Menschen suchen menschen

      Том расслабленно плюхнулся на край подоконника, поджигая сигарету и слегка высовываясь в окно, чтобы не пускать дым в комнату. В голове крутились все события нескольких прошедших дней, в результате чего все мысли приходили в один и тот же тупик.       «Воу, я круто погулял с собственной ученицей и еще и поцеловал ее».       Или наоборот?       Он отбрасывал прочь тот факт, что инициатором поцелуя была именно она. При этом сам Том тянулся ей навстречу, поддавшись какой-то неведомой силе, и совершенно искренне. Мягко обнимая за талию, лаская девичьи губы в ответ на то, как они слегка игриво обводили пирсинг. Будто провоцировали, побуждали задержаться и дать ответную ласку. И это было чертовски прекрасно. Самое нежное и томящее в сладкой нирване прикосновение за последние несколько лет. Ощущение этого поцелуя было сравнимо с тем, что Том вышел из спячки, выбравшись из плотного ледяного плена на долгожданную, теплую свободу.       Без подоплеки пошлости или свойственного парню напора, желания немедленно, по-собственнически пустить свой язык в жаркий девичий рот. Только невесомая нежность, пылающая на мягкой коже, когда вокруг витал холодный воздух.       Но вопреки всем законам физики им было тепло. Даже жарко, когда по истечении воздушного резерва ниточка взглядов оборвалась. От смущения, расцветшего пунцовым напылением на щеках Герти. И она опустила голову.       А ему хотелось продолжить.       И дальше они как школьники, шли вместе, держась за руки, боясь каждый нарушить тишину, толкались в метро, испытав всю романтику беспокойной столицы в преддверии праздника.       На подходе к ее дому Каулитцу хотелось запомнить, сохранить в рамочку этот момент, а потом поставить на парадное место где-нибудь перед глазами, как рыжеволосая девчонка ухватилась пальцами за его куртку, смотря куда-то в район подбородка, и смущенно улыбалась. На прощание подался вперёд уже он, слегка наклоняясь, чтобы компенсировать разницу в росте.       Будь его воля, то обязательно поднял бы ее на руки и просто накрыл ее губы. Уверен, что Герти была невесомой для него, совсем крошечной, как куколка.       Но ограничился лишь объятием.       Расставшись у порога ее подъезда абсолютно бессловно, Том побрел к себе. Редко когда он был не за рулем, а стало быть, испытал на себе всю прелесть холодного воздуха, жалящего кожу.       Руки слегка дрожали, отчего пепел никотиновой дозы неровно стряхивался на подоконник. Том беспомощно оглядывал под окном улицы, фонарные столбы, местности, покрытые снегом будто сахарной крошкой. И внезапно ужаснулся первой мысли, которая пришла в голову и протаранила насквозь.       Все было красиво. И рождественские убранства на площади, и еловые веточки, и ярмарка, и каток, и... Она.       Впрочем, Герти не делала ничего сверхъестественного, просто искренне восторгалась любой мелочи, любой красивой побрякушке, и невольно подталкивала на это Тома. Это было похоже на то, как к долго странствующему по пустыне, изнывающему от жажды человеку подходит пророк, чтобы показать выход. Может, она и была тем самым пророком?       Иначе как объяснить, что даже коллеги подмечали, что Том ходит с улыбкой до ушей, будто принимает что-то запрещенное? Прежде такого не бывало.       Внутренние голоса оголили то, что так смахивало на правду.       Он влюбился? В Герти?       Нет, нет, нет и еще раз нет – Каулитц нервно замотал головой из стороны в сторону. Уже много лет он живет, не зная, что это такое. Его все устраивало, и уклад жизни, и холодная рассчетливость ко всему, работа, общение с братом через океан, какие-никакие коллеги, подопечные-музыканты, хорошие заработки, любые девушки в клубах. Но только не то, что могло снова нанести удар на сердце. Только не это, нет.       Тому хотелось буквально заныть от того, что когда он только лишь вспомнил об этой дивной рыжеволосой девчонке, то слева в груди в прямом смысле зажигалось теплом. Тянущим и устрашающим. Что угодно, но только не это. Влюбиться в ученицу – аморально.       Да и влюбиться вообще.       Том знал, что вся любовь имеет свой закономерный конец, а потом ты страдаешь, лепишь кучу пластырей на разбитое на куски сердце, пытаешься собрать его заново, но все без толку. Это все равно что заставить разбитую машину, жалкую кучу металлолома заводиться и ехать.       Он не мог.       Куря уже вторую сигарету, он старался постичь все тайны человечества касаемо чувства, которое все так боготворят и жизни не представляют. Зачем нужна вообще любовь, если она приносит только одни страдания, отбивает доверие ко всем невиновным просто потому что кто-то один проехался по нему катком? Зачем люди встречаются, тискаются на глазах у всех, целуются в публичных местах, заваливают друг друга словами, от которых хочется сунуть только два пальца в рот? Делают красивые свадьбы, дают клятвы, что будут вместе до седых волос, до гроба, а затем ненавидят друг друга, делят имущество, строят друг другу подлянки?       Том не понимал, зачем. И сам не хотел впутываться в это.       Даже будучи на свадьбе собственного брата, в узком кругу, он видел это. Но искренне не понимал, что делает его таким счастливым, когда он смотрит на свою обожаемую. Безусловно, Сьюзен – великолепная девушка, красивая, начитанная, производящая приятное впечатление, а впоследствии и хорошая хозяйка, мать. Билл делился, что иногда у них, конечно, как и у любой семейной пары, случаются и ссоры, и мелкие обиды, но вскоре все приходит в норму. Билл умел чувствовать других людей, понимать, сострадать, уступать. Умел быть счастливым.       Но Том – нет.       Просто он не верил ни в любовь, ни в порядочных девушек. Ни в то, что люди действительно способны любить друг друга до гроба. Это бред из сказок.       Жить без этого, жить отшельником проще, лучше. Безопаснее. Даже когда Том выбирал себе девочку на ночь в клубе, то только ради удовлетворения стандартной мужской потребности. Никаких обязательств, привязанностей, нервотрепок, ответственности. Непроглядная сквозящая в груди пустота без единого проблеска надежды. Все устраивало. Кому-то могло показаться, что подобного рода развлечения – грязь.       Тому казалось, что грязь – он сам.       Том подумал, что он робот, который выполняет лишь свои базовые функции. Уже заранее запрограммированные кем-то. Но это же... абсолютная неправда, – поспела вторая мысль.       Тогда кто я?       Том сам не знал, кто он.       Понадеялся, что рабочая рутина отодвинет все бредовые мысли на второй план. Но разве был ли какой-то смысл бежать от самого себя?

      ***

      Легко перекусив, парень стал ждать, когда девушка придет на занятие. И чем ближе стрелка часов подбиралась к семи, тем сильнее в нем зашкаливала тревожность. Он даже наскоро привел себя в порядок, убрал появившуюся за неделю щетину и натянуто улыбнулся себе в зеркале, поправив брейды. Задумывался, не выглядит ли он глупо.       То есть, ну не совсем глупо, да? Не будет ли девушка замечать странных перемен в его поведении? Не будет ли он казаться ей смешным или каким-то неправильным?       То, что Каулитц не контролировал себя, а сердце делало скачкообразные кульбиты, бесило больше всего. Он и сам не находил четкого объяснения обострившейся девиации. Тотальное равнодушие ко всему грохалось к ногам, как здание во время максимального землетрясения – не по частям, а сразу, равняясь с землей.       И, когда Герти, снова улыбающаяся и дарящая хорошее настроение, появилась на пороге со своим инструментом, Том не знал, что сказать. И что сделать. Она вела себя как обычно, словно ничего и не было, не поднимала тему того, что было на катке. И это вгоняло Тома в неловкость, учитывая, что ему очень хотелось обнять девушку. Как единственное теплое спасение. Ее щеки багровели от уличной прохлады, и в голову проникла мысль, что она безумно милая, похожая на аккуратную, маленькую куколку.       Фу, Том, это говорит в тебе дебильная влюбленность, соберись.       На одном аккорде, который он показывал своей ученице, он едва не сбился сам, потому что смотрел на нее. Неотрывно и увлеченно. Пожалуй, так не смотрел даже мальчишка на первую красавицу школы, которая была недоступной, птицей другого полета. Струны шелестели словно совершенно другой мелодией, не той, что Том предполагал с самого начала. Герти определенно старалась, перебирая пальцами в соответствии с аппликатурами, и в случае ее ошибок парень, разумеется, подсказывал, что не так и что исправить.       Только вот самого себя он исправить не мог.       Подцепляя струны пальцами, парень старался не сбиваться, но это не избавляло его от желания поглядывать на Герти. Склонившись над корпусом инструмента, он напряженно поддевал языком пирсинг, поднимал глаза на объект своей заинтересованности. И почему-то не находил в нем прежней болтливости и резвости. То ее не заткнешь, а сейчас она будто проглотила язык, и это пугало.       Герти сияла такой же красотой, яркими, пушистыми волосами, почти скрывающими миловидное личико, едва-едва усеянное мелкими веснушками, которые были покрыты тоналкой.       Но что-то явно ощущалось не так, Тому действовала на нервы эта безмолвность, давлела на черепную коробку и не давала покоя.       – Не устала? – решил он нарушить молчание после того, как еще одна аппликатура и совокупность аккордов были отработаны.       – Нет, – помотала головой и остановилась вслед за Томом, – я пожимаю мячик, как ты и советовал. Чтобы кисть не болела.       – Хорошо. В принципе, чувствуешь ритм, но кое-где лично я слышу неточности. Давай повторим Am-Dm-E-Am. Еще раз.       – Как раз этот аккорд у меня выходит тяжелее всех...       – Давай помогу.       Том ужаснулся, что дернулся вперед, не подумав. Однако, отступать уже было поздно. Отрицать, что он не искал момента, чтобы просто приблизиться к ней, ощутить кожей ее присутствие – бессмысленно. Подсаживаясь сзади и прикоснувшись к холодным рукам девушки, Каулитц как бы взял их в свои, вел по намеченным линиям и показывал, как надо. Герти прижималась к нему спиной и испытывала легкую дрожь по телу от того, как он вел ее руки по грифу и по струнам.       – Ты просто слегка не дожимаешь вот здесь. Смотри... – вкрадчиво и опасливо проговорил он, стараясь не думать, как усиленно бьется сердце.       Потому что она рядом.       Она покачала головой, отчего легкий аромат духов достиг обонятельных рецепторов. Захватил дух еще сильнее. Попытки сдерживаться трещали по швам сильнее, когда Тома посетила страшная мысль, что он не хочет убирать свои руки с женских, тонких ладошек, которые бы могли теперь справиться сами. Это всего лишь прикрытие, чтобы показать, как исполнять аккорд. Желание прижать ее к себе и никуда не отпускать проросло крепкими корнями в подсознание, отравило душу и взрастило тревогу. Стыд.       Ведь то, что он так тянется к этой девушке, это же стыдно, правда? Это неправильно...       Нет, неправильно.       Неправильно то, что он тогда ответил на ее поцелуй, а затем побоялся все высянить. В свои двадцать пять он чертовски боится признаться себе в том, что его настигло это дебильное чувство. Эта непреодолимая тяга к той, что сидела рядом, смущенно улыбалась, и ее улыбка вполне могла пройти насквозь Тома невидимой стрелой.       Идиотская влюбленность       Герти сыграла нужный аккорд и остановилась.       – Спасибо, теперь я поняла, как это делается, – тихо произнесла она, чувствуя руки Каулитца поверх своих. Красивые, музыкально отточенные длинные пальцы, отличающиеся изяществом, как у настоящего гитариста. И не спешила освобождаться от их мягкой хватки.       А особенно от невесомого поглаживания большим пальцем по ее коже. Герти на секунду затаила дыхание, впуская в легкие мгновение чего-то очень приятного. Легкая боязнь билась с желаемым расслаблением в отчаянном сражении за то, чтобы почувствовать волшебный импульс. Тот, что приятно будоражит кровь и открывает новые горизонты.       Она несмело поворачивается, желая заглянуть в лицо своего наставника (или уже нет), как снова замирает.       Он замирает тоже.       Только занятие по гитаре, ничего лишнего. Эти мысли бьются как умирающие воробьи о клетку в паническом запале. В конце концов падают, когда он протягивает пальцы к ее лицу, накрывая губы невесомым, мягким поцелуем. Поочередно лаская губы, наполняясь ими, желая отпечатать в памяти их шелковистость и мягкость. Такой своеобразный ответ.       И Том впервые в жизни жалеет, что в легких запас кислорода не бесконечен, хотя он и предпочел бы задохнуться, но лишь бы этот поцелуй никогда не заканчивался. Внутри зашевелилось что-то очень приятное, теплое, словно маленький росточек, пробившийся из земли и сражающийся за жизнь на этой планете. Девушка повернула голову в сторону и слегка подняв ее, отвечала на поцелуй, а мужская рука мягко огладила щеку, убегая за рыжую копну волос.       Возможно, Том боялся разрывать поцелуй первым не потому что задохнется, а потому что одна мысль больно била по нему. Гласящая бы о том, что его зарождающиеся чувства невзаимны и он повел себя как полный придурок.       Он действительно не понимал, за какие заслуги такому отбитому асоциалу как он, жизнь подарила такого яркого и живого душой человека. Словно редкую птичку, которая приземлилась на руку, ее боишься спугнуть и затаиваешь дыхание, чтобы не улетела и не лишала взор своим красочным оперением.       Просто жалкий придурок, Том Каулитц. Жалкий придурок и трус.       Герти мягко отстранилась от поцелуя, в который парень вовлек ее, но не спешила опускать голову. Его рука все еще мягко оглаживала щеку, неспешно двигаясь к линии волос, словно изучала, пробовала. Карие омуты были направлены прямо на нее, тоже изучая, впитывая каждую деталь, каждую ресничку. Были даже слегка склеившиеся от инея, что делало девушку еще милее. Еще более похожей на миниатюрную куколку.       Которую хотелось зацеловать всю, абсолютно.       – Том... – ее шепот врезался в уши, когда парень, поддавшись голосу своего некогда разбитого сердца, приземлился еще одним поцелуем. Уже в ее висок, протяжно задерживаясь губами и блаженно прикрыв глаза.       Ему было страшно, что она могла бы сказать дальше. Но оттягивать бессмысленно, и мерзкая паника отравленным током взбудоражила каждую клеточку тела.       – Да?.. – слегка отстранился, силясь утихомирить внутри себя взбушевавшуюся панику.       Когда же он будет в ладу с собственной головой? Разумом, чувствами?       – Что мы делаем? – таким же шепотом. Но с оттенком какой-то... Отстраненности и боязни. Теперь она увеличилась вдвое, проникая в тесное пространство между парнем и девушкой.       Ну все, это крышка.       Противный, скользкий страх дал сильным кулаком туда же, куда-то в сквозящую неведением полость души, распределился уродующими, темными пятнами, осел на стенках, как несмываемая копоть. Закрыл все пути дыхания и доступ жизненно необходимого света.       – Я... – Каулитц даже не знал, как ответить и с чего начать, – Я просто показывал тебе, как надо исполнять, и... Вырвалось, о, черт. Извини, если это обидело тебя...       Хаотичный набор слов срывался с языка, рука зарылась в брейды, хватая их в кулак от нервов. Герти повернулась боком вместе со своим инструментом, чтобы установить нормальный зрительный контакт и перебила.       – Нет, Том, просто... Мы ведь думаем об одном и том же, правда?...       – Я не знаю, Герти,– уже спокойнее выдал Каулитц, но руки с ее лица не убрал. Вкрадчиво подобравшись ближе снова, склонился, – но мне кажется, что... – он замер.       Задохнулся.       Не решился сказать последнее.       Запнулся на полуслове, как пораженно склонил голову в сторону, разорвав с девушкой зрительный контакт.       –... Что это неправильно, – выдохнул так, словно не принадлежал самому себе.       ... Что я влюблен в тебя.       – Неправильно что? – вкрадчиво спросила рыжеволосая, заглядывая в лицо Каулитца, которое он намеревался стыдливо спрятать, – Том, пожалуйста... Посмотри на меня еще раз.       Она коснулась его щеки, пытаясь развернуть к себе и вновь встретиться с кареглазыми омутами, – Что кажется тебе неправильным? Если разговор заходит об этом, то ты тоже мне очень нравишься, Том.       – Что ты сказала? – ком встал поперек горла. Парень думал, что попал в какой-то розыгрыш. То есть, вы хотите сказать, что такая яркая, красивая и светлая девушка влюблена в такого асоциального грубияна, как Том Каулитц? До галлюцинаций он, кажется, пока не дошел, – Ты же шутишь?       – Такими вещами не шутят. Я серьёзно. Только...       – Что «только»?       – Тебе, наверное, кажется все иначе. Ты в определённом кругу человек известный и уважаемый, и наверняка у тебя были девушки повыше рангом, а не... А не ученица, которая пришла к тебе за репетиторством, – Герти вздохнула, – согласна, это звучит не очень.       – Что значит не очень? – Каулитц даже обомлел от того, что этот щекотливый разговор повернулся в совершенно другие дебри, – не говори ерунды, Герти. Мой род деятельности никак не влияет на то, что я... – голос понизился от возмущенного до воодушевленного, – Что я влюблен в тебя, черт возьми.       Они вновь оказались друг напротив друга, вглядываясь в гамму эмоций. Синхронно потрясенных, потерянных, окрыленных, затем снова потерянных. У каждого пестрили миллионы вопросов в голове, но все они заходили в тупик. Тому не хватало аргументов, Герти – тоже. Они оба не могли объяснить себе того, что чувствовали. Точнее, боялись чувствовать.       Она боялась, что действительно на его фоне она выглядит как уличная дворняжка или увлечение в руках таких парней, как Том. Она знала, как бывает это в жизни.       Он боялся, что вся привлекательность для женского пола кроется только лишь в цифрах на его банковском счете и статусе. В очередной раз.       Девушка смотрела на него, хлопая ресницами и слабо улыбаясь.       – Пожалуйста, Том, не думай, что твои чувства не имеют права на существование. Ты живой человек и то, что происходит внутри тебя – это абсолютно в порядке вещей. Подумай, что такое правильность лично для тебя – это норма или патология? Что для тебя неправильно? – обе ладони оказались на щеках Каулитца. Его моментально проняло теплой, приятной патокой.       – Я считал неправильным то, что влюбился в собственную ученицу, – тихо произнес Том, вновь беря женские руки в свои и мягко оглаживая, – Ты удивительная девушка, Герти...       О, как же он ненавидел себя в этот момент. За то, что дал катастрофическую слабину перед самим собой, расплывшись в мягкую лужицу. Где же твои принципы и стойкость, дурья косичкоголовая башка?       Тишину в маленькой студии разбавлял лишь легкий шум включенного на столе iMac. В ближайшее время нужно было сбросить несколько электронных писем руководству лейбла, но это потом. Все потом. Сейчас главное – это она. Только она.       Он поднес к губам ее ладонь, целуя и не спуская взгляда с ее теплого выражения лица. Прелестного и обворожительного.       – Но ученице же не пять лет и она учится не в школе, – усмехнулась она, в то время как сердце приятно замерло. Том протяжно приземлился губами к ее руке, и этот жест она сочла поистине волшебным. Переворачивающим все процессы внутри нее, все миры.       – Это радует, – пирсингованные губы мягко растянулись.       – Улыбайся чаще. Тебе же так идет, – подметила девчонка, снова поражая своей прозорливостью, – Слишком много грузишься. Иногда мне кажется, что я слышу твои мысли, потому что они не помещаются у тебя в голове.       Том действительно улыбнулся, легко посмеиваясь. И почему-то неловкость за то, что он представал перед девушкой как открытая книга, уже не душила, а теплила, согревала. Руки непроизвольно сомкнулись на ее талии, притягивая к себе, обнимая.       Чтобы их губы снова встретились.       На этот раз поцелуй вышел немного короче, но не менее чувственным.       – Еще я хотела сказать, что... Что на две недели мне нужно будет уехать, – несмелый выдох и поджатые губы.       – Что-то случилось? – внезапно насторожился Том, забегав взглядом по лицу девушки.       – Да... – по сконфуженности он понял, что эта тема не совсем приятна, – нужно навестить мать. Она попросила...       – Я понял. Тогда желаю удачи, если что, пиши, – подбадривающе кивнул парень, – Герти...       – М?       – Ты вдохновляешь меня.       Глаза девушки сосредоточенно остановились на выражении лица Каулитца. Озадаченном и немного встревоженном, но в то же время окрыленным. Тихий тембр, вложенный в последние слова, пробрался приятным откликом в каждую клеточку тела и побудил мягко улыбнуться в ответ. Тому очень нравились добродушие и простота, с которыми Герти смотрела на него. Впитывала каждую эмоцию и словно собирала по кусочкам то, что оставалось живо.       Заодно и вдыхала новую жизнь, и мысль, что он не увидит ее ближайшие пару недель, неприятно заскребла на сердце. Но это ведь всего четырнадцать дней, не целая вечность.       Мягкие пальцы протянулись к лицу парня, оглаживая неспешно и так нежно. Девчонка прикрыла глаза и оставила мягкий поцелуй в щеку. И льды действительно тронулись, уступая место теплу. Новой эре.       – Ты стал мне очень дорог, Том.       Больше не хотелось ни о чем думать. Не выпускать из объятий хрупкую девчонку в вязаном красном свитере, из обонятельных рецепторов – легкий цветочный шлейф.       Возможно, сделать так, чтобы эти цветы проросли в его сердце и пробили плотный ледяной барьер, в котором он живет уже очень долго.

***

      Ненавистные пробки вновь отнимали добрую часть времени, которого Тому порой и так не хватало. Весь тот отрезок, что Герти отсутствовала, парень боролся за то, чтобы руководство одобрило нужные соглашения с организаторами в различных городах для выступлений его группы. Этот вопрос затянулся до критической точки, и в финале в туре будет заявлено не сорок городов, а двадцать. Это абсолютно обесценило и убило все усилия, стоящие не один десяток потерянных нервов.       Нужно ли упоминать, как Том матерился и был вне себя от того, что «эти сволочи» урезали план вдвое намеченного?       Проспект опять не двигался.       Но двигалось кое-что другое.       Бешенство, раздражение и ярость.       Парень звонко стукнул по рулю, проклиная красные нити навигатора в айфоне и такие же красные фары на корпусах автомобилей впереди. Все было красным, как тряпка перед разъяренным быком. Единственным выходом сейчас было поехать в какой-нибудь клуб и просто нажраться, чтобы ничего не чувствовать. Лейбл выделил слишком мало средств для того, чтобы группа Тома гастролировала по всем заявленным ранее городам, отчего расписание очень лихо и неприятно скорректировалось. Не в пользу Каулитца. И сколько бы он не бодался с руководством, все пожимали плечами и бросали одинаковое «В них нет особого коммерческого интереса, мы выйдем в ноль если проставим все города и вложимся еще крупнее».       Гневный всплеск заколол ладони. Чтобы скоротать время в длиннющей пробке, Том не придумал ничего лучше, как набрать братцу по FaceTime, пока телефон был закреплен на автопанели. В Лос-Анджелесе утро, и парень искренне понадеялся, что со своим звонком он не будет невовремя.       На том конце ответили довольно быстро, и первое, что увидел Том, не совсем четкое, пляшущее в разные стороны изображение, будто кто-то тряс телефон.       – Вау, какие люди! Неужели вспомнил о существовании родного брата? – в камере показалась знакомая черноволосая голова на фоне белой кухни. Домашняя футболка, слегка растрепавшиеся пряди, ниспадавшие на лоб, и хитрость во взгляде – то, что Тому было искренне приятно видеть.       – Ха-ха, я тоже тебя обожаю, братик, – ответно съязвил старший, – Надеюсь, не помешал. Как твои дела?       – Тебе повезло, сегодня я не на побегушках, – бодро глянул Билл в камеру, доскребая йогурт ложкой, – Крис немного приболел, мне тут еще электронку разобрать надо, в общем, сумасшедший дом. Сью недавно повысили до старшего менеджера, так мы с мелким видим ее только по утрам и по ночам.       – Выходит, ты теперь нянька семейства? – гыкнул, посмеиваясь.       – Ой, завались!       – А что с мелким-то? Ничего серьёзного?       – Жар уже третий день держится, скорее всего опять какую-то хрень подцепил. Дети – очень непредсказуемые существа, никогда не угадаешь, что будет, – по интонации было хорошо заметно, что Билл очень тревожится. Однако брат не мог в полной мере прочувствовать это, понять, каково это – беспокоиться за своего ребенка. К сожалению или к счастью.       – Пусть поправляется малой, передашь ему привет от дяди Тома, – его губы растянулись в сожалеющей, но в то же время подбадривающей улыбке.       – Можешь сделать это сам, этот засранец сейчас рядом, и опять свинячит на столе, – камера придвинулась к сидящему за столом мальчишке с привязанной к шейке салфеткой.       – Би, ну как ты разговариваешь с ребенком! – расхохотался Том, и тут же увидел племянника, – Хей, привет!       Мальчишка дернулся, поднимая головку и слабо махнул ладошкой, – Say hello to Uncle, Chris, – послышался закадровый голос Билла.       – Good... Good morning!       Том вновь улыбнулся, вкладывая в эту эмоцию все свое умиление. Мальчик легко закашлялся.       – Слушайся отца, ладно? И не болей. Кстати, Билл, а он у вас что, на немецком совсем не разговаривает? – Том нахмурился.       – В основном английский, конечно. И частная школа, и секции, но мы стараемся учить на обоих языках. Повиси немного, окей, я сейчас дам ему таблетку и уложу.       Короткая пауза разбавилась легким движением в пробке. И машина чуть сдвинулась с места.       – Прости, я тут замотался немного. То релиз альбома, то домашние дела. У тебя-то как дела? Так и живешь между домом, машиной и студией? Как группа?       Том сглотнул, словно эти вопросы поочередно вогнали его в тупик. Ему так не хотелось вываливать все, что его тревожило, но шестое чувство подсказывало, что близнец уже о чем-то догадывался.       – Хреново, мягко говоря. Лейбл встал в позу и одобрил тур только на двадцать городов, а не на сорок. Ну и черт с ними, – пофигистично фыркает, мотая головой.       – И это все? – младший приподнял бровь, ожидая услышать еще что-то, – а как там твоя ученица?       Ну вот, отлично. Опять эта хитрая ухмылочка, словно испепеляющая.       – Две недели ее не видел. Она уезжала куда-то.       – Соскучился? – брат не отставал.       – Брось, Би, я и понятия не имею, что происходит. Дико как-то. Все же она моя ученица, а я... Да бред какой-то, – старший в привычной манере увиливал от щекотливых вопросов. Билл частично знал о Герти и подозревал, что она понравилась братцу. Только он изо всех сил это отрицал.       – Но ей же не пятнадцать, а девятнадцать все-таки. Признайся, что она тебе точно небезразлична. Будешь бегать вокруг да около, упустишь ее.       – Спасибо, капитан очевидность, – язвительно отпарировал, отводя взгляд в сторону.       – Да я это на лбу у тебя вижу. Вот кого-кого, а меня точно наебать не получится, я твой близнец, – безобидный смешок, – Просто не понимаю, чего ты боишься. Из всех нас ты был избалован женщинами больше всех, а сейчас трясешься как пацан в школе.       – Я пока не уверен, что это настоящие чувства, Би. Я действительно соскучился по ней, но боюсь быть навязчивым. И все же большая разница в возрасте, понимаешь. Она слишком... Слишком легкая для меня, оптимистичная, а я... Блять, ну мы просто разные, и дело с концом. Это все ебанные гормоны, могу прямо сейчас поехать в клуб и снять себе любую шлюху, и буду счастлив, – выдал гневно, даже с протестом самому себе.       – Не будешь счастлив. Самообман никого не делал счастливым, братан, но решать тебе, конечно. Попробуй довериться тому, что у тебя слева в груди, а не внизу между ног, хотя бы попробуй, – наставительно, даже с укором произнес брат, на что Том заржал на весь салон автомобиля.       А может, он прав?       – Я вообще-то серьёзно!       – Окей окей, ладно!       – Если ты счастлив с этой девчонкой, скажи ей об этом, дурень.       Том пораженно хмыкнул, нервно обхватывая руль и слабо нажимая на газ. Билл действительно мог вправить мозги, будучи намного мудрее старшего брата, так и не определившегося, чего вообще он ждет от жизни. И что собирается предпринимать для того, чтобы выбраться из плотного и такого комфортного панциря на свободу. Может, на устрашающую, пугающую свободу, которая неизвестно что таит в себе.       Пообщавшись еще немного друг с другом, братья выключили связь. И вопросов как назло стало еще больше. Мозг Тома начал постепенно вскипать и заходиться в панике от резко оживившегося вороха мыслей. И единственное, что могло бы это исправить – расслабление в виде крепких коктейлей в хорошем клубе.       Том знал одно хорошее место неподалеку. Куда и свернул на повороте.

***

      Две самбуки однозначно давали беспрепятственный путь в мир свободы от чумных мыслей и в полное отвлечение от душащей реальности. Но Тому этого было мало, и все, что ему хотелось – залить как можно сильнее свою злость на продюсерский совет, нейтрализовать искрящиеся где-то в душевной низине невнятные чувства к девушке, по которой он дьявольски скучал. И если бы она была рядом, то не секунды не колеблясь, впился бы в ее губы, сжав тесно в объятиях и больше никуда-никуда не отпустил.       Пожалуй, за последние несколько лет жалкого существования в многомиллионном городе наконец-то нашёлся крохотный смысл, яркой лампочкой зажегшийся в безликой толпе.       Но Том бежал от этой лампочки, прижимаясь сейчас как к никогда родной и любимой бутылке Daniels, купленной в баре клуба за большие деньги. Плевать.       Все вокруг, как и положено, сходили с ума, толкались потными телами под разрывающую уши музыку, отжигали на танцполе, мельтеша цветастыми пятнами. И когда Том видел среди этого месива рыжеволосый затылок, невольно думал, что сумасшествие подбиралось к нему семимильными шагами. Она и близко не ходила бы по таким местам. Слишком скромная.       Слишком чистая для этой вакханалии.       Слишком любимая, и стоило Тому даже в мыслях допустить рядом с ней какого-нибудь парня, желваки заходились в яростном порыве. Никому не отдал бы ее даже под дулом пистолета.       За все время, что он находился за барной стойкой и вливал в себя еще больше бокалов, уже несколько девиц предприняли попытку подсесть и развести на одноразовый секс, за что были посланы далеко и надолго. Впрочем, Каулитц и сам не понимал, для чего он пришел в этот клуб. Бесконечно снимать накопившийся стресс алкоголем можно и дома из припасенной в верхнем кухонном ящике бутылки, но сегодня был другой случай.       Телефон хранил загробное молчание, не извещая ни одной весточки от той, кого парень ждал больше всего.       А что она должна написать тебе? Женщины не способны делать первый шаг, запомни.       Отправив в себя еще несколько глотков, Том нервно и неестественно засмеялся себе под нос. И спустя некоторое время понял, что требуется выйти.       Шагнув в нужное помещение, Том несколько раз выматерился на кислотно-синий потолочный свет, от которого реально могли бы выкатиться глаза. Должно быть, это сделано для того, чтобы наркоманы не смогли найти вену – пронесся в пьяной голове откуда-то вычитанный факт. Плеснув себе в лицо холодной водой, парень пошатнулся, едва не разбив стоящую на краю раковины бутылку, ставшую верной подругой на вечер. Глянул на себя в зеркало, уперевшись в своего пьяного двойника мертвым взглядом – лицо словно уехало вниз, косы торчат в разные стороны, повязка на лбу покосилась.       Жалкое, убогое ничтожество – мысленно сказал он себе и был готов зарядить кулаком вперед. Вместо того чтобы взять себя в руки и прекратить бегство от себя самого, он только приложился снова к бутылке и вздрогнул, когда сбоку хлопнула дверь.       – Том?... – на секунду его парлизовало как от удара громом. Неужели галлюцинации уже пришли? Стареешь, Каулитц, стареешь. Он повернулся на источник звука и не поверил своим глазам, пьяно усмехаясь.       – Ка... Какого хера ты забыла в мужском туалете? Так нравится, да, что, твою мать, ты следишь за мной что-ли?       – Том, тише... – вошедшая смотрела на него.       Нет, это не ты.       – Думаешь, исчезла, а потом раз, можешь опять явиться, да?! – уже громче, не осознавая, куда несется пьяный язык. Перед ним возле входа стояла Герти. Абсолютно настоящая и трезвая. Не вымышленная, в чем Том вначале засомневался, еле фокусируя взгляд при слепящих лампах.       На ней был фартук, по всей видимости, униформа.       – Том, пожалуйста, идем, – рыжеволосая подошла ближе, взяв обеими руками его за локоть и потащив на себя, – ты не контролируешь себя, пошли...       – Что?! – взревел он, моментально вырываясь, – Ты сейчас реально прикалываешься надо мной, да, исчезаешь на дни, недели, а потом вновь сваливаешься и думаешь, позвала, я сразу побегу, да?! Девчонка, которая ворвалась в мою жизнь и перевернула ее с ног на голову, тащит меня за собой и думает, что так и надо?! – в крике Каулитца отчетливо слышалось отчаяние и обида, скрываемые алкогольными литрами, – Ты хотя бы раз позвонила мне, нет? Ответила на мои сообщения, звонки?       – Тихо, Том...       – Почему ты так поступаешь со мной? Какого черта я так часто думаю о тебе, и... – веки защипала жгучая влага, смочившая ресницы. Речь перешла на рваный, еле внятный шепот, – Какого хрена я вообще влюбился в тебя? Может, ты вообще не существуешь?!       Еще один сорванный крик. Пальцы хватаются за женские плечи почти до боли, лишая возможности ту сбежать. Слишком крепко, чтобы уверовать в то, что она существует.       Как и поцелуй, которым она нагло прильнула к его губам, пока из глаз хлынул еще один обжигающий кожу ручей. Ухватившись за ворот большой футболки, тесно сжимая на плечах черную ткань, девушка прижалась настолько сильно, насколько могла, отдавая этому порыву всю себя и заполняя каждую секунду разлуки приятным, пьянящим еще больше моментом.       Из рук Тома выпала бутылка, которая с грохотом разбилась о кафель, но он не обратил на это никакого внимания.       Важнее всего сейчас была она.       Ощутив, как онемение постепенно отпускает, Каулитц шагнул вперед, сжав руки на хрупкой девичьей талии и наткнулся пальцами на узелок фартука на спине.       – Я тоже скучала по тебе... – прошептала Герти, оторвавшись от поцелуя с привкусом виски. И держа обе ладони на щеках парня, пока он со стремительной силой трезвел на глазах, но в то же время пьянел еще сильнее. Не смотрела в глаза, хлопая ресницами в пол.       – Ты работаешь здесь что-ли? – неузнаваемо хриплым, низким голосом выдал Том, рассматривая девчушку внимательнее.       – Пойдем домой, Том. Тебе нужно поспать, – Герти проигнорировала его вопрос, мягко проведя ладонью по мужской щеке, на которой едва выступила легкая щетина.       Он смотрел на нее стеклянным, совершенно непонимающим взглядом, в котором одновременно проносились целые гаммы многоуровневых, буйствующих эмоций и чувств. От осознания до медленного принятия и такого катастрофически жгущего изнутри притяжения. Рука ложится на затылок девушки и стаскивает заколку-краб, отчего каждый огненный локон обворожительно рассыпается на ее плечах, обрамляет точеное личико. Прекрасная.       Невесомым движением мягко убирает одну прядь со лба, заправляя за ухо, и вновь припадает к губам. Уже настойчивее, резче, что обескураживает девчонку в первые секунды. Гладь стены упирается в спину, и им обоим не хочется выходить из этого безумия, тонуть в нем как можно больше. Герти охотно отвечала на поцелуй, инициированный на этот раз Каулитцем. И он продолжался, углубляясь еще и еще, вдобавок ко всему росло давление от того, что девушка была прижата к стене возле раковин.       Проворные пальцы потянули узелок на талии, и в следующие секунды проникли под футболку, будоража каждую клеточку тела. Девушка смекнула, что он совсем перестал контролировать демонов внутри себя, распаленных алкогольным ядом. И прервала поцелуй, вновь упираясь взглядом в пол.       – Том, тшшш... – уперлась она в плечи вытянутыми руками, – Не здесь... Нельзя. Я не могу так поступить с тобой...       – Что нельзя? – так же хрипло возразил Каулитц, еле сдерживаясь. Если бы не алкоголь, то он определённо бы почувствовал напряжение под свободными по размеру штанами, током прошибавшее до самого мозга.       И в то же время неописуемый стыд за себя самого.       – Давай поедем домой... – тихо проговорила девушка. И все же увела за собой.

***

      Наскоро назвав таксисту адрес, Герти откинулась на спинку сидения. Тяжелая голова давлела на хрупкое женское плечо, впрочем, как и сам Каулитц не подавал никаких признаков движения. Только тихо мычал время от времени.       Хотела бы я сейчас того же – просто уснуть и позабыть обо всем на свете – мелькнуло в тревожных мыслях.       Герти не ожидала, что в свою смену встретится с тем, у кого просто просила репетиторства. Приехав в город еще днем ранее, не стала заявлять ему о себе. Нужно было как следует подумать обо всем и осознать, что происходит. Все же это немного страшило и порождало залп дрожи по спине, рукам, холодило изнутри, но противиться этому как ни странно, не хотелось. И пока она была у матери, всю жизнь диктующей ей правила жизни, специально молчала, когда в мыслях нарезали пятисотые круги кричащие, таранящие насквозь ее спокойствие слова. Не хотела набирать на клавиатуре что-либо в сообщениях, нажимать зеленую трубку вызова. Потому что не знала, что из этого выйдет. Только делала вид, что не думает о нем.       Об этой косичковой проблеме, пристроившейся на ее плече и провалившейся в мертвецки пьяный сон.       В свете ночных фонарей, проносящихся за окном машины, его черты обретали более загадочный вид. Удивительно длинные, слабо подрагивающие ресницы, скосившаяся на лбу повязка, которую девушка заботливо поправила, это черное колечко в губе.       От его недавнего прикосновения горели ее собственные губы, словно с эффектом чертовой памяти. На его упорство и настойчивость, приправленные горьким Daniels.

***

      Если бы по голове ударили молотком, то и это ощущение было бы в сто раз безобиднее того, с каким Каулитцу довелось проснуться. Еле разлепив веки и сощурившись от попадающего между штор света, парень поморщился. Медленное осознание, что к чему и какого черта он в одежде, стало проникать в хмельное сознание.       – Су-ука, – проскулил недовольно, прикладывая ладони к гудящей голове.       Провал в памяти зиял абсолютно черной дырой. Что ж, по всей видимости, никого снять на ночь не удалось, – посудил он по пустующему месту рядом в кровати. Он у себя дома, уже хорошо.       Одежда неприятно скрутилась и прилипла к телу, голова болела с адской силой.       Но если я не садился за руль в таком состоянии, то кто тогда дотащил меня до дома?       Просыпающийся мозг адресовал один вопрос за другим, и на все ответить было крайне тяжело. Учитывая, какая парня мучила жажда и ломота во всем теле.       Выйдя из ванной, уже более менее бодрый и переодетый в чистое, парень еще раз потер ладонями лицо, лениво поплетясь на кухню. Но проходя мимо гостиной, остановился, не поверив своим глазам.       На диване, сложившись калачиком у самой спинки, спала девчушка.       И не просто одноразовая подружка, как привык Том, а она.       Он проморгался, на секунду не поверив этому зрелищу, но все же шагнул вглубь комнаты, приближаясь. На ней был простой черный свитер, клетчатая юбка и все те же смешные носочки с принтом арбузов поверх колготок. Сгруппировавшись, она словно боялась занимать много места, скрыла лицо в скрещенных руках. Рыжие волосы струились к полу, и только в этот момент Том мысленно дал себе оплеуху за то, что она спит как котенок на голом придверном коврике – без подушки, простыни и всего прочего.       Ты придурок, просто самый настоящий, каких еще свет не видывал.       Склонившись над ней, постоял ещё минуты две, наблюдая, как плавно она дышит. Обнять бы ее, поцеловать в макушку.       Или это говорит в тебе идиотская влюбленность, Том?       Тряхнув головой, все же развернулся и пошел на кухню, как и планировал. Настенные часы показывали едва 8 утра. На завтрак обезболивающая таблетка и кофе, по цвету почти идентичный его глазам. Таким же черным, как две бездны, невнятно глядящие перед собой.       Том все еще не помнил, что было после того, как выпил вторую дозу самбуки, но искренне надеялся, что между ним и Герти ничего не было. Впрочем, оно и так было приблизительно ясно, иначе зачем нужно спать в разных комнатах? Это вселяло хоть какое-то чувство облегчение, что разыгравшееся под алкоголем либидо не отключило разум.       – Доброе утро... Том...       Сзади донесся хриплый голос. В проеме кухонной арки стояла взлохмаченная, сонная девчушка, потирающая глаза и лицо.       – Доброе утро, – все еще пребывая в легком шоке ответил парень, обернувшись.       – Можно сходить у тебя в ванную?       – К-конечно, иди... – Тома будто передернуло от такого вопроса, что стал буквально заикаться, – могла бы даже и не спрашивать. Я дам тебе полотенце. И если хочешь, сменную одежду, правда кроме своих футболок мне совсем нечего предложить.       От неловкости он едва не смахнул со стола стакан, затем тут же понесся к шкафу, чтобы дать девушке все необходимое. Герти только смущенно улыбалась и кивала головой, не зная, что ответить, но ее определённо переполняло... счастье? После того, как дверь в ванную закрылась, Том как-то обреченно вздохнул и почесал затылок.       Если это действительно она притащила его пьяную тушу домой, то как же стыдно до чертиков. Том нередко грешил подобным, забывая напрочь все, что происходило после очередной дозы крепкого алкоголя. От этих едких мыслей и нараставшей изнутри вины не то за небольшой срач в его холостяцкой обители, не то за свое поведение, парень едва не прожег себе палец, когда зажигал конфорку плиты, чтобы приготовить хоть что-то. Не изысканный завтрак из пятизвездочного отеля, конечно, но для него нормально.       А теперь еще на две порции.       Том вообще не помнил, когда пользовался еще какой-либо тарелкой кроме своей одной-единственной. И от этой непривычности в виде завтрака на двоих что-то внутри сжалось, а затем одарилось теплом.       Слишком необычно.       Как же ему хотелось поговорить обо всем, что так тревожило. Как Герти оказалась в том клубе? Что она делала там и как сложилось все так, что они вместе в его квартире? Голова и без того разрывалась от боли, вдобавок мучаясь от нерешенных вопросов.       Пожалуй, это впервые, когда он пожалел, что надрался так сильно. Впервые ему стыдно за себя и свое отвратительное, развязное поведение, не знающее границ.       – Не ожидала, что у тебя так классно получается омлет с помидорами, – снова сзади подкрался этот голос.       Герти стояла возле тумбы, совсем рядом. В Томовой футболке, доходящей чуть ли не до икр, и с заколкой-крабом на затылке. Склонилась слегка к тарелке, улыбнувшись так обворожительно, как могла. Как могла только она. И парень на секунду замер с лопаткой в руке на весу, не в силах оторвать взгляд от своей «спасительницы». Его все еще трясло изнутри от недосказанности и неопределённости.       И неловкости, стоило ему хоть на долю взглянуть ей в глаза. Тут же стыдливо их пряча.       – Я вообще не слишком заморачиваюсь с готовкой-то. Бери, это твоя порция. Будешь кофе?       – Было бы неплохо.       После того, как все оказалось на столе, они сидели совсем молча, разве что Том первый слопал свой омлет, потому что привык есть быстро. И молчание усугублялось только редким постукиванием ложки о стенки кружки с кофе.       – Так... Это... – пробубнил Том, наконец решившись нарушить тишину, – это ты притащила меня домой? Прости, совершенно ничего не помню.       – Ага, – Герти охотно уплетала из тарелки, – Именно. Тяжелый ты, правда, но как видишь, я справилась, – победно улыбнулась, прожевывая.       Тома вновь с головой поглотил стыд и мерзкая вина.       – Прости еще раз...       – Хей, да все нормально, слышишь?       Взгляд парня поднялся на девчушку, которая даже в таком простом виде, в его футболке излучала уют и спокойствие. Даже на то, как она, по мнению Тома, неудобно устроилась по-турецки на стуле, он был готов смотреть и смотреть. Проникаться этим зрелищем и искренне верить, что она не выдуманная картинка из его головы. А вполне себе настоящая.       На мгновение его прошибло дрожью. Том взмолился, надеясь, что он ничего не выкинул в ее адрес или, чего хуже, не произошло ли ничего между ними.       — Как ты нашла меня? – тихо проговорил, отпивая из кружки, – и что ты там вообще делала? Не ожидал встретить тебя в таком месте.       – Я работаю там... Точнее, подрабатываю... барменом.       – Странно, но я не видел тебя.       – Поверь, ты был в таком состоянии, что уже ничего не видел, – хитро вздернула бровями девушка и положила вилку рядом с тарелкой. По-детски улыбнувшись.       Том ощутил, как его с головой охватывает отчаяние. И это было необъяснимо. Прямо здесь, на его кухне сидела та, о которой он так мучил себя в мыслях, не зная, куда спрятаться от этого наваждения. В его футболке, с дурацкой заколкой на затылке, с уткнувшимся в кружку носом и задорно бегающими в его сторону глазами.       Ему казалось, что он просто не заслуживает Герти.       Зачем она вообще общается с таким болваном, как Том? Зачем рискуя собственным здоровьем, дотащила его, вусмерть пьяного, до дома, зачем из тысячи объявлений о репетиторстве по гитаре выбрала именно его несчастную голову, которая сейчас вот вот взорвется?       Слишком много неотвеченных «зачем» и казалось бы, так рядом сидела та, кто могла бы на них смело ответить.       Может, Каулитц слишком боялся на этот раз быть отвергнутым и смешанным с грязью. Он знал, каково это, всеми фибрами проникаясь столь неприятным ощущением, когда любимая девушка смеется над ним, над его чувствами, и чего хуже, играет мастерски свою роль, чтобы только быть ближе к его банковским счетам.       Может, он боялся себя самого, потому что все неудачи в отношениях закаляли его демонов, падших до «мести» представительницам прекрасного пола. Делать больно им за то, что когда то сделали ему.       – Спасибо тебе... – девушка отодвинула от себя пустую тарелку и, вновь приподнимая уголки губ, накрыла руку Тома своей.       От этого жеста он едва не подавился кофе.       – За что? – глуповато переспросил, промаргиваясь.       – За завтрак. Ну и за то, что не прогнал, – так уверенно заявила, будто это на полном серьезе являлось правдой.       – Шутишь? Я даже не знаю, как отблагодарить тебя.       – Ты... Совсем-совсем ничего не помнишь? – голос девчушки стал приглушеннее и тон обрёл серьёзность.       – Помню, как пришел и заказал два коктейля. Я был в ужасном состоянии, потому что моя группа, лейбл, и... черт, не хочу грузить тебя этим. Я думал, что это поможет мне расслабиться, – поморщился Том, вновь испытав к себе отвращение.       Герти кивнула головой и стала молчаливо убирать со стола пустую посуду, чтобы поставить в раковину. И как только встала у тумбы, Том с небольшой ломотой в теле облокотился на стену, вытянувшись, и стал смотреть ей в спину. Очерчивая взглядом каждый участок её тела, скрытого под её футболкой. Заколку, которую хотелось снять. На губах появилась лёгкая улыбка от осознания, что Герти не являлась чем-то чужеродным в этой кухне. В его доме. Словно она всегда была здесь и грела сердце. Тёплая, домашняя... Любимая.       – Иди сюда, – тихо позвал и протянул руку.       Герти задумчиво посмотрела на Тома, но возражать не стала, садясь боком ему на колени.       И впервые за последние годы он посмотрел на кого-то вот так, не отрываясь и желая одарить мягкими прикосновениями. Девичье тело легко заползло в его объятия, и, как иронично, в его футболке оно казалось ещё более хрупким и складным, до умилительной теплоты внутри.       – Я очень хочу, чтобы ты осталась, – мягко пробурчал слегка встревоженный голос. Вдруг оттолкнет?       – Хорошо, – девичьи руки обхватили плечи Тома, голова прижалась к изгибу шеи и ключицам.       Он улыбается своей самой искренней, не измученной улыбкой, притягивая девчушку к себе ближе. И убирая заколку с рыжеволосого затылка, заставив огненные пряди рассыпаться.       – Хеей, – шутливо протестует она.       – Без неё тебе намного лучше, – пальцы Тома приподнимают её голову за подбородок, вынуждая посмотреть на кареглазую теплоту, – Я очень скучал по тебе...       Что могло быть прекраснее? Мог ли Том представить себе, что когда-то будет сидеть на своей кухне и в уже приятной тишине слушать собственный сердечный ритм в обществе уже любимой девушки? За окном вновь было по-зимнему холодно в то время как внутренний мир распускался весенними цветами, отходил после долгой спячки. Парень слабо прикоснулся губами к уголку губ Герти, наслаждаясь этим мгновением.       И поглаживая ту по спине, чувствовал себя совершенно счастливым.       А не чувствовал он себя так пожалуй... По-настоящему никогда.       – И я по тебе скучала... – мурлыкнула в изгиб шеи, прервав смущающий зрительный контакт. Скромница – хитро пронеслось в мыслях Тома, чему он забавно улыбнулся.       – Закажем пиццу и пойдём смотреть какие-нибудь фильмы? – внутренний ребёнок оживился под натиском удивительных ощущений, сравнимых с тёплой карамелью, разливающейся внутри.       Сейчас Том смотрел на девчушку более внимательно, чем до этого. Изучая каждую её черточку, каждую ресницу, каждую крохотную веснушку, украшающую её щеки как солнечные поцелуи. Точно зная, что она сама как солнце. Для него, запутавшегося в темных лабиринтах жизни и готового умереть от усталости, потому что нужный выход так и не находился.       – Оу, можно было бы, – хихикнула, проведя ладошкой по косицам, – Кстати, почему у тебя прическа, как у каких-нибудь американских хип-хоперов?       – Потому что мне нравятся американские хип-хоперы, не находишь? – ответил парень, после чего они синхронно засмеялись.       Собственно, это утро больше не было ужасным, а боль после похмелья постепенно отступила, давая место чему-то более приятному и прекрасному. Пара ещё посидела рядом, вглядываясь в лица друг друга.       – У тебя очень... Красивые глаза, – тихо проговорила Герти, огладив ладонью щеку Тома. Всматривалась так, словно в первый или последний раз.       – А у тебя красивая душа, – не растерявшись ответил парень, мягко прикладывая к губам её ладонь.       Но как же донимала глупая боязнь открыться ей сейчас и поведать о своих чувствах, как есть. Даже если это и взаимно, что с большей долей вероятности так, Том все равно прокатывал в горле противный комок сухости, даже если и пытался заговорить, а голос начал предательски дрожать.       Впрочем, все эти мысли отступали, потому что план Тома претворился в жизнь – в комнате уже валялись две пустые коробки от пиццы, на iMac крутился дурацкий сериал, а между стен то и дело витали вибрации синхронных смешков.       Лёжа в обнимку с ней.       Как же Том устал бегать от собственных мыслей, которые напирали на черепную коробку, мучительно душили и не давали покоя. Стоило Герти иногда положить на его плечо ладонь, внутри все переворачивалось и и заходилось неприятным покалыванием. Почему хотя бы сейчас нельзя быть счастливым?       Так прошло до самого вечера, было просмотрено целых два сезона, пока финальные титры не стали рассекать экран.       – Кстати, Том, – Герти приподнялась с дивана,— я бы хотела показать, что разучила недавно. Не против, если возьму какую-нибудь из твоих гитар?       – Конечно, – брови полетели вверх, парень оценил её энтузиазм, – Сейчас найду настроенную и принесу тебе.

***

      – Я могу сказать, что в целом неплохо.       Герти закончила играть, замерев в положении по-турецки на полу с гитарой Каулитца, – в паре аккордов немного сбилась, но в целом это прекрасно. Мы занимаемся всего месяц, а уже такие результаты.       Парень похлопал в ладоши, чем ещё больше засмущал девчонку.       – Не, это я ещё слабо репетировала. Сама знаю, что нужно ещё учиться.       – Для этого у тебя есть я, – отметил парень, после чего понял, что во фразе присутствует некий двойной смысл, – Давай покажу, что у тебя не вышло. Это делается очень легко.       Время уже подходило к вечеру, отчего атмосфера в комнате и слабый свет настольного светильника становились ещё более уютными и сподвигающими на творческие порывы. Девушка широко улыбалась, получая одобрение своего учителя Тома, и когда он в очередной раз сел за её спиной, взял её руки в свои, сердце проделало скачкообразные кульбиты. К горлу и обратно.       – Нужно немного приложить усилий на большой палец, видишь, – наставительно проговорил он, ведя кисти девушки по инструменту.       А ей от этого становилось ещё теплее, и бледная кожа на щеках стала пунцовой.       – Да, я поняла. Может, ещё потому что гитара не моя, я не привыкла, – слегка поникше произнёс девичий голос.       – Все мои малышки любят нежные движения, – с хитринкой улыбнулся Том и ещё раз провел пальцами девушки по струнам. Гитара издала более протяжный звук, – вот, иногда ты торопишься и зажимаешь резко, нужно медленнее, и тогда звук выйдет более чистым.       – Хорошо-хорошо, сенсей, – искреннее любопытство завладело девушкой вместе с желанием отыграть ещё одну партию.       Чужое дыхание мягко подбиралось к изгибу ее шеи сзади, оставляя тёплые очертания. Том прикрыл глаза, выбирая в себя ненавязчивый цветочный запах рыжих волос, слегка сбившихся от лежания на диване за сериалом. И совсем невесомо провел пальцами по кистям тонких, изящных рук, намереваясь переплести пальцы. Так хотело и жаждало его чувственное естество.       А физическое – противилось и махало красным флагом, приказывало остановиться. Внушало, что это неправильно.       Как же Том ненавидел самого себя за свою робость, но сейчас останавливаться не собирался, полностью подчинившись внутреннему импульсу. Даже если и её вероятное «нет» больно вопьется кинжалом в его сердце, он будет вынужден остановиться.       Убрать руки.       Убрать губы с изгиба её шеи.       Убрать себя из поля её зрения, потому что ты, Том Каулитц, идиот.       И нужно положить конец этому. Прямо здесь и сейчас.       – Герти, я хотел сказать, что...       Она слабо повернула голову в его сторону. Взгляды встретились.       Губы оторвались от ласки кожи. Паника встала комом в горле. Нет, нет, только не сейчас. Тому хотелось прикусить себе язык, но он продолжил, отчаянно сопротивляясь всем грызущим изнутри голосам, – Я много думал и понял, что ты очень дорога мне. Что каждый мой день стал иметь смысл, потому что в моей жизни появилась ты. Ты... Ты очень мне нравишься, и я хотел сказать, что полюбил тебя.       Барабанная дробь, и награда за самое дурацкое признание в любви достаётся Тому Каулитцу.       – Я знаю, Косичка, – со слабой улыбкой ответила Герти, пристально глядя в карие глаза.       – Что значит, ты знаешь? – нахмурился, – а и... Стоп, как ты меня назвала?       – Косичка, – довольная, как солнце, ответила Герти, – ты сказал это мне прошлой ночью. Но ты не помнишь этого, наверное...       Действительно, ему хотелось провалиться сквозь землю, потому что ничерта не помнил.       – Серьёзно?       – Да. И это взаимно, Том.       С сердца упал камень, который по своим размерам мог бы раздавить весь Берлин. Тот, что мучил парня на протяжении целого месяца, и в одночасье рассыпался как песочная скульптура на жаре, – Я тоже... Поняла, что люблю тебя.       Парень сжал в объятиях хрупкое тело сильнее, прислоняясь сзади и угождая губами в её щеку.       Как же они оба были счастливы сейчас.       – И эту песню я разучила, чтобы как раз... Показать это. Я не находила себе места и мне нужно было как-то выразить это, правда глупо, да?...       – Ты удивительная, моя девочка... Теперь уже точно моя... – шепнул, проведя большим пальцем по ее кисти. Только Герти намеревалась обернуться, как угодила в пленительный, согревающий поцелуй, заставляющий плавится как восковая фигура на открытом огне.       Пальцами по напряжённой венке шеи, ниже.       Оно точно идёт к этому?       Гитара откладывается в сторону, вокруг на полу рассыпаются шпаргалки с аппликатурами.       Том разворачивает свой персональный рыжеволосой рай к себе, одаривая новым поцелуем и обнимая. Она тянется в ответ, теребя меж пальцев тёмные брейды, будто это что-то совсем неизвестное для нее, новое.       Как и чувства в груди, с каждой секундой разгоравшиеся все сильнее и ярче.       Спина касается пола, руки не выпускают из мягких объятий сильные плечи.       – Чшшш... – Том останавливается, боясь за девушку, – неужели ты...       – Да, Том. Я хочу...       Мужские губы тянутся за еще одним поцелуем, в котором ему точно не отказывают. Мягкий укус за нижнюю губу, языком по пирсингу, и снова сплетение губ в шквале безграничной нежности, преходящей в пыл страсти. Тихий стон девушки, затерявшийся между жаркими губами, служит для Каулитца сладкой музыкой.       Слаще, чем его собственная.       Под ним девичье тело кажется еще более хрупким и умилительно складным, миниатюрным. Совсем как куколка. Том ведет дорожку поцелуев от губ к шее, плавно подбираясь к ключицам, но на пути встают преграды в виде одежды. От которой проворные, сильные руки тут же избавляются. Женский взгляд затуманивается, вместе с еще одним полустоном в крепкую спину впиваются ноготки.       Том всхлипывает, избавляясь и от своей внешней мешающей материи, кидая куда-то в сторону дивана.       Прямо здесь, в окружении различных бумаг, беспорядка и при слабом освещении настольной лампочки они оба тонут в удовольствии. Он ловит слухом драгоценно-сладостные, тянущиеся как карамель, звуки, попеременно толкаясь в жаркий, вожделенный плен. Одной рукой упираясь в пол, другой – поддерживая за тонкое бедро, и снова совершает поступательное движение.       Подходя ближе к порогу в рай.       – То-ооомм... – заалевшие губы растягиваются в полуулыбке. Ему искренне приятно смотреть, как она раскрепостилась перед ним, сама двигается навстречу, помогает бедрами и крепче пускает ноготки в крепкую спину.       Его девочка.       Сплетение пальцев, вязь из сладостных ощущений, соприкосновения влажной кожей и безграничное удовольствие. Которое так хотелось сделать бесконечным.       Девчушка тяжеловато дышит с пунцовым оттенком на щеках и улыбается, приходя в себя от полученного восторга. Так хорошо с мужчиной ей не было никогда, и Том прекрасно справился с этим. В карих радужках напротив томилась согревающая патока, утягивающая в бездонный плен.       Идиот, надо было хотя бы донести её до кровати – запоздало проникает мысль во время нежного поцелуя.

***

      Совсем темно.       Разве что между штор пробиваются лучики от уличных фонарей в спальню.       Крепкая, натренированная игрой рука плавно и совсем невесомо водила по хрупкому, острому женскому плечу. Пальцы словно исследовали и вбирали каждый миллиметр бледной чувствительной кожи. Том привыкал к этому. Привыкал к девушке возле себя и к чувству, что наконец-то он не один на всем этом чертовом свете. Но все же боялся исчезновения такой реалистичной голограммы, которая сейчас прижималась к нему, обнимая тонкими ручками за пояс.       Скользя по слегка влажной смуглой коже.       – Хи, щекотно, – Герти слегка дернулась от воздушных прикосновений к плечам, спине, выступам лопаток, но от этого вжалась в мужскую грудь сильнее.       Том на секунду замер, прикрыв глаза и проникаясь всем волшебством момента, окружившим его от макушки до самых кончиков пальцев. Мягко коснулся губами рыжеволосой макушки, после чего зарывшись носом в шелковистую мягкость. Пахнущую чем-то уютным, цветочным, домашним. Слишком родным.       Как ни странно, они не стеснялись своей открытости друг перед другом. От этого момент взаимных, лёгких ласк становился ещё чувственнее. Ещё интимнее в самом натуральном понимании этого слова.       – Тыковка... – непроизвольно шепчет Том, все так же прикрывая глаза. Уже сонливо, но при этом так... умиротворенно. Чувствуя всем телом соблазнительную теплоту.       – Тыковка? – Герти поднимает голову, скользя ладонью по мужскому плечу и мягко переходя на щеку.       – Да, – слегка склоняется, касаясь кончиками носа. Целуя ещё раз, – я буду называть тебя Тыковкой, если ты не против.       Герти усмехнулась, пряча покрытые пунцом щеки в изгиб шеи Тома, пока он водил пальцами по волосам, мягко перебирая прядки.       – Я хочу, чтобы ты принял себя, Том. Нет ничего плохого, что ты чувствуешь то или живёшь так, что отличаешься от других, – Герти прижалась сильнее, прикрывая глаза. Вслушиваясь в стук сердец обоих, – Не пытайся подражать кому-то и думать, что ты какой-то неправильный, и помни, что....что я люблю тебя таким, какой ты есть.       Том на секунду замер, обдумывая сказанные девушкой слова. И все же это было абсолютной правдой.       – Я был идиотом, потому что варился в одиночестве и не имел возможности поговорить с кем-то. Любить кого-то.       – И для этого у тебя есть я, – вздернула носик девушка, отзеркаливая его же фразу. Они усмехнулись почти синхронно.       – Если была бы возможность, то я бы спас тебя так же, как и ты спасла меня. Вернула меня к жизни. Теперь я и правда дышу, понимаешь? – чувственно шепнул, смотря в глаза. Прижимаясь лбами.       – Понимаю, Том. Понимаю... – девичья голова вновь уютно пристроилась на плече.       И это был самый приятный груз.

                  

***

      Почти целую неделю Тома бросало в две моральные печи. Одна грела приятной истомой и расслабляла, убеждая, что парень сделал все правильно, наступил все же на свои принципы и открыл свое сердце, достал его с морского дна и освободил от тяжёлых цепей. Другая сторона заходилась в бешенстве от того, что отныне на плечах лежит огромная ответственность. За себя. За эту девчонку, которая ворвалась в жизненный ритм как вихрь и перевернула там все, как слон в посудной лавке.       Тебе же охуенно жилось одному, что вдруг переклинило?       Ты не готов ни к каким отношениям, придурок. Ты даже не знаешь каково это.       По тебе плачет психбольница или какой-нибудь необитаемый остров с хижиной посередине, куда поселиться бы навечно.       Все эти речи гадко нашептывал внутренний голос, транслирующий потаенные мысли Каулитца. Всю неделю он был в панике от совершенно новых чувств, трогавших его сердце с непреодолимой силой. И с такой же силой зажимающих его до боли, отчего парень даже иногда не мог в полной мере вздохнуть.       Ему не хотелось быть трусом, буравя взглядом забавные смс от Герти со смайликами.       Доброе утро. Коси-ичка :3 06:21       Спокойной ночи :) 23:10       Видимо, девчонка работает по какому-то очень жёсткому графику – мелькнуло в мыслях.       Да, конечно, трусом Том быть не хотел. Но что если все, что произошло между ними – тоже плод воспаленной фантазии, и Герти приходила к нему только во сне? Но даже если все было и наяву, она действительно ходила в его футболке, сидела у него на коленях, тянулась за поцелуем? Отдала себя, доверилась его рукам, а после мило спрятала голову на груди и хихикала от лёгких прикосновений его пальцев?       Действительно?       Каждый вечер, после приезда из студии, Том наигрывал импровизированные мотивы на той гитаре, что играла и Герти. Наивно полагая, что гриф и струны все ещё хранили малую частичку тепла её хрупких рук. И невольно прокручивая в мыслях её светлый образ, полные доброты и некой наивности большие глаза, огненно-рыжие пряди, пахнущие шампунем, Том сильнее понимал, что влюбился.       Это невозможно выбивало почву из под ног. Лишало контроля над собственными чувствами, впрочем, какой мог быть контроль, если сердце уже обогнало мозг во всем? Это раздражало. Бесило. Как же Том ненавидел себя за то, что не мог разобраться с собственной башкой уже будучи в таком возрасте.       Билл сказал, что это временно. Пока дофаминовый взрыв не утихнет, предпринимать что-либо бессмысленно.       Умник хренов.       Хотя да, Билл действительно умный в отличие от тебя и чего-то добился в жизни, придурок – опять оживился внутренний голос.       Чем больше Том понимал, что увяз в болоте чувств, тем сильнее хотел бежать от себя. Конечно, это глупо, но внутренний человечек не хотел мириться с новыми реалиями. Что теперь кто-то нарушил извечный покой, разрушил свободу и теперь будет требовать внимания, времени и средств. Он просто недостоин такой девушки, как Герти, которая по сути, и не требовала ничего взамен. Разве что ответов на интересующее «Как твои дела? :3» Недостоин ни её заботы, ни её любви, доброты, ничего. Он просто не верил в то, что может быть хорошим парнем для кого-то, быть верным своей единственной, оберегать её, защищать и вечно любить, надев кольцо на левый безымянный.       Какой же бред.       Ты, Том Каулитц, конченный мизантроп, который не знает, что такое любить и как оно делается.       Ему до одури тошно от самого себя с ощущением, что он и впрямь шагнул в утягивающее ко дну болото.       О чем бы он ни думал, куда ни смотрел, всюду преследовала соблазнительная, тянущая в свои сети теплота, нужная как чёртов глоток воздуха или воды затерявшемуся в пустыне одинокому страннику.       Может, он бы предпочёл умереть среди песков, но не взять воду. Задохнуться в вечной жаре, но при этом умереть свободным?       Это противоборство ужасно надоедало, оставляя Тома в неведении. Он привык контролировать все, даже собственные чувства, ограничивать их разрушительную силу потому что однажды уже было больно. Не хотелось переживать это снова.       Не хотелось и ввязываться в какие-то дополнительные обязательства, потому что он знал, что отношения требуют определённых жертв.       А ты слишком для этого эгоистичен и замкнут.       Кто-то из коллег в студии даже сказал, чтобы парень перестал витать в облаках. И вся эта ванильная мишура уже изрядно стала надоедать, что хотелось вновь напиться и позабыть обо всех проблемах. Всегда помогает.       Привет, солнышко – печатает парень, расслабленно откидываясь на кресле у IMac. Отправить.       Зачем он это делал?       Рассчитывал, что сегодня как раз может заглянуть к ней в бар, немного расслабиться и поговорить с девушкой по душам, подождать её после смены. Пожалуй, хороший план.

Привет! – пришло спустя три минуты.

Как ты смотришь на то, чтобы я заехал сегодня вечером и забрал тебя после смены?

Было бы здорово! Жду-жду :)

      И этот смайлик в конце. Том прямо видел чётко перед собой, как девчонка и вправду улыбалась, где-то там, на другой стороне экрана мессенджера, и от этого его сердце ещё более тревожно сжималось. Зачем он, собственно, всегда приезжал в клубы?       Снять напряжение. Нажраться. Снять любую девчонку и головокружительно провести с ней ночь, ничего не обещая и на следующее утро сбегая, как вольный зверь. Никому ничем не обязаны. Ведь подобный распорядок и тотальный похуизм стал твоей привычкой, не так ли, Том?       Стоя на светофоре, парень выглянул в окна своей Audi и оценил масштаб предстоящих праздников – вдоль дороги расположились множество ларьков с различной рождественской дребеденью, люди сновали туда-сюда с большими пакетами в руках. Возможно, накупили много подарков для своих родных, близких, им обязательно есть, с кем провести праздники. Родители, дети, мужья, жены, вторые половинки, братья, сестры, друзья, собачки, кошечки, рыбки.       И лишь только Тому справлять этот чёртов праздник не с кем.       Не хотелось донимать Герти своим бесконечным нытьём, как бы она и вправду не оживляла его. Том в душе надеялся, что он уйдёт из её жизни и обязательно вытравит её из своего сердца, потому что понимал, что он чертовски недостоин ее. Его Тыковка должна найти себе кого-то более подходящего. Так будет лучше.       В переднем зеркале блеснула грустная улыбка, будто извещающая, как мастерски Том собственноручно хоронит то, что ему так дорого. Гробит свою жизнь.       Завались. Я буду с ней и точка – воспротивился иной голос в потаенных комнатах разума. Почему бы не следовать именно ему?..

***

      Найти Герти не составило труда. Завидев Тома, она сразу же вышла и накинулась с объятиями, зажмурилась, широко улыбаясь и пища, как маленькая мышка. Парня это на момент обескуражило, но он тепло прижал к себе девчонку, обвивая её талию. Касаясь её плеч. Тыкнувшись носом в её ухо, усмехаясь.       – Привет, Тыковка...       Ты боишься потерять ее. Ну смотри же, как она доверяет тебе!       Тому показалось, что его голова трещала так же, как и норовили трещать стены от здешних вибраций музыки. Герти сообщила, что через пару часов она уже будет полностью свободна. И за эти же пару часов Каулитц решил, что не будет терять время зря. Перед стойкой толпилось много народу, отчего рыжеволосая макушка исчезла из поля зрения, а тело больше тяготело к мягком диванчик позади.       – Составишь мне компанию, красавчик? – прощебетал тонкий голосок сзади.       Том оборачивается, видя рядом симпатичную блондинку в зелёном платьице и тут же прикусывает губу. В полупьяном сознании оглушительно взрываются бомбы предрассудков и призрачных опасений. Язык так и норовит сболтнуть что-нибудь наподобие «Я здесь не один», в то время как все тело протестует и даже подаётся вперёд.       Хороша, куколка.       – Тебя угостить?       Конечно, есть чем. Коктейлями, виски, самбукой и аморальностью.       Ведь Том сам по себе – одна большая аморальность.       – Том? – рядом рушит идиллию совсем другой голос. Недоумевающий и... Неживой совсем.       Блондинка что-то хихикает, голова разворачивается в сторону уже переодетой в обычную одежду Герти. Стоящей рядом у дивана, смотрящей на её возлюбленного и ещё на не знакомую ей особу.       — Пойдём, Том... – тихо говорит она, тронув мужскую руку, которая тут же вырвалась из её хватки. Волнообразная дрожь пробила все тело как электрический разряд, – Моя смена закончилась, и...       – О, а вот и ты... – несвязно усмехнулся парень, развернувшись. Веки тяжело поморгали, будто кто-то вытащил его из сна. Точнее, из состояния любимого опьянения.       – Что все это значит, Том? Ты можешь объяснить? – голос дрожал от неожиданности. Прямо сейчас неизвестная ей блондинка нагло висла на плече уже изрядно выпившего Тома, синхронно посмеиваясь вместе с ним.       – Да, Томми, кто она? – мерзотно-кокетливо усмехнулась пассия, накручивая прядь на палец, – Неужели тебя потянуло на поломоек, или кто она там...       Поломоек?       Он молчал, тупя свой взгляд. Герти ещё никогда не ощущала себя настолько погано.       Что все это значит?       – А, она... – алкоголь развязал язык, прояснив болезненные, тёмные факты подсознания, – она, малышка, просто та, которую, как я думал, полюбил, но... – пьяно икнул, – блять, неужели неясно, что я не умею любить и никогда не умел? Кто придумал эту ванильную розовую хуйню? Я никогда и никого не любил, ни перед кем не про... Прогибался, – тянет пьяным языком. Так отвратительно и медленно, – Понимаешь, Герти, я тут подумал, что... Нахуй оно надо. Прикинь, я не готов! Это что потом, на тебе жениться надо, заводить детей, а потом сдохнуть от сожранного мозга? Нет! Хах... Вот я могу развлекаться с малышками, тусить, пить, и никто мне не указ... Никаких мозгоебов, никаких отношений. Полная свобода-а-а!       Он засмеялся.       Она начинала плакать. В душе и слабыми слезами снаружи, чтобы он не заметил, пока разрушал все её миры, прокатываясь тяжёлым катком.       Нет, это не ты...       Он не живой. Не настоящий. Это не её Том, даже иногда забавный и застенчивый, не тот, что пел ей что-то из их с братом репертуара тихим голосом ей на ушко. Не тот Том, который учил её игре на гитаре.       Не тот Том, в которого она бесповоротно влюбилась.       Его алкогольная натура храбрится и возносится до небес, празднуя свою независимость. Не хочет быть её рабом. Не хочет быть никогда рабом любой чёртовой любви, что наносила одну боль и незаживющие шрамы. Как наносило ему.       – Том, что ты говоришь? – ноги почти не держут. Ей хочется верить, что все сказанное им – какая-то бестолковая шутка.       А сейчас он наносит эти шрамы застывшей напротив девчонке, в глазах которой окружили ветра и метели. С вершин скатились тяжёлые лавины её надежд, разбиваясь насмерть, как если бы и она сама была птицей. Тоже упала.       – Убирайся. Не видишь, у нас с малышкой на эту ночь большие планы?       Приторная усмешка с привкусом ядовитого виски, смешанного с водкой и ещё черт пойми чем.       Ветра стихли, поселяя внутри мертвый штиль и такие же мёртвые миры.       В глазах сгущается темнота тяжёлым, ранящим потоком, ноги подкашиваются, почти не держа хрупкое тело над землёй. Слезы бесконтрольно льются по щекам, падая горячими ручьями, но девушка этого не ощущает, словно её поместили в среду криоанабиоза. Вечного и беспросветного.       Губы силятся что-то сказать, как замирают, уловив горькую влагу.       Тупая боль расползается от треснувшего по швам сердца, одаривая убийственной тяжестью каждую клеточку тела.       Такой же, как и была в пьяных карих глазах напротив.