ПРОЛОГ

      — В следующий раз закажем пиццу, — сказал другой Макс, распаковывая новую пачку сигарет.       Они не знали, что мы собрались таким составом за этим столом в последний раз.       Внутри меня назревало что-то странное, несвойственное мне ранее. И оно собиралось навсегда уничтожить всё, что было до первого января 2023 года. Оно не было тёмным, светлым или ярким. Оно пахло водой и спокойствием, солнцем и песком, рассветом и хвойным лесом, новыми знакомствами, горизонтами, полётами и самим небом.       Дым сигарет другого Макса тут же донёсся до меня, стоило ему закурить и выдохнуть. Так меня мигом вернули в реальность, в которой я уже не хотела быть. Пачка сигарет была в кармане огромного фиолетового худи, но что-то мне подсказывало, что и от этого придётся вскоре отказаться. Почему? Не знала. Потому настигала лёгкая паника: ничего не получится, всё зря, не будет денег даже на сигареты, я потеряюсь для всех, и…       Проще ведь потеряться для всех, когда ничего не получается, а ещё проще — то, что дальше этого «и».       — В Кемерово нет нормальной пиццы, — наконец возразил ему Верг, тоже выпуская клубы дыма.       — Ну, коне-е-ечно, — протянула тут же Мирослава, не скрывая сарказма, — это же не Рим и Бразилия, это же — Кемерово! Откуда тут взяться пиццам? — никогда она не упускала шанса обесценить богатства Верга. Впрочем, и мы, и он сам — привыкли к подобному.       — Лучшая пицца — та, которую приготовил сам, — почти лениво ответила Дель, которая на самом деле была не в восторге от подколов Мирославы.       — О-о! — протянули почти все.       — Неля, а ты в тот раз, помнишь, крутые пироги привозила, — слова о домашней еде напомнили Мирославе о моём существовании, и она снова назвала меня Нелей, несмотря на всеобщую договорённость.       «Только они ещё будут меня так называть», — подумалось мне, или это была слишком громкая интуиция, которой я всегда доверяла.       — Ох, — выдохнула я. — Это было по работе, а не по любви, — ответила, а они все вдруг замолчали, мол, давай подробности. — Да-да, — продолжала я, понимая, что такого больше не повторится никогда. — Библиотекари тут всё умеют. Это был какой-то праздник про многонациональность… Четвёртое ноября, что ли. Надо было принять участие онлайн: приготовить что-то национальное, сфоткать и сопроводить рецептом. Бог его знает, почему я решила, что это будут осетинские пироги, — и самой было смешно, но в любой абсурд мне хотелось добавить абсурда ещё больше, чтобы переиграть и уничтожить.       — Когда ты успела побывать в Осетии? — почти серьёзно спросил другой Макс.       — Когда Макс с Женькой на контракте были, а мы тут чуть все не поседели окончательно, — ответила я, понимая, что, возможно, бессознательно так и было: мы ещё общалась и с Женькой, и с Максом, и, скорее всего, они что-то рассказывали, а я запомнила, а потом неосознанно решила, что во флешмоб отправятся осетинские пироги.       — Вот уедешь ты, и кто нас так вкусно будет кормить? — развиться подобным темам разговора — где и как время от времени работают Женя и Макс — Мирослава не давала, потому что знала, чем это могло закончиться.       — С голоду умрём, — усмехнулся Верг, но по-доброму: он больше всех хотел, чтобы я свалила отсюда и никогда их не вспоминала.       — Кроме тебя, — огрызнулась Мирослава.       — Скажи, честно, — вдруг обратился ко мне другой Макс: — Кто это? К кому ты едешь?       Мирослава едва заметно качнула головой, стоило взглянуть на неё: она ничего не говорила, не рассказывала.       Другой Макс почти догадался сам.       Они никогда не верят мне полностью, как и всем остальным, но мне не верят больше всех: потому что я никогда и не с кем не обсуждаю свои планы на будущее, а ещё говорю одно и делаю другое — ну, как тут можно доверять. Однако они все — прекрасные хранители моих тайн и секретов. Каждый по отдельности, разумеется.       Сколько мы знакомы? С каждым по-разному, но это — мои самые лучшие друзья, и мы друг друга полностью принимаем со всеми достоинствами и недостатками, с отлетевшей кукухой и полным здравомыслием.       И скажи я в тот день честно — они бы поругались. Нет, не так. От дома Верга, в котором мы собрались в тот день последний раз, — не осталось бы даже щепок. Выжженная земля.       — К себе она едет, себя найти, — ответил за меня Верг. — Здесь ей делать нечего, — добавил он.       И от подобных конфликтов Верг оберегал свой дом всеми силами.       — Вообще-то я ещё в ковидный год уехать хотела, но вы помните, что там было, — наконец ответила и я, чтобы придать правдоподобности этому всеобщему вранью, в которое мы позже уверуем все.       Так мы мгновенно перевели внимания с меня на воспоминания о ковидном двадцатом.       Чего там только ни было: самоизоляция, на которую в маленьком городе было всем плевать; наши подпольные встречи в барах; поездки с родителями по каким-то деревням, а потом — смерть и потеря всего, что действительно было моим.       И теперь я находилась в коме, из которой собиралась резко перейти к жизни, как в фильмах: встала и давай жить по полной, ничего больше не упуская, и наслаждаться каждым мгновением.       — Надо уезжать, надо пробовать всё, ты свободная: без детей и отношений — можешь всё! — внезапно восхищённо заговорил Кирилл, который молчал всё это время: — После того, что случилось с тобой, — надо! Надо жить! — столько энтузиазма у него не всегда бывало, но в тот день — казалось, что он вот-вот купит мне билет и сам отправит на самолёт.       — Ага… Тридцать три года на свалку… Ну, ладно — десять точно…, — считала я, жалея о том, что когда-то считала себя счастливой от того, что меня убивало и скрывало от меня настоящую жизнь.       Чтобы прийти к настоящей жизни, надо ощутить дыхание настоящей смерти.       Верг тут же возразил, что всё было не зря, заговорил про духовный рост и прочее, что и без того было понятно…       Просто он старше всех нас и всегда считает себя умнее остальных: мол, у него такой опыт, которым он делится с нами бесплатно, а мы не слушаем…       Только я слушала. Он говорил, что всё это к лучшему и уж я точно заслужила счастья и всяческого волшебства.       А ещё он однажды сказал, что мне нужно влюбиться и писать стихи про это самое волшебство. Сказал в тот самый момент, когда казалось, что всё потеряно и больше ничего и никогда не будет: ни песен, ни сцены, ни музыки.       Пока я прокручивала это в голове, они вспомнили наших общих знакомых, которые были нашими общими друзьями: Иру и Макса.       Их развод был чем-то таким же глобальным и разрушающим основы нашего мироздания, как мой переезд, — теперь уже ничего не будет как раньше, прошла эпоха, новые времена, а старые только вспоминать…       Верг, Кирилл, Дель, Мирослава, другой Макс — всегда добавляли драму и масштабировали обычные события до сумасшествия.       — Знаете, у нас с вами нет ни одной фотки, — прервала я их обсуждения, понимая, что нет фоток с Ирой и Максом, нет фоток с Женей и ещё много с кем…       — Давайте сфоткаемся! — тут же предложила Мирослава.       — Нет! Стоп! — громко возразила Дель, и все мы с недоумением взглянули на неё. — Она станет известной писательницей, поэтессой или вообще — петь опять начнёт… И зачем ей фотки с какими-то ноунеймами? Мы однажды приедем и сфоткаемся с ней как фанаты.       — Боже, я дружу с дебилами, — хохотала я, закрыв лицо руками.       — Ты с ума сошла? Это же денег будет стоить! Давай сейчас, пока бесплатно, — не отступала Мирослава.       — Так, все обняли Нелю и фоткаемся, — командовал Кирилл.       Мирослава сделала селфи и обещала потом всем разослать. Этого, конечно, не случилось. Если размышлять как все пятеро моих друзей: сама вселенная не хочет оставлять никаких свидетельств о том, что мы связаны, потому телефон Мирославы разбился об асфальт в тот же вечер, когда она возвращалась домой. Облачное хранилище и без того было переполнено видео и фотками всего того, что она видела и считала красивым.       В общем — никаких свидетельств о нашей дружбе нет, о ней знаем только мы.       И только мы теперь вспоминаем тот последний вечер, когда жизнь остановилась и давала нам попрощаться друг с другом, обещая, что когда-нибудь мы ещё увидимся, и обнимемся, и наконец-то сделаем ту самую фотографию.