ГЛАВА ПЕРВАЯ. САЛАИР

      — Думала когда-нибудь, что так будет?              Усталость могли выдать только глаза и неосознанные движения, но в тот вечер я была собранна как никогда: каблуки, яркая помада, волосы в лаке, и ни гроша за душой. Выглядело так, будто только этого и ждала, будто это предел моих желаний. Внутри же была уверенность, что всё это — только начало чего-то более глобального.              В зале уже собирались люди. Подруги писали в чате о том, что опаздывают и какими путями добираются до клуба.              Зеркало пестрило наклейками, и поймать отражение можно было только в промежутках, куда не налепили изображение «Сейлор Мун» или какую-нибудь стикер-цитату.              Отражение молчало. Лёгкий мандраж пробежал внутри — и я выдохнула: наконец-то дождалась.              — Я бы отдала всё, чтобы испытать хоть немного волнения, — вспомнился тут же недавний разговор с девчонками.              — Надо было проверить: есть ли у тебя сердце, — прокомментировала тогда мои слова одна из них, но этот комментарий утонул в дальнейшем разговоре, никто, кроме меня, его и не услышал.              «Бессердечная, холодная, никого не любит — такой они меня видят», — подумалось мне.              Волнение, которое я очень люблю испытывать, — исчезало, потому что я давно перестала чего-то бояться и волноваться о чём-либо. Никаких сверхожиданий от вечера.              Когда больше не планируешь своё будущее, не надеешься на него, а прошлое отпускаешь пеплом по ветру — наступает настоящая свобода. Существует только сейчас, этот момент и больше ничего.              Сколько всего должно было произойти, чтобы дойти до подобного? Через какую тьму нужно было тащить себя к этому зеркалу? Скольких оставить позади, а скольких равнодушно впустить в свою жизнь? В кого влюбиться и кого возненавидеть?              Ручку двери дёрнули и не дали вспомнить то, от чего я сбежала.              — А ещё пару лет назад в этот самый час мы лёжа сочиняли бы какой-нибудь стишок, — договорила я своему отражению.              Телефон оповестил об очередном сообщении в нашем девчачьем чате: Юля обещала прийти вовремя.              Мне пора было двигаться ближе к сцене, но воспоминания так и тащили меня обратно.              Дверь из туалета открылась, я вышла в коридор, погрузившись в полумрак. В соседнем зале с баром как всегда было шумно. В нашем зале — уже многие сидели на своих местах. Кто-то махал рукой, кто-то просто улыбался, кто-то здоровался со мной на весь зал.              На воспоминания накладывались фрагменты любимой книги о бале Сатаны, и невозможно было не улыбнуться этому: подобное всегда выводило меня к этой ассоциации.              Полумрак зала, сцена, пульт…              Проект, который я начала десять лет назад по приколу, лишь бы забыть отношения, где меня пытались использовать как подорожник и всего лишь приложить к больному месту, — обретал новые очертания, да ещё и вновь после несостоявшихся подобных отношений.              На самом деле мне слишком жаль людей, но эти отзывчивость и понимание они с радостью готовы использовать себе на благо, а потом выкинуть тебя, как засохший листик, который вытянул гной из их раны и больше не нужен.              И ничего не остаётся больше, как забыть, отпустить, переродиться, выстоять и начать с нуля.              После подобных людей ничего больше и не боишься, будто и в самом деле нет ни сердца, ни чувств, ни эмоций — всё выжжено и мертво. И только лёгкое волнение ещё способно напомнить о том, что жизнь продолжается прямо сейчас.              А пару лет назад ты была простым библиотекарем, которая пела по выходным каверы с друзьями и бухала как не в себя, лишь бы пережить этот кошар и не понимать происходящего. Только игнорирование реальности не могло уничтожить саму реальность, и она лезла в стихотворения.              Так было и в одну ночь, которую я слишком хорошо запомнила.              «Звери кричат. Сколько здесь ещё оставаться?» — такие стихи писались сами, а потом оставались мной не замеченными и забытыми, потому образы и строчки из них лезли в другие стихи, которые я считала более значимыми.              Начинающие поэты очень любят хвастаться тем, что им кто-то диктует строчки: «оно пришло, я записал». Профессионалы — всегда сомневаются в таких стихотворениях, прячут их ото всех и показывают лишь спустя время, а то и не показывают вовсе.              Я не была ни тем, ни другим. Писать стихотворения после нелюбимой работы, которую приходилось любить по расчёту, — становилось чем-то вроде психотерапии. Творчеством это трудно было назвать, но только так я спасала себя в маленьком городе от трясины болот, которые пытались поглотить с каждым днём всё сильнее.              Уснуть той ночью не получалось, и я встала выпить воды. Моя комната была напротив кухни. Никаких дверей, просто перейди коридор, не включая свет: каждый уголок дома знаком, и можно было пройти в темноте, зная, какая половица предательски скрипнет.              Пёс Тёма устало вздохнул и спрыгнул с кровати.              — Ты на улицу хочешь? — спросила я его шёпотом, но Тёма лениво прошёл к миске с едой, а я налила себе стакан из-под крана и пошла в комнату.              Окно из комнаты выходило на сад, а за садом — соседский заброшенный сад, а за ним — двухэтажный дом с вечно горящим окном, а под окном — дорога к дому культуры и… больше ничего. Все дороги были по кругу, все карьеры были по кругу, и лес, и кладбище.              — Заперта, и не выйти, — повторила я тогда почти вслух слова из стихотворения.              В тот момент почему-то вспомнилось, как мне рассказывали, что одна женщина назвала Салаир скопищем ведьм. Позже я узнала, что где-то за лесом есть место, которое назвали ведьминой пустошью. Впрочем, я так до него не дошла и не доехала, и понятия не имею — правда это или очередная выдумка.              В ту ночь я смотрела во тьму города через пелену органзы.              Мистика, легенды и сказки наполняли Салаир больше, чем люди. Люди придумывали легенды, дарили сказки, а позже — растворялись: сбегали или оставались — значения не имеет, но они больше не являлись авторами историй, которые позже передавались из уст в уста.              «Когда же это закончится?» — отголосок стихотворения ещё гулял в сознании и требовал выхода, потому и прозвучал этот вопрос без ответа отчётливо и громко внутри.              Возможно, в ту ночь я начала трезветь и что-то понимать. Какое-то время мне нравился город. Меня даже переполняла эта любовь: самый белый снег, самая холодная, чистая ключевая вода, самые тёмный и прекрасный лес, самые родные люди… Но я знала, что не останусь, потому что меня ждёт что-то большее, чем леса и замкнутое в них пространство.              Знала с самого начала, когда пыталась лет в пять сбежать из дома; когда строила бесконечные варианты побега; и даже когда мои побеги срывались — я всё равно знала, что сбегу.              Позже я возненавидела Салаир, как и многие. Мне не удавалось сбежать.              Сам город был, конечно, не виноват, но признавать собственное бессилие — куда труднее, чем обвинить во всём город.              А после ненависти пришло полное принятие, и тьма местных болот меня едва не забрала у всего мира и всех остальных миров.              Сон той ночью не шёл. Тьма манила. Захотелось выйти на улицу и покурить. Больше всего хотелось выйти на улицу, курить — всего лишь предлог.              Дверь, потом ещё одна дверь. Берёзы над домом шумели. Ветер мгновенно пробрал насквозь. Куртка, которую я накидывала для подобных прогулок, — не застёгивалась, потому пришлось в неё просто завернуться и шагнуть с трёх ступенек к калитке.              «Куда сбежать?» — пронеслось тогда в голове, но ветер тут же унёс эти мысли.              Ветра никогда там не утихали. Они бесконечно звали за собой, говорили о свободе, приносили запахи других городов, лесов и морей. Они встречались в городе ветров, чтобы помочь другим выбраться, рассказать об иных мирах, увести в другие измерения. Но многие застряли, а кто слышал ветра — знал, что однажды отправится вслед за ними. Навсегда.              Салаир — город ветра или гора семи ветров. Считалось, что название трактовалось именно так. Никто толком не знал: правда это или красивая легенда, сочинённая, чтобы хоть чем-то отличаться от миллионов таких же маленьких городов, рассыпанных бисером по карте. А как только из него стали пытаться сделать туристический городок — легенда стала хорошо заходить немногочисленным туристам. На самом деле, в силу профессии и любопытства, я как-то выясняла, что название имело тюркские корни, и больше было о реке, чем о ветре.              Как и у любого такого города, у него было легендарное прошлое, совсем никакого будущего и смутное настоящее. Всё казалось мёртвым, несмотря на попытки реставраций и строительства чего-то нового.              Работы не было, не было производства, не было перспектив. Было только одно желание — бежать, покинуть, не оставаться, спасти себя и не погибнуть вместе с этим городом.              Тени заволакивали всё вокруг; с каждым днём они становились темнее, а город превращался в кольцо, которое душило. Даже ветра ничего не могли поделать с застоявшимся воздухом, навсегда остановившимся временем, застывшим намертво пространством. Они только шептали или переходили на крик, и слышалось лишь одно слово: УБЕГАЙ.              И побег казался несбыточной мечтой, до которой я никогда не дойду, как бы ни старалась.              Таёжная тьма удерживала, будто знала, что уснёт, стоит мне только оказаться в том городе, который звал меня к себе уже много лет.              Его история была в учебниках, туда меня звали уехать те, кто смог сбежать; он сам врывался в мою жизнь в виде фильмов и музыки от тех людей, которые уже давно отдали ему свои души; он появлялся в ленте новостей с красивыми цитатами и обещал, что кошмары закончатся, как только мы встретимся. Санкт-Петербург. Вечный, свободный и несломленный.              Про Салаир в учебниках не было ничего, даже упоминаний. Только книги местных исследователей, о том, что ссылали в эти места то одних, то других, и они пытались выжить: искали что-то ценное и необычное, чтобы это могло их спасти от всех несчастий. Штерн, руда, золото, цинк, лес, реки…              Так и появляются маленькие города: люди оказываются там против воли или совершенно случайно и пытаются выжить. Они не хотят быть там, но не представляют, что может быть иначе, не находят в себе силы что-то изменить и понять, что их жизнь принадлежит только им, — и сдаются, выживают, вместо того, чтобы жить.              В ту ночь я ещё была одной из них, и сил у меня не было: они тратились не на то, что можно было бы назвать жизнью.              Пустой и холодный переулок, слякоть под ногами, ни единого фонаря и самое низкое, самое тёмное небо — такой была прогулка пред сном.              Странно было бы страдать ещё и бессонницей в таком городе.              В сны я сбегала от реальности, когда не было сюжетов, которые могли бы меня спасти. Впрочем, сюжеты подсознание выдавало в сотни раз страшнее, чем окружающая реальность. Выглядело это так, будто я не столько другим, сколько себе говорила: может быть и хуже, тебе ещё очень повезло.              Сны были куда интереснее.              Туманные и яркие, они подсказывали, какие именно перемены ждут; объясняли, что должно было пройти время, а потом — дежавю, и вспомнишь обо всём, что было обещано.              В ту ночь ничего обещано не было. Ветра сходили с ума, воздух пах снегом, но снег заставлял себя ждать весь октябрь. Вместо него были сводящие с ума ливни, серость и беспросветный мрак. Грязь разъезжалась под ногами, а я шла от одного перекрёстка к другому, курила, заглушала тишину города криками Летова, которые топили меня ещё больше.              — Прыг! Скок! — кричал он в наушниках.              — Сколько. Здесь. Ещё. Оставаться, — повторяла я, глядя в небо.              А теперь у меня объятий за вечер было больше, чем за всю жизнь: обнимал город, который ждал; обнимали люди, которые тебя любят просто так или хотя бы старательно делают вид, что ты им небезразлична. И никаких орущих ночами зверей, и прогулки ночью только из клубов, и не хочется покидать этот город.              — Мы же обсуждали: надо назвать их «леди и джентльмены», — напоминала мне Маша.              Ада и Лада — героини моего романа, моей любимой трилогии — подняли бы меня на смех, узнай, с кем я теперь дружу.              Я сама версии из 2015 года не поверила бы в то, что происходило теперь.              Впору было бы выпасть из реальности на пару минут в экзистенциальный ужас, искать ответ на вопрос: где же эта настоящая свобода? Она была тогда? Она есть сейчас? Её нет вообще? Но мне было некогда думать о подобном. Я вообще больше пыталась ни о чём не думать и доверять тому, что вело меня всю жизнь незримой рукой ко всему самому лучшему. И никакая тьма больше не могла подступиться ко мне и тем более окружить. Мне проиграли и смерть, и прочие ужасы — они перестали существовать, потому что никогда и не существовали. Они были придуманы тем городом, который не хотел меня отпускать.              «Потому что знания — есть печали, и отбиться можно от всякой стаи», — повторила я мысленно слова из своего стихотворения.              — Ну, вот этот очень похож на джентльмена, как же! — усмехнулась я, указывая Маше на одного из собравшихся.              — Зато красиво, — настаивала она.              А мне было абсолютно безразлично, кого и как называть. Главным было другое: дать второй шанс своему проекту, дать ему очередную возможность вытащить меня к чему-то большему, чем то, что я получила всего за год.              Мне нужна была свобода.              И потому, через пару минут, выпив стакан бесплатной воды, я произнесла заветное:              — Леди и джентльмены! Я рада приветствовать вас в легендарном баре, где начинается ваша история!              Ваша и моя.              Аплодисменты, крики, восторг. К этому очень быстро привыкаешь, это и есть единственная настоящая зависимость.              В тот вечер всё было по-настоящему, и ожидалось ещё больше таких вечеров.              А утром меня ждали сообщения от людей из прошлого, которые ещё почему-то цеплялись за меня и моё существование, будто не могли забыть и отпустить.              Интерес, который они проявляли к моей жизни, — казался ненастоящим или больше мне ненужным. И чем больше я это понимала, тем хуже ощущала себя: тьмы снаружи больше не было. Тьма забиралась вовнутрь и пыталась погасить пламя.              «Как всё прошло?» — писали они, из прошлого.              «Прошло, и слава Богу», — отвечала я, заставляя почувствовать себя хоть что-то.              Замкнутый круг безразличия. Холодное утро ноября. Кофе, сваренный в турке. Безвкусный бутерброд, потому что лень готовить для себя хоть что-то… Окно, выходящее на дорогу. Девятый этаж. Полчаса до выхода из дома. Пятница. И совсем другие люди в планах.              «Я устала? Или умерла четыре года назад?» — вопрос, который странно было бы произносить теперь, когда счастье разливало огонь внутри и не давало тьме подкрасться ближе.              — Вот к чему приводит вера в миражи, — напоминала я отражению в окне, боясь почувствовать настоящее. — Зато исполнила мечту, — повторила я в который раз за этот тёмный месяц.