, а он словно повидал все ужасы этой жизни и окончательно разочаровался во всем.       – Так, давай лучше проверим настройку. Или настраивать гитару ты тоже не умеешь?       – Честно говоря, нет...       – Тогда смотри, – Том обратил ее внимание на положение своих рук, – этот палец вот сюда, а дальше... – после чего пробубнил не то себе, не то ей, – хотя с тюнером конечно, было бы лучше...       Пока девчонка возилась со струнами, Том подсказывал ей, как сделать то или иное движение, делился даже профессиональными хитростями. Парень предложил записывать ей подробно каждый шаг, чтобы нигде не запутаться и ничего не упустить. Конечно, с первого раза у ученицы не получалось ничего, и Том просил у великой и необъятной Вселенной только одного – терпения. Как можно больше терпения.       После долгожданной настройки от стен студии отразилось радостное «ура». Том готов был поклясться, что если б он не был знаком с этой девушкой, то принял бы ее за ребенка, которому родители наконец подарили желанного щеночка.       – Кстати, если хочешь владеть гитарой по- нормальному, то с таким длинным маникюром тебе придется распрощаться, – как бы между делом приметил Каулитц, поднимая свой взгляд на Герти.       Та в свою очередь буквально застыла, но судя по ее выражению, не сильно то и раздосадовалась.       – Оу, ну хорошо. Не беда! Чего не сделаешь ради мечты, – задумчиво, но с все такой же задоринкой проговорила Герти.       Том непринуждённо смотрит на нее, ощущая внутри некое тепло, какое обычно бывает от подкинутых дров в печи. Почему-то желание расспросить ее обо всем росло сейчас с каждой минутой. Кто она? Почему так хочет научиться играть? Как достался ей этот чертов Fender, пробудивший в душе Каулитца сотни тянуще-тревожных воспоминаний, разгорающих чувство великой несправедливости?       Лучистое и приятное выражение лица девушки направляло на него сладкое, светлое облако, в котором сосредоточены лишь комфорт и позитив. Но Том отчаянно предпочитал бороться, сбегая на привычную темную сторону, где не существовало ничего, кроме серых, черных туч над его собственным миром.       – Кстати, все же какова твоя цель научиться играть? – Правая рука дернулась от корпуса гитары, концентрируя легкое волнение, – Просто... Если тебе интересен любительский уровень, или же ты собираешься покорить сцену, то это совершенно разные методики подготовки.       – Думаю, любительского уровня мне вполне хватит, хотя... Я всего лишь пытаюсь исполнить свою давнюю мечту, наконец-то прикоснуться к тому, что от меня было долго скрыто. Я особо не думаю, поэтому просто беру, делаю, рискую. Но надеюсь, с таким учителем у меня обязательно все получится!       Парня словно прихлопнуло тяжелым листом фанеры или же он на время выпал из диалога. Как научиться такому же подходу к вещам?       «Перестань, в этом точно нет ничего магического. Просто она не такой сухой безэмоциональный нытик, как ты, идиот» – ожил на задворках сознания внутренний голос.       – Для новичка у тебя неплохой выбор инструмента, однако, – несколько отрешенно выдал парень, изображая заинтересованность. Подняв глаза, обратил внимание, как черный корпус контрастирует с ее яркой водолазкой. И эти странные носочки с рисунками пончиков... – нейлоновые струны, уже проще тебе будет научиться.       – А что, бывают не нейлоновые? – искренне удивилась она.       – Да, бывают. Хотя, лично я только пару раз играл на Fender'е. Понял, что не мое. Каждый инструмент подбирается индивидуально.       – Мне его подарили... На шестнадцатый день рождения, – вся девичья резвость куда-то разом пропала.       Ее глаза упали куда-то в угол. Пальцы растерянно сжали гриф, в полнейшей неизвестности, как дальше вести себя с этим загадочным инструментом.       – Когда я был ещё совсем мелким, то мечтал о таком.       – Но сейчас ведь у тебя миллион этих гитар, посмотри! – вновь ожила Герти.       – Гитар-то миллион, – пораженный вздох вырвался из легких Тома, – И с каждой из них связана какая-нибудь отдельная история. Какие-то мы покупали с Биллом, какие-то я взял, чтобы работать в студии. А одна так... для вдохновения. Я никуда не ношу ее. Она только для домашних записей.       – А кто такой Билл?       Ее любопытство, можно сказать, обескуражило. Серьезно? Все же Тому в глубине души было приятно, что она не из отряда тех, кто способен вынести мозг лишь одним визгом или же надоедливым «Дай автограф!». Более приземленная. Спокойная.       Черт возьми, она совсем ничего не знает ни обо мне, ни о Билле, ни о Tokio Hotel, распавшихся уже как шесть лет. А может, это и хорошо.       Все же Каулитц любил, когда девчонки с ним искренни и относятся к нему как к ровне, а не к какому-то божеству. Он и так уставал от этого дешевого, приторного тона.       – Неважно. Давай не отвлекаться, – с нотой строгости процедил молодой человек и поставил руки в нужном положении, показывая, как надо играть, – итак, смотри...       Спустя полчаса попытки Герти сыграть хоть один нормальный аккорд, который, как считал Том, детям еще в яслях музыкальной школы дают, увенчались небольшими успехом. Хотя, чего греха таить, с первого раза ничто и ни у кого не получается. Фыркнув, девушка склонилась над инструментом еще раз и постаралась подцепить нужную струну, а пальцами задержаться на грифе. Точно, с маникюром придется попрощаться.       – А это сложнее, чем я думала, – не то жалобно, не то с безнадегой выдохнула она.       – Привыкай. Я показал тебе самые азы, и чтобы пойти дальше, нужно отработать их как минимум до стабильного уровня. Если что не понимаешь, спрашивай, – бубнит Том куда-то в сторону.       – Есть одна вещь, которую я действительно не понимаю.       Том едва напрягся, поднимая голову на ученицу.       – Какая? Не понимаешь, как настраивать? Давай еще раз покажу уже на другой гитаре.       – Нет, я про другое.       – А про что?       – Ты всегда такой зануда?       Девчонка, казалось бы, шутливо нахмурилась, а у Каулитца внутри прошибло помутнением. Минутная растерянность парализовала кончики пальцев так, что можно было легко порезаться теми же самыми струнами. При этом не чувствуя боли.       – Послушай, милая, если будешь хамить, то непременно отправишься за порог и ничему больше я тебя учить не буду, – карие глаза уставились прямо в упор, блестя нотой строгости. Хотя где-то глубоко в душе Каулитц чувствовал негодование. Как она посмела задеть его так, что за несколько секунд в нем взыграло эмоций больше, чем за эти чертовы последние годы.       Хотя, она блядски права.       Где-то в голове зашептала шлюха-совесть.       – Прости-прости, – примирительно подняла ладони кверху, но серьёзности в голосе не насчитывалось и грамма, что еще больше раздражало Каулитца.       Но он держался.       ... – Просто... Ты действительно выглядишь подавленным. Может, сделаем небольшой перерыв и я смогу тебе как-нибудь помочь?       Парень горестно и неестественно ухмыльнулся. Стиснул зубы, лишь бы не показывать больше ничего, из последних сил стянуть призрачными нитками расходящееся по швам спокойствие. Да, он начинал злиться. Но скорее не на нее. А на самого себя.       – Все отлично. Давай повторим последний материал, и ты свободна.       Герти послушно положила руки на нужные позиции и с трудом что-то заиграла. Том молчал, отчего его уши вяли сильнее.       Это лишь первое занятие.       Но как бы не последнее.       – Считай, что это пробное занятие. Деньги можешь убрать, – отчеканил парень при виде того, как Герти полезла в сумку.       – Но как же...       – Слишком много пререканий, тебе не кажется? – Каулитц поставил свой любимый Gibson на подставку и отряхнул руки об огромные штаны. Усмехнулся снова.       Позади послышалось хмыкание.       – Грубиян ты.       Я знаю. Хочешь предпринять жалкие попытки, чтобы меня изменить? Это навряд ли.       Спустя время дверь закрылась, а вслед и не прилетело «до свидания». Том был уверен, что его новая ученица больше не придет.

***

      Будильник звенел своей адской, противной трелью.       Как всегда, холодно, пусто и одиноко. Очередное пробуждение отозвалось только лишь болью во всем теле, впрочем, как и изнутри тоже. Даже если Том спал бы и целую вечность, то все равно проснулся побитым хуже плавучего рассохшегося корыта.       Потерев виски и зевнув, Каулитц побрел в сторону ванной, чтобы привести себя в порядок. Хотя, никакой порядок ему и не нужен был теперь, ибо какой это имело смысл?       Да, в свои двадцать пять ты ворчишь как дед и выглядишь плюс минус так же.       Холодная вода постепенно прояснила разум. В голове всплывали отрывки вчерашнего дня. К нему приходила ученица? Он с трудом вспоминал. Тебе рано еще до склероза, идиот – рыкнул он своему отражению в зеркале, поправляя тугие косы.       Да, точно, к нему действительно приходила вчера милая девушка. Которая, к сожалению, не умеет держать язык за зубами, – фыркнул парень и поставил чайник.       Он действительно разговаривал сам с собой.       Грубиян – как набатом отбило в подсознании.       Том часто задавался вопросом, зачем вообще с ним связываются те или иные люди. Действительно ли ими движет искренность или же губительное желание извлечь как можно больше выгоды, заработать побольше, как например с его продюсерским проектом? Или же если это была симпатичная девица, то та, которая обманом войдет к тебе в доверие, а затем опустошит твой сейф?       Он просто привык к такой обыденности.       Когда несколько лет назад группа была на взлете, Тома угораздило по-настоящему влюбиться. Громкие заявления продюсеров, строгие запреты контракта и угрозы неустоек были пылинками на фоне того что чувствовало мальчишеское сердце. То, что ничем не отличалось от таких же ровесников, даже тех, кто травил близнецов в школе в богом забытой деревушке Лойтше. Это в какой-то мере помогало Тому еще больше убеждаться в своей исключительности. Если ненавидели его с братом, то значит, они действительно отличались от других, бросали вызов всему миру, даже если уходили в отряд изгоев и неудачников. Он не боялся выделяться из толпы и показывать средний палец тем, кто откровенно издевался над ним и его единственным близнецом.       Но среди всего этого хаоса одна светлая душа все же не погасла.       Анна появилась на одной из вечеринок совершенно случайно для Тома, вихрем пробудив в нем все те старые чувства, что прятались в тяжелом, запертом на девять замков сердце. Нельзя. Было нельзя.       ... Послушай, я не могу появляться с тобой на публике. Нас могут увидеть.       Продюсеры с меня стянут семь шкур, когда узнают.       Ну мы же... Тихо, правда?       Парни бросали косые взгляды, видя, как его товарищ по группе ходит с тупой улыбочкой и едва не просыпает мюсли мимо тарелки в тесной турбасовской кухне.       Том считал, что нет человека на земле счастливее его. После каждого выступления он незаметно пробирался в чужой номер, делая вид, что уже спит в своем. Дополнял моральное удовлетворение от концертного шума еще и физическим. Но уже наедине с той, которую он так боготворил.       Любимая       Моя девочка       Моя дорогая...       Плавно кусал за ушком, а ее тихий смешок ложился на слух слаще ванили. Каждое утро Анна целовала спящего Тома, любуясь как подрагивают его ресницы и накручивая на палец забавные дреды медового цвета. Каждый день даже в бешеных турах казался раем на земле, а перед продюсерами у них была слаженная тактика конспирации. В конце концов, парням было разрешено приводить и группис для одноразового развлечения. Тут-то Анна и отыгрывалась, притворяясь девочкой на ночь. А парни естественно, обещали прикрывать Тома во всем, особенно, что у него появилась дама сердца. И со скрежетом на зубах юноша продолжал играть в образ неуправляемого бабника. Все для публики.       Каулитц все больше и больше влюблялся в свою крошку, и если бы не концертный график, непременно бы уединился бы с ней в какой-нибудь загородной вилле. Там, где ничто не помешало бы их счастью. Все было идеально, и даже ехидные комментарии Билла шли стороной. Настолько Том был счастлив.       Накануне заключительного концерта в Париже, утром в гостинице Том проснулся совершенно один. Анны не было ни в ванной, ни на балконе. Лишь идеально застеленная постель по соседству и раскрытый настежь пустой сейф, код от которого они придумали вместе. Ее дата рождения, как мило.       Там была половина гонорара, который Том получил неделю назад и планировал положить на счет. Оторваться на Мальдивах со своей малышкой и ни в чем не отказывать ни себе, ни ей. Он отрицал все до последнего, звонил на телефон, выдающий жалкое «аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», пытался выгнать дурные мысли из головы, но руки дрожали как в треморе. Денег не было ни в ящике, ни в сумке, нигде.       Никакой любви не было и в помине, а все красивые слова были заранее пропитаны ложью, которую блокировали нацепленные на лицо розовые очки. Том сделал вывод, что все это время был крупной денежной рыбкой в сетях умелого рыбака. Билл причитал, ходил взад-вперед, а от его поддержки становилось еще хуже. Наглая девчонка искала лишь временное пристанище, а когда бдительность снизилась, забрала кругленькую сумму и исчезла.       Ушло много сил, чтобы собрать себя по кусочкам и восстать буквально из мертвых, разумеется, не без помощи Билла. Было сложно притворяться перед Йостом, что все хорошо, но в результате парень просто валил много партий, даже на концертах. Парням ничего не оставалось, как проявлять чудеса импровизации и пытаться замять лажу гитариста. Потребовались колоссальные усилия на то, чтобы возвести вокруг себя железную броню и переродиться из пепла подобно птице феникс.       Я надеюсь, ты сдохла в какой-нибудь подворотне в обнимку с моими деньгами, чертова шалава, – злостно подкралось к горлу с очередным обжигающим глотком. И справедливость, хотелось бы верить, восторжествовала.       Каулитц даже сам не понял, на кой чёрт вспомнил о ней казалось бы, прекрасным утром. Хотя нихрена прекрасного в нем не было – типичная пасмурная оболока Берлина, излучающая все пятьдесят оттенков обреченности. Хуже всего этого могла быть только смерть с косой. Но даже ей Том был бы рад – больше не приходилось бы мучиться и каждый день надеяться на призрачное блядское «все будет хорошо». Отодвинув в сторону кружку со свежезаваренным Dallmayr, встал и резво потянулся к коньяку, припасенному в верхнем ящике.       Почему было снова так больно?       Блядски, нестерпимо больно.       С тех пор Каулитц больше не позволял девушкам находиться возле себя настолько близко. Больше не верил в то, что люди действительно могут быть искренними, а не тварями с двойным дном. Даже с его приобретенным почти идеальным умением считывать людей как сканер, он не мог постичь женское коварство. Жизнь стала праздником на минорных тонах, в постели могли быть и десятки девиц, из которых Каулитц сам извлекал выгоду, как требовали законы физиологии. О, как ему это льстило. Его обожали за искусственно созданный образ похотливого обольстителя и облизывали губы, готовясь отдаться во всех позах и ракурсах.       Больше никто не смел ему навредить. Ни одна девчонка в мире, потому что в окружении не попадалось никого кроме продажных шлюх, готовых легко раздвинуть ноги.       Пару глотков крепкой янтарной жидкости двадцатилетней (почти как он сам) выдержки обожгли горло моментально, но Том предпочел не обращать на это внимания.       Комфортная пустота, сочетающая в себе убийственную индифферентность и отстраненность от настоящего, блещущего всеми красками за окном мира.       Сейчас Каулитц как никто другой ощущал себя полнейшим ничтожеством по сравнению со всем этим же миром. Растерянность бесновала где-то в потаенных фибрах побитой души, трансформируясь в самое настоящее удушье. Буквально нечем дышать, весь кислород впитали в себя стены, что давили на мозг своей тяжестью. В замкнутом пространстве действительно можно было сойти с ума, потолок пляшет, пол кружится.       Том скатывается по кухонной тумбе вниз и садится на пол как беспомощный и потерявший всякую веру. В бутылке плещется запас фальшивой энергии короткого действия. Пройдет – и все встанет на свои места, как шарик йойо поднимется к самому началу. Насквозь снова прошибло разочаровывающей до хрипоты реальностью.       На телефон пришла смс. «После выходных я жду от тебя отчет по композициям, и так же не забудь подготовить бумаги для организаторов»       Хоффман. Один из ведущих продюсеров Universal, которого Том признавал чуть ли не своим третьим отцом еще со времен работы в группе. Но как любой отец мог проявлять порой несправедливую, по мнению Тома, строгость. На кону был первый масштабный тур группы Unendlichkeit, которую и продюсировал Каулитц. И конечно же, утверждение всех дат и договоренности с организаторами были важнее всего сейчас. За успешные выступления и пиар-ход полагался неплохой процент.       Но кого он обманывал? В свои двадцать пять он безумно хорош собой, дерзок, холоден и даже эгоистичен. И у него есть все, о чем может мечтать парень его возраста – деньги, квартира, машина, уважение, слава, хоть и увядшая. Некоторые в этом возрасте сводят концы с концами и не могут угостить девушку на свидании даже в Макдональдсе.       Конечно, все подготовлю – спешно напечатал Том и сунул аппарат в карман бесформенных штанов.       Горло обжег еще один глоток коньяка, и было бы неплохо, по мнению парня, найти хоть что-нибудь закусить. Кусочки сырокопчёной колбасы из холодильника пришлись как раз вовремя, чтобы нейтрализовать горечь и крепость алкоголя. Вот и весь завтрак.       Немой приказ из смс побудил собраться и пойти немедленно заняться работой, потому что выходной рисковал пройти непродуктивно, чего Том бы себе не простил. Все же он старался ответственно подходить к своей работе и исполнять все поручения продюсерского состава.       Но для начала нужно было закурить.       Рука открывает окно, на голые плечи ложится утренняя прохлада, но Тому так... Индифферентно. Даже если он бы и лег в сугроб снега или прыгнул бы в прорубь с головой, все равно не почувствовал бы ни холода, ни дискомфорта. Ни-че-го.       Еще одна горькая затяжка, можно сказать, на голодный желудок, отозвалась внутри неприятным позывом. Нервное напряжение снова давало о себе знать. По утрам довольно привычное дело, ощущение тошноты на пустом месте, и Том уже давно к этому привык.       Прокашлявшись, молодой человек потушил окурок о раму и бросил в пепельницу. Теперь на кухне будет вонять как в аэропортовой курилке, но и эту мелочь он решит пропустить мимо себя.       С трудом разобравшись со всеми бумагами, как и было поручено, он устало откинулся на скомканный плед на диване и подушки, желая лишь одного – уснуть и больше никогда не просыпаться. Не то что бы Каулитц был одержим суицидальными мыслями, просто не понимал, чего еще следует ждать, когда каждый день как в мавзолее – ты буквально забальзамированный труп, на которого приходят посмотреть тысячи зевак. В этой тишине терялись и мысли, такие же пресные и тихие, но иногда даже и глупые.       Том определённо уверен в том, что уже давно умер изнутри, и даже самый навороченный дефибриллятор не смог бы вытащить его с морального того света. Потухшим взглядом он очерчивал контуры на потолке, на стенах, пока не наткнулся на гитару, пристроенную к столу, заваленным всяким хламом в роде документов, журналов с сочными девчонками, фантиков, банок от пива или кока колы. Даже убираться лень – подумал он, скривившись и уткнувшись лицом в подушку. Полежав так еще несколько секунд, вскочил и взял в руки гитару, рассчитывая наиграть какие-либо аккорды для собственного успокоения.       После того как на гриф был надет каподастр, пальцы неторопливо провели по струнам, а внутреннее желание закипело еще сильнее. Сыграть хоть что-то.       Но внутри не находилось ничего, кроме серости и неопределенности. И парень почти психанул, желая разбить об стену неподдающийся инструмент. Все дисгармонирует и раздражает. Ничего не звучит складно. Даже материал, что Каулитц набросал на прошлой неделе, звучал сыро и занудно, ничерта не цепляюще. Ничто никуда не годилось, что вонзало лишний залп боли в без того беспросветное, погрязшее в безнадеге настроение.       Как ты собрался учить других, если и о себе позаботиться не можешь, дурья ты башка? – мерзко зашептал невидимый и неосязаемый персонаж внутри, именуемый совестью.       Вместе с ней всплыли как назло в подсознании события вчерашнего дня. На некоторую долю Тому, конечно, было неприятно, что он обошелся так со своей новой ученицей, но не хотел так поступать. Глупое стечение обстоятельств и неконтролируемая злость снова сыграли против него. В глубине души он хотел бы извиниться, вместе с тем задержав в голове образ юной особы. Странная она все же. Выглядит взросло, а по манерам детство все еще правит мозгами. И эта ее яркая куртка, забавная улыбка, снег в волосах, как аккуратно вплетенные бисеринки жемчуга в рыжих волосах.       Том не стал бы отрицать, что хотел бы увидеть ее еще раз, но не находил себе объяснения почему. Придет ли она снова? Он даже не взял с нее денег за первое занятие. Пожалел? Хотя они оговаривали сумму еще при первой встрече.       Как же много вопросов.       Отложив в сторону гитару и сняв каподастр, парень заглянул в телефон, в котором так же была гробовая тишина. Последнее неутешительное сообщение от Билла, пришедшее еще неделю назад, не прибавляло радости. Он писал, что диск почти готов и вот-вот будет релиз, предлагал созвониться. Но у Тома не было ни сил, ни ресурсов поболтать даже с собственным братом по звонку или по видеосвязи. Или же передать привет племяннику.       Том решил, что ему чертовски необходима прогулка, не то он свихнется в собственных четырех стенах и мысли про мавзолей станут материальными. Достав то, что первым выпало из шкафа, огромные штаны и толстовку размером 5XL, оделся и вышел из дома. И понятия не имел куда идти. В Хазенхайде наверняка сейчас куча народу, да и Каулитц бывал там уже сто раз, когда терял вдохновение и отправлялся на его поиски.       А потому и потащился просто куда глаза глядят, брел бесцельно по своему району, натянув до носа большой клетчатый шарф и капюшон, чтобы скрыться ото всех. Хотелось протестовать против серой осени и тающего от сегодняшнего потепления снега, отчего под ногами хлюпали мерзкие грязные лужи, а на мощеных улицах становилось скользко. Унылая, стабильная серость в лучших традициях.       Не то, чтобы парень любил выпивать среди белого дня, но решил, что нужно взбодриться чем-нибудь покрепче и в ближайшем магазине его выбор пал на маленькую бутылку Red Label. Но в последний момент передумал. В желудке неприятно ныло от отсутствия еды, а тут как раз с холодильника смотрели свежие сэндвичи и автомат с кофемашиной рядом.       – Что значит, карта заблокирована? Я только недавно оплачивала ей, у вас скорее всего что-то с терминалом, – у кассы послышался возмущенный женский голос. Позади стоял еще один пожилой мужик, которого любезно обслужил второй кассир, а Том остановился у стенда с жвачками и прочей сладкой ерундой.       – Ваша оплата не проходит, попробуйте другую карту, – девушка с бейджем старалась сохранять натянутую улыбку.       – У меня нет другой карты... Я тороплюсь, поэтому поймите.       – Карта в стоп-листе, к сожалению, – ее перебили.       Том поднялся с корточек с пачкой ментоса в руках и подошел ближе. Слишком знакомая красная куртка и рыжая макушка. Пока она шарилась в кошельке в поисках налички для расплаты за несчастный йогурт и пачку салата, парень просто приложил к терминалу свою карту.       – Молодой человек, вы чего? Не нужно было этого делать, но...       – Не благодарите, – сухо бросил он и поставил свои товары.       – Спасибо... Том? – уже на выходе ее посетило озарение.       Ровно как и его самого. Знакомые рыжие волосы и яркая куртка смотрелись как яркий язык пламени на фоне блеклого пейзажа. Он едва не выронил из рук свои покупки, пока пихал их в пакет, застыв на месте от неожиданности.       – Герти?       Она широко заулыбалась, будто совсем ничего и не помнила со вчера.       – Мы что, выходит, живем в одном районе? Не ожидала вас увидеть, но это приятная неожиданность, Герр Каулитц.       – Получается, что так, – пофигистично вздохнул Том, – я всего лишь заходил за... А, уже неважно.       – Большое спасибо, что выручили меня, – искренность и задор в голосе плелись где-то сзади, пока Том широко зашагал по улице, шурша большими штанинами.       Черт возьми, да что тебе нужно?       – Подумаешь, всего пять евро. Мне несложно, – он остановился.       – Как я могу отблагодарить вас?       – Может, для начала перестанешь называть меня на вы? – с небольшим раздражением вырвалось у него.       – Оу, конечно, прости, это по привычке! – Герти смутилась, уткнувшись взглядом в носок своих ботинок, – Может, тогда... Я угощу тебя глинтвейном, здесь, в парке?       Глинтвейн? А что, пожалуй неплохо.       Том криво усмехнулся, поражаясь прямолинейности этой девчонки, которая снова как наваждение появилась в его жизни, действительно как ярко-алый парус для заплутавшего путника.       И почему-то ему не хотелось протестовать, а просто последовать за ней, – Пойдем-пойдем! Заодно и согреешься, – цепкая ручонка ловко ухватила его и повела за собой.       – А с чего ты взяла, что я замёрз? – брови парня нахмурились, но он послушно шел за Герти.       – Нуу, иначе бы ты не замотался в огромные вещи и не был бы похож на снеговика, который прячет нос потому что у него украли морковку! – ее чувство юмора парень оценил как максимально тупое, но отчего-то заразительное и такое... теплое.       – Я так обычно хожу, мне в принципе нравятся большие вещи, и зимой, и летом.       В одной руке находился пакет, а другую руку держала рыжеволосая. Том находил это странным, но вместе с этим его посещали разные ощущения и мысли. «Я не знаю, что из этого выйдет, но я не хочу противиться» – с ужасом понял парень, когда они остановились на светофоре, – Кстати, а как ты собралась меня отблагодарить, если твоя карта заблокирована?       – У меня где-то есть наличные, но из-за тебя я не успела их достать, и вот...       Шли они не очень долго, остановившись у маленьких подобий домиков-ларьков в парке Хазенхайде. По всей видимости, их открыли перед предстоящей зимней порой.       – Кстати, Герти... – обратился Том, пока она рассматривала меню с различными аппетитными изображениями. Цены достаточно приятные, что радовало.       – Мм? – она посмотрела на Каулитца, неловко прикусившего язык.       – Прости, я правда не хотел грубить тебе вчера. У меня плохой характер, особенно относительно общения с девушками. Ты пробовала отработать то, что мы прошли?       – Том, плохого характера не бывает, – на стол возле ларька опустились два высоких бокала ароматного глинтвейна с соломинкой и аккуратно пристроенной сбоку палочкой корицы, – бывает лишь плохое настроение, и поверь, я знаю, как сейчас можно тебе его поднять. Вот, держи.       Добродушная девичья улыбка показалась Тому такой теплой и успокаивающей. Он растерянно кивнул ей в ответ, совсем не зная что ответить. Глинтвейн и вправду здесь готовят чудесно, и больше всего сейчас Каулитца душила неловкость между ним и Герти. Может, судьба поиздевалась, вновь столкнув их вместе? Для чего все это?       Но может, так было нужно. Лучше, чем сидеть дома и тухнуть в тишине и окружении ненавистных бумаг.       – Ты правда так считаешь? И не обижаешься? Совсем?       – Зачем мне на тебя обижаться? Повторюсь, это всего лишь один из моментов, из которых состоит жизнь! Главное только оставаться самим собой, – горячая жидкость пробежала по соломинке, – все хорошо.       Она что, философ? – промелькнуло почти моментально. Слишком много мудрости в столь юном сознании.       – Хорошо, тогда проехали. Спасибо, глинтвейн здесь и правда чудесный. Давно я не заходил сюда. Обычно это бывает, когда я ищу вдохновение или новые идеи.       – Я уверена, ты их обязательно найдешь. Все же, думаю, не зря привела тебя сюда, – девчонка блеснула хитроватым взглядом и отпила еще немного глинтвейна.       – Так ты не ответила на мой вопрос. Получилось ли у тебя что-нибудь отработать?       – Почти. Не совсем разобралась, как там в одном моменте настроить, – Герти заметно сникла, ощущая себя полным профаном. Хотя, именно для этого она и обратилась к Тому.       – Понял, значит, следующее занятие мы начнем с повторения и постараемся прийти к чему-нибудь новому, идет?       Каулитц стал смотреть вперед, наблюдая как люди стремительно выстраиваются в очередь за сладостями, хотдогами или прочим фаст-фудом. И не отрицал, что впервые за это время он чувствовал себя так... расслабленно? Внутри разливалось тепло от согревающего напитка, спина оперлась о твёрдое дерево стула.

***

      Они пошли дальше по парку, стараясь выстроить гармоничный диалог, но Тома изнутри грызли сотни мыслей. Почему видя улыбку этой девчонки ему хотелось невольно ответить тем же? Кто она вообще такая и как нашла его объявление, заваленное кучей таких же на интернет-площадке? Ведь помимо Тома обучают игре на гитаре ещё тысячи людей в Берлине. Почему в такую мерзкую погоду она выбралась из дома и сохраняет такой радостный ко всему настрой?       Каулитц слишком много думал. От этого даже болела голова.       – Скоро Рождество, ты уезжаешь куда-нибудь? – поинтересовалась Гертруд. Она шла рядом, и теперь когда на ее голову был накинут объемный капюшон, Том практически не видел ее лица. Но чувствовал, что она все еще улыбается, и это начинало слегка раздражать. Не может человек всегда улыбаться, если конечно, у него нет психических отклонений, как был уверен он.       Почти стемнело, и счет времени уже стерся. С облаков медленно сыпался снег, парковые фонари постепенно загорались. Сказочная атмосфера, которая для Тома уже навсегда ушла в прошлое, оставив шлейф светлых, но таких больных сердцу воспоминаний. Вот они с Биллом, еще маленькие, лепили снеговиков и соревновались, у кого выйдет красивее и даже украли с кухни две морковки для носа. Делали елочные игрушки из глины, косые, кривые, покрашенные акрилом, а мама гладила их по голове и называла своими солнышками. Неужели это было так давно?       – Что? – Том проморгался, выныривая из сладкого плена воспоминаний.       – Эм... Я говорю, ты куда-нибудь уезжаешь на Рождество или остаешься тут?       – Нет, остаюсь. Мне просто некуда уезжать. А ты? – спросил ради поддержания разговора.       – Тоже. Я одна живу и предпочитаю оставаться на месте. Рождество – мой самый любимый праздник ещё с самого детства.       Герти встала на бордюр, балансируя на нем как канатоходец и широко разведя руки в стороны.       – Я раньше справлял Рождество с семьей, с братом, а в последнее время один, – непроизвольно вырвалось у Тома, за что он захотел самому себе прикусить язык. Не любил он делиться личными вещами ни с кем. И по всей видимости, вопросов теперь было не избежать.       – С братом? Это который тот самый Билл, да?       – Да. Он мой близнец, но уже несколько лет живет в Калифорнии, и теперь мы мало общаемся. У него семья, ребенок, а у меня... – неопределённо оборвал свою речь Каулитц.       –... А у тебя полнейшее непонимание, как жить дальше и депрессия? – Герти словно прочитала его мысли. И попала в самое яблочко.       – Выходит, что так.       – Все исправимо, Том. Ты просто не думай о своих неудачах, не то совсем свихнешься, – ему по-доброму подмигнули, – Я очень рада, что твой брат счастлив, но ты не должен равняться на него. Нужно просто жить, понимаешь?       – Я могу только существовать, – растянулось косой усмешкой до боли в лицевом нерве.       – Жить, – снова поправила рыжеволосая и спрыгнула с бордюра, – вот смотри, пошел снег, мы гуляем в красоте, скоро зима и праздники, волшебная пора, разве в этом не есть маленькие радости, м?       – Хах, а за ночь навалит снега и завтра я буду материться, когда не смогу утром выехать.       – Ну не будь таким букой, Том, – прилетела ответная реплика, – ты слишком много думаешь о несущественных мелочах.       – Я не думаю. И я не бука, – хотел было огрызнуться Каулитц, но тут же опешил. Прямо в спину прилетел снежок, чего он никак не ожидал и обернулся, – Эй! Ты что делаешь?       – Бубубу! – Герти собирала в варежки еще один снежок, целясь в Тома, но он увернулся, – Я буду кидаться в тебя снежками до тех пор, пока ты не перестанешь грузиться и хоть немного расслабишься!       Внутри парня разлился целый спектр эмоций при виде дурачащейся девушки, бежавшей к нему с порцией свежего снежка. Глаза невольно загорелись азартом с прилетевшим снежком. Вот чего, пожалуй, не хватало Каулитцу. Ребячеств и дурости, которых он так тщательно прятал за маской серьезного парня. Холод пощипывал кожу щек, и избавившись от мешающего пакета, сложив его в рюкзак, парень взял в руки порцию снега и стал целиться в ловко изворачивающуюся девчонку.       – Хэй, возмездие уже близко! – с детской улыбкой бросил он снежок, который увы, не попал в Герти.       Прохожие оборачивались на них и даже сторонились, а Том не бегал так, кажется, со времен своих выступлений. Герти убегала, кидаясь снежками, но в конечном счете была «поймана» Каулитцем, падая на заснеженную гладь. Под фонарями щеки казались еще краснее, пар нестройно вырывался изо рта, свидетельствуя о бешено бьющемся сердце.       Том пристроился рядом, вытягивая ноги и дыша вечерним воздухом, насыщенным ароматом кренделей и кофе из ларьков неподалеку.       – Теперь-то ты мне веришь? – внезапно буркнула Герти, смотря в высокое пасмурное небо.       – В чем? – вышло устало, но так счастливо. Том улыбался до ушей и как казалось ему, это было заметно даже слепому.       – Что жизнь состоит из маленьких радостей, вот я о чем, – она перевернулась на бок, а затем встала, стряхивая с себя снег, – не то можно просто помереть со скуки!       В огненных волосах снова поселились искринки снежинок, и это завораживало парня. Действительно, он находил для себя красивым эти сбившиеся от беготни волосы и улыбку, украшающую девичье точеное личико.       О чем ты думаешь, Том?       Мысли закрутились внутри него хуже метели. О разном. Что за такой короткий срок сотворила с ним эта девчонка, что сейчас он не принадлежит сам себе?       Ему двадцать пять, а он лежит в снегу и лыбится до ушей как ребенок.       – Давай помогу встать, – Герти услужливо протянула руку, и Том встал на ноги, тоже отряхиваясь.       – Я давно так с ума не сходил, – как бы между делом проговорил он.       – Сходить с ума иногда полезно. Но согласись, тебе понравилось!       Они побрели к выходу из парка, оба уставшие и с ощущением жара внутри от бега на холоде.       Когда Том проводил девушку до дома и договорился о занятии в понедельник, то словил на себе короткий заинтересованный взгляд.       И улыбнулся.

***

      Под тусклым светом настольной лампы, в окружении дыма тихо шептали гитарные струны, выплескиваясь в незамысловатую мелодию. Парень склонился близко-близко к любимому инструменту, что его брейды невольно касались корпуса, пока пальцы скользили по грифу и тугим струнам. Удивительно, но сейчас произвольно наигрывая им мелодия не раздражала своей нескладностью, а наоборот, ложилась бальзамом на сердце. Каулитц ни капельки не жалел, что провел почти весь день вне дома, но все же тревога шла следом. Завтра предстоял важный день в студии, обсуждения с продюсерским составом, но это уже не воспринималось как что-то очень страшное и напряженное.       Том выдохнул, скользнув по струнам ещё раз и качая головой. Словно под гипнозом и не в состоянии избавиться от нахлынувшего наваждения неустанно прокручивал в голове события сегодняшнего дня. Ему давно не было настолько... Весело? А что вообще значит весело? Что если для Тома потерялись все эмоции, которые вообще существуют? А вдруг все, что произошло, ему просто приснилось?       Не приснилось.       Пальцы словно неотделимо от его физического тела создавали прекрасный мотив, который требовалось немедленно записать.       А в следующий раз он научит ее еще нескольким хитростям, как владеть инструментом.       До этого было так спокойно, так монотонно, а сейчас в мыслях крепко сидела эта девчонка. Будь она проклята.       В голове так и крутились на репите ее слова. «Жизнь состоит из маленьких радостей, понимаешь? Даже твои маленькие неудачи и меланхолия делают тебя тобой, это совершенно нормально. Это напоминает кардиограмму, потому что пока человек жив, у него случаются взлеты и падения. Прямая линия наступает только тогда, когда ты мертв».       Том прежде и не задумывался о подобном, но, видимо, сейчас стоило.       

***

      Если бы на вечер у Тома не было назначено занятие с девушкой, то день можно было считать полным дерьмом. Качество звукозаписи новых композиций у его подопечных хромало можно сказать, до критического уровня, и парень с горечью думал, что большинство партий нужно было переделать.       Группа Unendlichkeit готовилась к своему первому большому туру, вместе с тем ведя запись новых пластинок. Барабанщик постоянно недовольствовал из-за того, что его партии все время ложатся на дорожку нескладно, за что получал смешки от товарищей. Дав необходимые наставления, Том положился на профессионализм своих ребят и к пяти вечера уже покинул студию.       Билл не звонил и не писал смс-ок.       На кухне тошнотворно пахло сигаретами, из-за чего Каулитц открыл окно, а затем нашел, чем перекусить и стал готовиться к приходу ученицы.       Убравшись в своей мини-студии, парень нашел несколько простых аппликатур, чтобы научить Герти их читать и уже отыгрывать свои первые аккорды. Том уже и подзабыл, каково это – преподавать, когда сам владеешь этим в совершенстве. Но почему-то теперь эти мысли не вгоняли его в угол, а даже... Вдохновляли?       Девчонка пришла на десять минут позже, извинившись и объяснив это тем, что ее не отпустили вовремя с работы. И они приступили ко второму занятию.       Пока рыжеволосая собирала волосы в пучок, чтоб не мешали и брала в руки гитару, Тому стало неприятно от самого себя. Как можно брать денег с такого наимилейшего создания?       – Значит, давай повторим. Настраивать нужно вот так и так, – Каулитц продемонстрировал ей положение рук и необходимые манипуляции, – Попробуй.       Герти с задумчивым видом подкрутила колки и положила пальцы на гриф, как и показал Том, – Отлично, молодец. Уже быстрее учишься.       Девчонка заметно смутилась, на что одарила своего «учителя» легкой полуулыбкой.       – Для того, чтобы дальше тебе было проще научиться, начнем с техники, а не скорости. Я подготовил здесь несколько простых аппликатур, смотри, – парень подцепил со стола лист с непонятными для Герти квадратиками и точками, – это лады, это пороги, это места пальцев левой руки. Она должна быть у тебя максимально расслабленной.       Ученица внимательно запоминала и слушала, пытаясь вчитаться в странную схему, но после разъяснений ей стало более менее понятно, где мажорные, где минорные обозначения, где струны и еще много чего.       – Старайся не напрягать руку, если она начнет у тебя болеть, то прервись. Сейчас не болит?       – Пока все нормально, – Герти положила пальцы на гриф и струны, намереваясь зажать самый простой из предложенных Томом аккордов.       – Для тренировки сжимай мяч или что-нибудь в этом роде, чтобы размять руку. Твои суставы потом скажут тебе за это спасибо, – в ответ на это девушка усмехнулась, – Я могу показать еще раз.       Прошло около часа их занятий. Том наблюдал хоть и незначительный прогресс своей ученицы, чему в душе был очень рад. Нечасто его посещало гордое чувство, что он кому-то был полезен и нужен, чтобы поделиться знаниями и опытом. День уже не казался таким ужасным. Ребяческая радость и слова «ура, наконец-то получилось!» словно переходили от Герти к Каулитцу как интоксикация, но противиться этому не хотелось – внутри боролись тревога, тепло и ощущение небывалой легкости.       Слишком смешанные чувства, которые порождали невнятную дрожь во всем теле, а хуже всего – в пальцах, из-за чего сам Каулитц рисковал облажаться, но вовремя взял себя в руки.       Да что с тобой происходит, идиот?       Спустя еще двадцать минут он предложил ненадолго прерваться.       И пока разгребал в компьютере на рабочем столе входящие рабочие письма, не знал, чем предпочтет заняться девушка позади него.       – А ты еще много на чем умеешь играть, да? – Видимо, любопытную девичью натуру было не скрыть ничем.       Том если не видел, то чувствовал, как она встала с места и стала ходить по помещению студии и разглядывать все, что казалось ей необычным. А необычным тут было все.       – Да, я играю и на гитаре, и на клавишных, немного на барабанах и басу, – открестился так, будто для него это ничего не значило и вновь уперся взглядом в монитор.       – Ого, я и не знала, что ты такой одаренный, – Гертруд изумилась навыкам Каулитца и встала у стены, – а это... Какая-то музыкальная награда? Твоя?       Том кликнул по вкладке «прочитано» и услышал еще пару вопросов в спину. Любопытство и даже непоседливость девушки начинали немного раздражать. А ещё ее открытость, чрезмерное дружелюбие и нехарактерная девушкам решительность и смелость.       – Да, моя. Точнее, наша... С парнями, – сердце неприятно укололо. Пластинка, которая вывела их на десятки пунктов вперед в радио-рейтингах Германии, Австрии, если не во всех чартах Европы. Zimmer 483.       – Так ты типо музыкант?       – Я типо продюсер, – сквозь зубы передразнил брюнет, кликая по еще одному письму.       – Но тут в углу, кажется, твое имя. И твоего брата...       – Да, именно. Том Каулитц, двадцать пять лет от роду, экс-гитарист распавшейся уже как шесть лет группы Tokio Hotel, а теперь продюсер бэнда Unendlichkeit, так пойдёт?       На его лице не читалось никаких эмоций.       – Ого! – воскликнула Герти, едва не присвистнув, – Что ж, видимо, мне очень повезло с учителем. Честно, я ничего не знала о твоей группе...       – Вот и сделай пожалуйста одолжение, посиди десять минут, а я разберусь с почтой, хорошо? – как можно спокойнее произнёс Том и уставился в монитор.       – Да, конечно, извини, – сзади послышался шорох, а затем девушка затихла.       После перерыва Каулитц вернулся к своей ученице и продолжил занятие. Она прочла пару аппликатур и с забавным, по его мнению, взглядом пялилась в «непонятные схемы». Его голова уже постепенно закипала от странных мыслей при виде ее гребанных ярких рыжих волос и тонких рук, обвивших инструмент. Закралась пугающая мысль как подойти бы к ней сзади и показать как надо. Обхватить ее хрупкие ладошки и провести по струнам, по грифу. Чтобы вблизи аромат ее легких духов дурманил еще сильнее.       Это выводило, и Том невольно злился на самого себя. Да с какой стати ему нужно бояться или так сказывается очередное желание? Как бы не так.       – Держи ритм. Это самое важное, что надо учитывать, – парень сглотнул, наблюдая за ней. Но то, что она сбивалась и местами портачила, делало ее еще более... Уязвимой?       По окончании урока и после того как дверь за Герти захлопнулась, Том обнаружил на тумбочке в студии листок со странным рисунком. На нем был изображен он сам в забавном мультяшном стиле с гитарой в руках.       Надеюсь, тебе понравится. Спасибо за урок :) – гласила накиданная косым почерком надпись внизу.       На губах растянулась глупая улыбка с долей недоумения. Интересно, чего она добивается? Раззадоренное самолюбие взлетело вверх, сочтя этот милый жест за своего рода подкат.       Но Герти не занималась дешевыми подкатами, а оставалась... Собой?       Одна сторона Тома желала зарыться под одеяло, разгребать скучные бумаги и пуститься в монотон студийной работы, а другая, которую он и сам в себе до недавнего момента не раскрывал – снова побегать по аллее, покидаться снежками, вкусить прелести зимней сказки. Ржать так, что горло заболит. Сходить с ума, развлекаться, чувствовать кипящий в крови адреналин, страсть, любовь к жизни. К миру. К людям. К себе.       Но у Тома было все в точности наоборот.       Мыслей в голове стало еще больше.       Что ты со мной сотворила?

***

      Ненавистный будильник как всегда, четко по предписанному времени, извещал о начале нового отвратительного дня своим не менее отвратительным звоночком. Рутина вновь вступала в свои права и давлела на черепную коробку Каулитца. С каждым днем становилось все холоднее и как назло, темнело очень рано. По утрам, чтобы поехать в студию, парень матерился пока сгребал со своего Audi свежевыпавший за ночь снег, а потом проводил полжизни в пробках, пока еще не рассвело. Вечером – то же самое. И опять была темнота.       Но в этой темноте все же был лучик.       Маленький, невысокий, но яркий-яркий, как настоящий огонек.       С ярко-рыжими волосами и ясными глазами.       Герти уже намного лучше чувствовала ритм и уже могла самостоятельно сыграть что-то максимально простое, чем Том очень гордился как наставник.       И соврал бы самому себе, что не хотел смотреть на нее внимательно-внимательно, пока она с задумчивым видом приспускалась над корпусом инструмента и зажимала нужные позиции изящными длинными пальцами. Тома передергивало. Порой ему казалось, что он настолько застрял в своем одиночном футляре, что подсознание стало прикалываться над ним и подкидывать случайные образы наподобии воображаемых друзей.       Но рисунок, одиноко лежавший среди бумаг и журналов, мигом возвращал в реальность. Одним видом невольно заставлял биться сердце чаще, что Тома ужасно бесило. И каждый раз ждать новой встречи со своей ученицей. Он даже уже привык к ее болтовне, иногда совершенно пустой, но такой живой и наполненной различными интересами.       Кстати, а ты знал, что одна сигарета сокращает десять минут жизни? Я вот не курю. Точнее, мы с подружкой еще в школе пробовали, мне не понравилось. Ну и то, что мы курили в туалете, нас тогда спалили и отвели к директору, – Том слегка покривил уголком губ и затянулся, пока был перерыв.       Но насчет того, что он курил в присутствии ученицы, возражений не было. Комок мыслей давлел на нервные сплетения, что требовалась успокаивающая никотиновая доза. Черт бы побрал этот лейбл со всей этой бюрократией. Договоренности с менеджерами и организаторами так и оставались нерешенными, и кроме Тома больше ни у кого голова не болела на этот счет. Даже у офиса продакшена, который старается из всего извлечь выгоду.       Он завел мотор своей Audi и уже собрался ехать, как телефон известил о входящей смс. Привет, Том. Мне очень неудобно это говорить, но я сегодня не смогу прийти. Я заболела.       Парень еще пару секунд смотрел на сообщение, держа левую руку на руле, а затем проморгался и стал печатать.

Привет. Я понял, выздоравливай, конечно.

      Его посетила очень хреновая хорошая идея. Уже вечерело, и уличные фонари постепенно загорались рассеянным светом. И судя по ярко-розовому небу, снова пойдет снег. Возвращаться домой Тому очень не хотелось. Потому что он не видел в этом смысла. Потому что не хотел заходить в темное и холодное пространство, в котором не было ни одной живой души и ни единого звука, голоса, жизни. Уже три года.       Раньше, стоило ему перешагнуть порог квартиры, навстречу мчался Купер и радостно вставал на задние лапы, тыкаясь мордахой в ноги хозяина. А после Том выходил с курцхааром на прогулку, цеплял поводок на красный ошейник.       Как-то раз Купер сгрыз одну из футболок Тома, но он не обижался. Любимому четвероногому другу простить можно было все. Но к сожалению, все друзья рано или поздно уходят, и проклятая болезнь оказалась сильнее Купера.       Том предварительно окинул взглядом то, что напечатал. И хотел остановиться, испытывая некий страх. Дурная затея.

Может, тебе что-нибудь нужно? Я бы мог навестить тебя, если ты не против.

      Мотор машины мурчал словно большой дикий зверь. И под этот звук Каулитц уже хотел стукнуть себя по лбу за то что нажал «отправить». Молчание продлилось еще минуту. А по ощущениям был целый час. Том сделал для себя такое открытие, что успевал чертовски соскучиться по Герти, по ее голосу и забавной улыбке, что ему действительно скучно, а одноразовые развлечения в виде баров и клубов больше не приносили радости.       Он нервно заглянул в телефон, вчитываясь в каждую буковку. Оу, я была бы очень рада. Не боишься заразиться?))       Усмехнулся, печатая ответ.

Я крепкий орешек, не волнуйся :)

      А вместе со смайликом на клавиатуре на его лице тоже появился смайлик, будто он увидел что-то светлое, теплое и приятное. Совсем как мальчишка. Герти прислала адрес следующим сообщением, и парень наконец выехал на проспект, вбивая в навигаторе необходимую информацию.

***

      Конечно, Том не забыл заехать в магазин и взять что-нибудь для хорошего настроения и скорого выздоровления. Дверь открылась, и на пороге стояла девчонка все в тех же смешных носочках, на этот раз с рисунками кусочков арбуза, в мешковатой серой пижаме и вязаным шарфиком поперек шеи.       – Привет, – прохрипела она и отошла чуть в сторону, пуская гостя. По ее улыбке Том понял, что поступил правильно, предложив навестить, – я очень рада тебя видеть...       – Привет, – он взаимно улыбнулся, обводя Герти взглядом. Небольшой отек на лице и хриплый голос совсем не делали ее уродливее. В его глазах она была слишком хрупкой и сейчас как никогда беззащитной. Каулитц оглядел небольшое пространство квартиры и сделал вывод, что здесь совершенно никого нет, – Эм... А у тебя дома кто-нибудь есть? – все же поинтересовался из вежливости.       – Нет. Я же одна живу. Ты проходи, не стой там, – тепло шепнула она.       Уголки губ Тома непроизвольно поползли вверх, и он протянул девушке пакет, – Возьми, это тебе.       – Мне? Но зачем? – Герти удивилась этому жесту и стала разглядывать, что внутри.       Там находились лекарства, упаковки яблок, груш, апельсинов, пачка клубничного зефира и бутылка горячего облепихового пунша из уличной лавки.       – Это поможет тебе поправиться быстрее.       – Спасибо! – девчонка шумно шмыгнула носом и зашагала в кухню, которая была совсем рядом к входной двери, – но тебе правда не стоило так заморачиваться...       Том зашел следом, поглядывая, как она аккуратно достает продукты и кладет их на стол, – Все в порядке, мне не сложно. Я хотел проведать тебя и, пожалуй, я пойду.       Герти моментально подняла голову, впившись в парня растерянно-расстроенным взглядом.       – Ты уже уходишь? – тихо-обреченно-грустно, – а я только хотела достать сырную запеканку, ты, наверное, проголодался...       Спина прислонилась к ровной глади стены. Голова тяжелела с каждым моментом, оттого что смятение и непонятные ощущения атаковали мозг Тома. Он не знал, что ответить, хотел воспользоваться выдуманным предлогом, но кого он обманывал? Все, что ему хотелось сейчас – остаться. Здесь, с ней.       Почувствовать лакомый кусочек успокоения или же упомянутой ею сырной запеканки.       В животе действительно неприятно отзывалось от голода, но единственное, что Том мог сейчас, это просто смотреть на девчонку и наступать на горло своим истинным желаниям. Ее сине-зеленые глаза, пусть сейчас немного затуманенные от злосчастной простуды, вселяли невнятную тревогу. Том действительно не хотел сейчас домой, когда за окном уже вовсю шел снег. У Тома действительно не было никаких дел, и с толку лишь сбивал назойливый голос совести.       Не будь ты ей лишней проблемой. Видишь, она еле на ногах стоит, кашляет в свой шарфик, шмыгает носом и пытается не оставить гостя без должного внимания, идиота кусок.       – Ну, я могу побыть немного здесь, если хочешь, – улыбка из сожалеющей превратилась уже в более искреннюю.       – Хорошо, тогда присаживайся, – она аж засияла, – сейчас я все разогрею и подам.       – Может, я помогу? Ты еле стоишь и кашляешь, у тебя температура есть?       – Тридцать восемь и пять. Ну, с кем не бывает, простудилась, ничего страшного, – хихикнула Герти и развернулась к холодильнику, как вдруг внезапно подкосилась.       Том мигом двинулся к ней, поддерживая за локти, чтобы та банально не упала, – ничего страшного, говоришь? Что такое, болит что-то?       – Голова... Зак... кружилась... – ладонь соприкоснулась с горячим лбом.       И он окончательно понял, что никуда уходить не надо. Нельзя. Он не оставит ее одну.       Суетливо оглянувшись, парень усадил ее на стул, а сам продолжил заниматься тем, что она и собиралась сделать – сунул в микроволновку сырную запеканку и поставил перед Герти стакан воды и блистер с таблетками.       — Выпей. Это жаропонижающее, – со всей серьёзностью произнес он и присел рядом, – а твои родители не приходят тебя навестить?       – Мои родители во Франкфурте. А здесь я одна, – девчонка поразила своей отрешенностью после того, как послушно выпила таблетку и запила водой.       Микроволновка известила о том, что запеканка согрелась.

***

      Тому было по-настоящему уютно. Впервые за долгое время он проводил вечер с поистине душевным собеседником, который буквально свернулся рядом комочком и поджал под себя ноги, грел пальцы о кружку с рисунками котиков. Он уже понял, что его новая подруга одержима всякими милыми рисунками и принтами и невольно улыбался, запивая остатки своего одиночества зеленым чаем. И едва отведя от себя кружку, что была предложена ему, разглядел и на ней забавных единорогов и кусочки пиццы.       Том хотел заботиться о ком-нибудь. И глядя на девчонку, что забавно спрятала нос в свой шарфик, осознавал, что очень тревожился, но все же поступил правильно, навестив ее. Они ужинали в тишине. Хотя, не совсем. Из радиоприемника тихо - тихо доносился какой-то попсовый мотив, в который Каулитц толком не вслушивался. Но точно вслушивался в ворох оживившихся мыслей. Кто она? Почему не делая ровным счетом ничего, она так притягивает его? Кем она работает? Почему у нее нет здесь никого из семьи? Считает ли звезды перед сном, смотрит ли мыльные оперы, играет ли в домино или другие настольные игры?       Он так хотел знать все.       Но определенно уже знал одно, что она точно такая же одиночка, как и он сам. Хотя и тут дымка тайн не сходила с истины. У нее есть друзья, молодой человек? При мысли о последнем Тома невольно передернуло, и он не находил этому внятных объяснений. С какой стати бы его это волновало? Но шестое чувство подсказывало, что никакого парня у нее не было, и от этого становилось... Легче?       Ты идиот, Каулитц       Ситуация требовала того, чтобы разорвать эту неприятную тишину, потому что с каждой минутой ощущение неловкости росло в геометрической прогрессии.       – Спасибо тебе, – Том обратил свой взор который и так не спускал на Герти, – это было очень вкусно. Ты была бы шикарным шеф-поваром.       – Тебе спасибо. Я очень рада, что ты пришел, а то было бы очень...       Она хотела сказать «одиноко». Том это чувствовал. Но Герти так и не произнесла этого вслух. Непонимание, смешанное со смятением, все еще присутствовало. Складывалось ощущение, что они были знакомы много лет и общались как старые друзья, а не как наставник с ученицей. Здесь, в этой крохотной кухне со светлыми стенами и висящей над столом картинкой с подсолнухами, все границы формальности стирались, предоставляя возможность просто насладиться моментом.       – Хреново? – с легкой усмешкой.       – Ну, вроде того. И на работе тоже пришлось взять больничный...       Том не стал любопытствовать, а просто собрал со стола посуду, включил воду и стал мыть.       – Хэй, ну я бы и сама помыла, – со смешком донеслось сзади. А затем с кашлем.       – Все нормально. Тебе нельзя сейчас напрягаться.       Герти предложила составить ей компанию и посмотреть какой-нибудь фильм. Или просто поболтать. Возможно, она стеснялась признаться в том, что просто не хочет быть одна, так же как и Том. Голова все еще покруживалась, и парень любезно проводил ее до комнаты. На диване валялся скомканный плед, а рядом стоял приоткрытый ноутбук. В целом, очень миленький интерьер, как уже успел оценить Каулитц, пока девчонка садилась на диван. Над столом была полка, на которой стояло множество всяких безделушек, розовая лампа, книжный шкаф, большой ковер в виде синего цветка. Так откровенно по-девчачьи, но без излишних кричащих элементов. В углу стояла та самая черная лакированная гитара, на которой взгляд задержался подольше. И отчего-то стало теплее на душе.       – Как самочувствие? – Каулитц присел рядом, поддерживая за руку. Горячую-горячую. И вопрос был скорее, риторическим.       – Нормально... Только...       – Что?       – Если ты никуда не спешишь, то... Ты бы мог еще остаться?       Мольба в ее затуманенных простудой глазах поразила парня насквозь невидимой стрелой, что он буквально на секунду растерялся.       – Да, конечно. Ложись, вот так. Я никуда не спешу, – и мягко улыбнулся.       – Я думаю, ты хороший брат. Ты же, наверное, так же заботился о нем, да? –хриплым голосом.       Из легких выбился жизненно важный воздух, поселяя в душе мгновенную рассеянность и пустоту. Тонкий женский шепот всего за секунду вызвал на лице парня всю гамму давлеющего сожаления, отобразившегося в нервозной улыбочке.       – Конечно, а как же. Только сейчас ему уже моя забота не нужна, у него своя семья. Жена. Сыну вот уже четыре года скоро стукнет, – Том снова проговорил эту горькую истину. Самому себе. И нервно потирал руки.       – Да, я помню, ты рассказывал. Он еще в Америке живет. И ведь это же прекрасно... – рыжеволосая приподнялась, кладя под спину забавную подушку в виде круассана, – Но ведь от этого вы не перестали быть близкими людьми. Я, например, единственный ребенок в семье, и моим родителям это не помешало при разводе. Теперь у них тоже свои семьи, как и у твоего Билла тоже. Только мы вот совсем не общаемся. Хотя, это и не нужно.       Том проморгался, внимая хриплому голосу. Видимо, зря он считал себя самым одиноким существом на земле.       – Серьезно? Но почему?       – Да. Моя мать хотела, чтобы я стала адвокатом и заставила меня поступать в юридический. Я проучилась там год, а затем отчислилась. Мать ужасно злилась, что я не оправдала ее надежд, обвиняла в том, что я такая же распущенная и своевольная как отец. Я выбрала путь не быть кем-то ради чьих-то ожиданий, а быть собой. Я всегда хотела стать музыкантом, и когда наконец поняла, что смогу это сделать, обратилась к тебе.       – И ты очень правильно поступила, – Том повернул голову в сторону Герти. Она лежала совсем рядом, сжимая в руках еще одну подушку и медленно моргала, – Но... мне очень жаль, что с тобой так поступили твои близкие. Ты этого не заслуживаешь.       – Все в порядке, Том. Я уже привыкла так жить, правда.       В глубине души Каулитц оценил этот чувственный порыв, но вместе с тем ужасно зажимал себя изнутри, чтобы не делать того же. Том слишком отвык от столь близких и неформальных разговоров с кем-либо, предпочитая хранить все свои секреты и свою истинную сторону за семью замками. Том слишком боялся. Слишком застрял внутри самого себя, боясь довериться снова кому-либо кроме брата, собственной гитары или даже пустой белой стены. Слишком не привык делиться подробностями о себе, но язык переставал слушаться. От этого сильнее беспокоил дискомфорт.       – Наши с Биллом родители тоже развелись, когда мы были еще совсем маленькими. Но слава богу, мама потом встретила хорошего мужчину, и мы с братом обязаны ему всем. Он сразу принял нас как родных, а когда мы подросли, то стал учить нас музыкальной грамоте, игре на инструментах. Он сам, кстати, бывший музыкант.       – И так вы создали свою группу? – глаза Герти загорелись.       – Ну, почти. У нас было еще два друга, они нам тоже здорово помогали. Но к сожалению, не все пошло гладко. А любые нерешенные разлады ведут за собой катастрофу, – брейдастая голова опустилась, – Билл ушел в сольное, не смог прогибаться под продюсеров. Вопреки всем запретам уехал на край света и первый создал семью, а что с остальными, я не знаю. Уже много лет не общаемся. Иногда мне кажется, что среди них я просто белая ворона. И всегда ею был. Я не создан для семьи и для всего такого, боюсь, что эта роль просто не для меня.       – Это неправда. Ты удивительный и очень талантливый человек, только вот, все время сравниваешь себя с другими. Не нужно. Не нужно пытаться быть похожим на своего брата, друзей, или еще кого-то. Да, вы близнецы, во многом похожи, но все же у Билла своя жизнь, у тебя своя. Вы все равно поддерживаете друг друга во что бы то ни стало, – Герти легонько прокашлялась.       Том посидел пару секунд, обдумывая сказанное. Он бы сделал себе мерч с этой фразой, набил бы ее татуировкой на лбу, чтобы помнить каждый раз.       – Я не думал, что ко мне обратился такой философский ум.       Так, остановись, ты же не хочешь вытирать сопли в женскую юбку.       Они синхронно хихикнули.       – Не философский, а просто... Видимо, ты запутался в себе, в своем отношении к миру, к людям. К себе. Я почему-то это чувствую. Я почувствовала это в самый первый день нашей встречи и видимо, не ошиблась.       – Видимо, я как открытая книга, – Каулитц снова усмехнулся. И засмущался за то, как невольно приоткрыл свою темную сторону. Недоступную никому больше, – но если честно, то я действительно не вижу и не знаю, как найти цель в жизни.       – А может быть, цель в жизни – в самой жизни? Как считаешь? – Герти все еще сжимала подушку и смотрела на Тома, – вовсе не обязательно ставить во главу всего какой-то план, за недостижение которого будешь потом себя ненавидеть. А просто наслаждаться моментом?       Эта юная девочка мудра не по годам. Но как же чертовски она права, – промелькнуло в голове.       И Том действительно больше не ощущал себя брошенным на произвол судьбы. Но и искренне не понимал, что кому-то и вправду есть дело до его проблем. За это становилось стыдно, но и возражать не хотелось, – Всем свойственно ошибаться. И тебе тоже. На данный момент у тебя есть очень многое – любимое дело, группа, которую ты продюсируешь, студия, дом. Цени это, а все остальное жизнь даст тебе потом. Только не торопись...       Герти медленно моргнула, прислоняя голову на подушку-круассан.       – Спасибо тебе... – взгляды снова встретились. Его, потеплевший, как кофейная гуща, и ее, слегка заплывший и покрасневший. Тому потребовалось так мало времени, чтобы привыкнуть к атмосфере маленькой девичьей обители, словно она была чем-то настолько родным, милым и теплым.       Герти приподнялась и раскрыла ноутбук, предложив посмотреть какой-нибудь легкий фильм. Выбор пал на старую добрую американскую комедию про двух тупых парней, впадающих в различные недоразумения и нелепые стечения обстоятельств. Том пристроился рядом, положив ноутбук на колени, и позволил девчонке прислонить голову на свое плечо. Предварительно она измерила температуру, которая все еще держалась на прежней отметке. Сквозь кашель и насморк раздавались тихие смешки от действия на экране, и Том не отставал. В какой-то момент его посетила опасная мысль, что он хотел бы обнять ее.       Но вместе с этими мыслями он приходил в ужас, стараясь насладиться картиной.       И обществом своей рыжеволосой подруги.       Ему было страшно осознавать, что когда этот фильм кончится, Тому нужно будет возвращаться домой, вновь в пространство, плотно затянутое черной, безмолвной пеленой. Потому что продлить столь уютные и теплые мгновения было невозможно к его великому сожалению. Не может быть вечных философских бесед и сырной зпеканки на ужин. Том покорно принял то, что каждому отведено свое место, и всей душой желал, чтобы Герти скорее поправилась.       Он так этого хотел.       Ближе к концу фильма он ощутил тяжесть на плече. Девчонка уснула, тихо посапывая и все еще не выпуская из рук свою подушку. Аккуратно закрыв крышку ноутбука, парень подложил ей под голову еще одну подушку и привстал, покручивая затекшим плечом.       Совсем беззащитная. Совсем одинокая, жмущаяся на этом диване.       Глядя на нее, Том с горечью понимал, что совсем не хотел уходить. В груди давлел комок печали и сожаления, но все же оттягивать неизбежное было бессмысленно. Он взял со стола пустой листок и ручку, написав ей записку. Как и она когда-то сделала с рисунком. Написал, что был очень рад провести с ней время и пожелал скорейшего выздоровления.       Положил листок рядом, посмотрев на спящий серый комочек в финальный раз.       – Мышонок... – невольно сорвалось с его губ. Совсем тихо-тихо. И пока она спала, он позволил себе прикоснуться к ее горячей руке и мягко погладить по ней. Задержаться в этом моменте прежде чем снова уйти в свое темное обиталище.       Том не помнил, чтобы за последние годы он улыбался так много.       Уходя, он постоял немного на пороге ее комнаты, а затем плавно закрыл дверь.

***

      – Тебе еще все же нужно еще поучиться, как держать ритм. Не спеши, – Том сидел напротив девушки, склонившись над гитарой и зеркально показывая все манипуляции.       Прошло пару недель с того момента, как Том навещал Герти. Теперь она уже полностью была здорова и призналась, что очень соскучилась по занятиям. И Каулитц бы соврал самому себе, что не хотел бы услышать, что она соскучилась по нему.       Она слушала все, что парень говорил ей, и глядела даже в учебник, в котором ничего без пояснений Тома было непонятно. А в конце занятия закралась в подкорки сознания интересная, оживляющая, заряжающая азартом мысль.       – Слушай, а может, снова прогуляемся где-нибудь? Обещаю, кидаться снежками не буду!       Том выпрямился, откладывая гитару в сторону. Возможно, это то, что он сам хотел ей предложить, но очень боялся. А тут она сама закинула удочку, на которую он попал безо всякого сопротивления. Задумался. А чего было терять?       – А куда пойдем?       – На Александерплатц. Там уже открылась рождественская ярмарка, должно быть очень красиво! Но из-за работы я часто не успеваю... – у Герти снова загорелись глаза тем ясным огоньком, который даже на душе Тома оставлял теплый отпечаток, – Ну так... Как тебе идея?       – Идея прекрасная. Только чтобы быстрее добраться, поедем на метро, не возражаешь? Боюсь, что доставать машину из снега и стоять в пробках мы будем целую вечность.       Том даже не стал возражать и искать отмазки. И с ужасом понимал, что это совершенно не похоже на него. Обычно после занятий он закуривает крепкие сиграеты и запивает таким же крепким, черным, как его душа, кофе.       Недолго собравшись, они вышли из квартиры Тома, направляясь в сторону станции. В голове снова проскальзывали тупые мысли, не дающие покоя.       Можно ли счесть это за свидание?       Ты конкретный идиот       Герти шла рядом и по-прежнему не затыкалась, иногда ловя ртом снежинки. И все же Каулитц слушал и ценил все, чем она с ним делилась. Из ее рассказов, не считая тех, что были у нее дома, он узнал много нового. Но ровно столько же и оставалось за закрытой дверью. Иногда Тому и вправду казалось, что он бредит, и эта девушка действительно возродилась из его подсознания как воображаемая подружка.       Было в ней что-то совершенно необычное и пока Тому недоступное.       Ростом она была ниже него на полторы головы и забавно плелась следом, хрустя снегом под ногами. Хрум-хрум-хрум-хрум.       Больше всего ему не хотелось, чтобы она заметила его довольную, как у мальчишки, улыбку. Почему-то он стеснялся признаться ей и самому себе, что готов на любые авантюры и прилив адреналина вместо тухлого лежания дома с гитарой или в компании телевизора с нудными новостями. Том чувствовал, что в его жизни настала новая глава, но всячески оттягивал момент, чтобы вкусить его полностью.       Сказочная, искрящаяся фонариками и цветными гирляндами площадь. Народу было предостаточно, все сновали туда-сюда, стояли огромными очередями в забавные ларьки-домики, украшенные хвойными ветками, венками, елочными игрушками и мерцающими лампочками. Все убранство буквально кричало о стремительно приближающемся празднике, который своей теплой атмосферой и уютом согревал всех и возвращал в детство. Даже самых взрослых.       Здесь витал дух беззаботности, радости и глинтвейна с облепиховым пуншем. А еще свежих круассанов, посыпанных корицей, и кваркбельхенов.       Обоняние, учуявшее эти чудные ароматы, мигом посылало сигналы ноющему желудку.       – Тут очень красиво... – Том оглядел пространство снова, и его губы невольно расплылись в улыбке.       В бликах его прежде печального, даже затуманенного тоской взгляда, пробежала искорка предвкушения чего-то волшебного. Подняв голову, он увидел, как от большой елки во все стороны отходят яркие линии чуть провисающей гирлянды. Со времен распада группы Том перестал активно выходить в людные места, по большей части избегал их, потому что его ужасно все раздражали. И даже когда требовалось выйти в свет на какие-либо мероприятия, парень скрипел зубами и желал, чтобы это кончилось как можно быстрее, а затем уйти в свое одинокое обиталище, пропахшее сигаретами и кофейными зернами. Но сейчас глядя на все это рождественское убранство, елочные шарики, ростовые куклы, сапожки Санта-Клауса, испытывал неподдельный восторг и счастье, которого не ощущал уже давно.       В подсознание мельком проникли моменты из прошлого, как в детстве они с Биллом нарядились на рождество в костюмы морячков, а затем Том примерил на себя образ рыцаря, в то время как брат предстал перед родителями в смешном оранжевом парике с двумя косами и был похож на Пеппи Длинный чулок. Это было очень забавно.       – Хочешь крендель с корицей? – Том кивнул в сторону ларька, где готовились различные вкусности, и аппетит не заставил себя долго ждать.       – Тогда я возьму еще брусничный пунш. Чтобы было что-нибудь горячее.       Стоя в очереди, они совсем не тревожились о том, сколько людей впереди. А просто приятно проводили время за различными беседами. Том поддавался искушению купить какую-нибудь праздничную дребедень в виде hand-made рукавичек, шариков, слепленных из глины снеговичков с забавными мордочками, чтобы удовлетворить внутреннего ребенка. Который, казалось, давно умер.       Герти потащила Каулитца за руку в чудесную фото-зону в виде зимнего леса, где стояли светящиеся олени в полный рост и мешок Санта клауса, из которого выглядывали картонные коробки-подарки в яркой бумаге. Том даже подобрал крохотную еловую веточку, сунув в карман. Протискиваясь сквозь толпу и тропинку из декоративных елок, они вышли к катку. Дети забавно держались за пингвинов, впрочем, как и некоторые взрослые, не умеющие кататься.       – Пойдем на лед! – задорно предложила Герти, вскоре столкнувшись с легкой паникой в глазах своего спутника.       – Я не умею кататься, я пас, – коротко хохотнул он, но девчонка ничего не хотела слышать. Просто взяла за руку и потащила дальше.       – Я тоже не умею. Будем учиться вместе, – пожала плечами, ведя Тома за собой.       Но он не возражал. Почему-то его охватывала невообразимая теплота, когда ее цепкая ручонка в варежке с пандой тащила за собой. Остановившись у нужного павильона, они обнаружили, что нужно немного подождать, потому что на лед пускают ограниченное число людей для безопасности. И когда кто-то вышел, молодые люди смогли взять прокатные коньки и пойти на каток.       – А ты вообще никогда не катался? – Герти шнуровала конек, поглядывая на парня, который был сейчас занят тем же, что и она.       – Почему, катался. Только это было очень давно, и с Биллом. Он тогда здорово толкнул меня, за что потом мы подрались, – от этого пояснения брови девушки даже поползли вверх.       – Интересные у вас отношения, однако!       – А ты? Каталась? – сменил тему Каулитц.       – Нуу, скажем так, я любитель, но не профессионал, – она встала, уже зашнуровав оба конька.       – Ты же сказала, что не умеешь кататься.       – Все равно. Если хочешь, я могу тебе помочь, побыть твоим пингвином, – усмехнулась, снова взяв парня за руку и потащив в сторону ледовой площадки.       – Ну уж нет, – Том обеспокоенно нахмурился, – тобой я рисковать точно не буду.       Они вышли на поле, где уже находилось достаточное количество людей. Несмело шагнув лезвиями на белую гладь, Том, к его счастью, поехал практически моментально. Но Герти все равно ехала чуть спереди и поддерживала за руку.       «Сегодня никаких тяжелых мыслей» – твердо сказал себе Том. И просто медленно отталкивался, плавно передвигаясь и просто наслаждаясь вечером. Словно большой ребёнок, который так ждет чуда и праздника.       Может, именно для этого придуманы праздники? Чтобы отвлечься от серой рутины и поверить, что чудо и вправду существует?       Том поймал себя на мысли, что у Герти красивая улыбка и забавный смех, когда он пытался нелепо шутить. Такая неподдельная и доброжелательная, тянущая за собой в сказочный мир грез и вечного позитива. И что этот вечер ему хотелось бы продлить в вечность.       Уют и умиротворение.       В воздухе пахло морозом, елью и корицей.       Том предпринял неудачную попытку развернуться, чем и поплатился болью в колене, когда грохнулся на лед. Герти испуганно ахнула и наклонилась, помогая встать. К счастью, во время падения он не утянул ее за собой.       – Черт! Ты в порядке? – девушка суетливо закрутилась вокруг, оглядывая парня, на что он коротко отмахивался.       – Жить буду, – он тихо всхлипнул, держась за ушибленное место.       – Давай на скамейку, – выехали за пределы катка. Герти помогла ему сесть и мягко дотронулась до ноги, – Сильно ушибся? Может, в медпункт?       В девичьих глазах читалась неподдельная паника, – Прости, мне нужно было держать тебя крепче...       – Подожди-подожди, – Том нахмурился, – ты сейчас винишь себя за то, что у меня ноги растут из одного места?       – Ну вообще-то ноги растут из этого места абсолютно у всех, – они синхронно усмехнулись.       Герти сидела напротив и мягко ощупывала ногу Тома, боясь причинить боль, – Может, тогда пойдем? Или...       – Я в порядке. Это всего лишь ушиб, через пять минут все пройдет.       Его взгляд встретился с ее, встревоженным, но с мелкой искринкой успокоения после его слов. Сердце зажглось теплом, которое сейчас разносилось по всему телу и щипало щеки. Только сейчас Каулитц впервые за много лет смог ощутить легкость и беззаботность на душе. Герти забавно склонила голову и легко улыбнулась, думая о том, что ему недоступно.       Помогает ему встать, и снова взгляды скользят друг по другу. Ее щеки красные уже не от легкого морозца. Оголенные пальцы, с которых она специально сняла варежки, мягко, даже стеснительно проскользили по груди, облаченной в объемную куртку. Сине-зеленые омуты невольно задержались на пирсингованных губах, и легкое стеснение вновь вступило в свои права. Она боялась смотреть на него так, открыто.       Забавно, что на коньках она все такая же крошечная и хрупкая по сравнению с Каулитцем. И стоит нарушить эту призрачную границу, под слоями одежды пробегает рой мурашек, а затем все естество погружается в кипяток. Встать на цыпочки, на самые зубцы лезвий, коснуться его губ, немо позволивших войти на свою запретную территорию.       Она протянула пальцы к его лицу, все еще испытывая призрачный испуг. По замедленной реакции росло больше непонимания.       Том не понимал, что сейчас весь мир только что перевернулся. Его собственный мир. Ощущение, что все люди покинули этот свет и оставили их одних, буквально прострелило насквозь, окатило волной жара и побудило податься слегка навстречу. Сомкнуть руки на девичьей талии и мягко углубить поцелуй.       И взаимно протянуть пальцы к ее лицу. Заправить за ухо выбившуюся рыжую прядку.       Его маленький яркий огонек.