ГЛАВА ТРЕТЬЯ. СЛОВА

«Не забудь продать свою душу», — гласила надпись на двери клуба в Питере. Смешнее теперь казалась только надпись на Юбилейном мосту в Омске: «Скоро любовь». Тогда я так сильно поверила в эти слова «Скоро любовь», примерно так же сильно, как в то, что кошка Клякса жива и чудеса существуют. А на деле — не было ни чудес, ни любви. Просто вселенная не знала, как меня вытащить из леса к настоящей жизни. И раз уж я люблю музыку, то почему бы не влюбиться и в того, кто делал эту музыку, которая меня вытащит в совершенно другой мир. Впрочем, знаки в Питере оказались куда живее и натуральнее, чем в Сибири: я становилась тем, чем не хотела становиться, о чём много лет назад говорила Максу, когда он звал меня в этот город. В Сибири Макс очень быстро собрал вокруг нас людей. Мы знакомились то с одними, то с другими... Он знакомил нас друг с другом, но немногие эти знакомства переросли позже в дружбу или хоть в какие-то взаимоотношения. В новых знакомствах я тонула, едва запоминала, кто все эти люди. Большинству было больше интересно познакомиться с радиоведущим, которого слышали каждый день, и оторвать от него кусок с названием «я общался с Максом» или «мы бухали с Максом», а ещё «мы играли с Максом в одной группе». Макс от этого кайфовал и не знал, что на этом всё и кончится. Если человек гордится только тем, что знаком с кем-то или с кем-то играл в одной группе, а собой не представляет ничего — ничего и не выйдет с таким человеком. Выныривала я из всего этого лишь тогда, когда оказывалась на учёбе в академии. Dura lex sed lex, «нелогично значит ненаучно» и слова однокурсника Рустама, которые круто поменяли моё отношение к учёбе: — Да не сдала ты эту логику – и ладно… Зачем тебе? Ты красивая – выйдешь замуж, пусть муж и обеспечивает. И, конечно, я знала, что на это ответить: — Ну, всё. Пошли в ЗАГС, обеспечивать меня будешь. А потом взяться за учёбу так, что, не очнись я вовремя, был бы самый красный диплом на свете. На улице со мной кто-то здоровался, напоминал, что мы встречались, когда его пригласил Макс. Мне звонили и хотели услышать Макса. Спрашивали: как дела у Макса, где с ним можно увидеться... А я понятия не имела. У меня были своя жизнь и свои цели, а группа и Макс — хобби, не более того. А ещё — мне совершенно не улыбалось становиться каким-то придаточным Макса. — Слушай, ты, звезда, — говорила я ему при очередной встрече, — я тебе не пресс-атташе, угомони своих фанатов. И в какой-то момент их реально не стало, потому что ругаться со мной на тот момент Макс не собирался. «Это всё — не навсегда», — мысленно понимала я, пока он радовался тому, как нам прёт: собрана целая музыкальная группа, все что-то умеют... Надо выступать! «Выступать и готовить запасной вариант. Когда-нибудь это кончится», — думала я уже в тот момент, когда ещё ничего даже не началось. И было у меня только одно – писательство. Такое простое. Такое скучное. К нему хотелось приходить лишь для того, чтобы сбегать от минут и часов одиночества. Навести порядок в мыслях. Записать выдуманную историю, которая никогда не случится. Найти пару десятков рифм к слову «кофе», завернуть сюжет в стихотворение… А началось-то всё просто. Чтобы заявить о себе как о поэте, нужно было написать о городе и отправить эти стихи в местную муниципальную газету, приправив это письмом с наивно-детскими интонациями и фразой, которую позже возьмут в заголовок: «Я не поэт, я только учусь». Когда я писала школьные сочинения, часто тормозила себя мыслями о том, что дети так не пишут, надо написать проще — иначе решат, что списала своё сочинение, а не сама всё придумала. Впрочем, это, конечно, было зря. Зато это позволило мне в дальнейшем писать от имени психопатов, наркоманов, сумасшедших шаманов, братков из 90-х и... Ещё массы других персонажей. Стихи не писались. Вообще. Я могла писать песни на музыку, и в моей голове всё звучало правильно, но стоило начать этот же текст читать как стихотворение — всё летело в тартарары. Внутри себя я понимала, что нужно как минимум любить город, о котором необходимо написать, но я его ненавидела. Раздолбанный асфальт, пыль, щебёнка, вечные ветра, гуляющие по улицам коровы, дребезжащие автобусы ПАЗики, направления то в горку, то под горку, закрытая шахта, алкаши, куча бабулек на скамейках… «...и он окружён лесом», — заключала я мысленно, пытаясь найти на том клочке земли хоть что-то хорошее. Лес. В лес я почти не ходила и только пыталась вернуться к воспоминаниям из детства, чтобы написать чёртовы стишки для газеты. Лес Салаира очень хорошо знал мой дед; знал все виды руд, которые хранила та земля; знал, как зайти в пещеру в Гавриловке и выйти где-то в пещере на Кедре. Как-то раз он взял меня с собой. Было дождливо. С нами шла бабушка. У деда был коричневый рюкзак. Мы собирали то красную смородину, то грибы... А может быть, что-то одно. В школе я тогда ещё не училась, потому этот осенний день был только наш. Под ногами хрустели ветки; корни огромных деревьев делали путь рельефным, опасно-скользким... У меня были зелёные резиновые сапоги, в которых мне разрешали прыгать в лужах. Дед показывал чьё-то гнездо. А потом мы пили чай из его огромного термоса и воду из его фляжки, где она всегда сохраняла прохладу. Нам было так хорошо втроём, что не хотелось возвращаться. Но ведра были полны грибов, и больше их некуда было складывать. Мы вышли через поляну к дороге, которая вела из Салаира в Гурьевск; я что-то рассказывала, как вдруг — ко мне подбежала чёрная кошка. Она увязалась за нами, терлась о мои ноги; а дед предупреждал, чтобы я не брала её на руки, так как она грязная и мы планировали зайти за парой пирожных, а с кошкой меня не впустят в магазин. Бабушка говорила, что это большая удача: кошка выбрала меня, шла за мной, и теперь непременно будет что-то хорошее. Дед молча курил свою самокрутку. Мы договаривались с бабушкой о том, как расскажем родителям о кошке, потому что непременно возьмём её с собой, как только перейдём дорогу. Мы уже придумали ей имя – Клялкса... Перед тем как перейти дорогу, я выпустила руку бабушки, погладила Кляксу, поглядела по сторонам, и одна из машин, на мой взгляд, была далеко, и я успевала перебежать дорогу и догнать взрослых... Кошка побежала за мной. За спиной что-то щёлкнуло, а меня толкнуло вперёд. В этот момент бабушка заметила, что я не держу её за руку и вообще только-только подбежала и оказалась рядом. Она едва охнула, что-то хотела сказать, но — мгновение растянулось в вечность. Знакомая «шестёрка» молочного цвета пронеслась позади. Всё что я увидела: свернувшаяся в клубок Клякса, летящая по дороге к обочине. — Клякса! — я готова была кинуться к ней, но бабушка схватилась за капюшон моей разноцветной куртки. — А вдруг она жива?! А вдруг?! Она же клубочком! Она же спит! — кричала я. Меня было слышно половине города. Все оборачивались. Охали и ахали. И плакать было нельзя, но так хотелось. Оставалось только кричать. — Деда! Ну, вдруг жива! Нельзя оставлять! Она спит! Дед молча оставил рюкзак и пошёл проверить; я не спускала с него глаз, тянула бабушку тоже подойти. — Это дядя Витя её сбил, — заключила я, когда дед мотнул головой, развеяв все мои надежды на чудо. — Какой дядя Витя? — спросила тут же бабушка. — Инкин дедушка, это его машина, — ворчала я, но ещё ничего не чувствовала: ни ненависти, ни злобы. Только сожаление, что Клякса не придёт домой вместе со мной и останется у дороги. Дома бабушка сделала картошку с грибами, а я расстроилась так, что к вечеру у меня поднялась температура, и меня поили чаем с малиной. К позднему вечеру за мной пришли родители, и мы с бабушкой рассказывали им про Кляксу. Меня увели домой и уложили спать, а утром снова отвели к бабушке и дедушке: в моей счастливой жизни не было никакого детского сада. Дед разрешал мне слушать пластинки при условии, что всё потом будет на своих местах, разрешал брать вещи из комода: туфли, косметику – на тех же условиях: всё потом будет на своих местах. Мы слушали Вертинского, комната была наполнена табачным дымом «Примы» и самокруток, я рассматривала фотографии в альбомах... Всё было такое красивое, старое и тянуло за собой в то время: на белые пароходы, к морю, красивым платьям, кружевным перчаткам… А потом с работы вернулась бабушка и позвала меня на кухню, обещая, что я сейчас удивлюсь. — Клякса-то действительно спала, дед не понял просто, — говорила она, вытаскивая из-за ворота куртки чёрную кошку. — Иду с работы, а она ко мне бежит, узнала, — продолжала бабушка. Что-то с этой Кляксой было не то: она была меньше, не было опалины около усов, и что-то ещё... Как-то она сильно изменилась, пока спала, но хотелось верить, что это та самая Клякса. И им хотелось, чтоб я верила. Цепляясь за эти воспоминания, я пыталась писать стихотворение. Выходило про кошку, про бабушку, а про город — ничего не получалось. «Окружён лесом», — мысленно повторяла я, а потом сдалась. Не можешь сам — возьми костыли и иди; потом когда-нибудь бросишь. И я взяла томик из собраний сочинений Пушкина. Всё было как с песнями: вчитайся, вслушайся, улови ритм — пиши. Играть словами было просто. Подбирать и знать, какое из этих слов и как именно ударит взрослого своей наивностью, — ещё проще. Три стихотворения были написаны. Письмо было придумано ещё быстрее. В тот же вечер я пошла на почту, чтобы отправить письмо в соседний город — это ещё больше прибавляло мне наивности в глазах главного редактора и всех-всех-всех. К осени, перед тем как пойти в десятый класс, я узнала, что стихи опубликовали. Победа. И начало большого пути. А город всё так же был мерзок, отвратителен, нелюбим, и лес сжирал его всё больше. Со временем, когда не осталось ни бабушки, ни деда, я научилась ходить в лес одна и мечтала, чтобы он поглотил город окончательно — чтобы забрал себе всё то, что у него когда-то отняли. — У тебя все стихи о том, что ты хочешь сбежать, — заключил как-то Макс, когда звонил мне из Питера. — Где ты это видишь? — спорила я. — Там стихи о том, что меня надо отсюда увезти и сама я не выберусь. — Брось всё и уезжай... Уезжай сюда, — говорил он в трубку. — Что там у вас делать? Здесь у меня лес, мама, папа, брат, и всё по-настоящему, а там? Притворяться, врать, превращаться в какую-нибудь сволочь. Ни себя не слышать, ни других.... — Лес?! — не верил он тому, что услышал. — Менять одно болото на другое — я не хочу, — поясняла я. — Это мне тоже надоест, и я буду ненавидеть, сбегать и менять: мне не найти то, чего я хочу, потому что я не знаю, чего именно я хочу. — Просто приедь сюда, — а он не хотел слушать, не хотел понимать. Главным было, чтобы я приехала, а там — мы бы как-нибудь обманывали бы Ирку или что-то в этом роде. Но прошло ещё некоторое время, и у них родился сын, а я так и не приехала. Только Макс настойчиво продолжал мне звонить поздними ночами лишь по одному поводу. — Вот ты... Ты... Читаешь там свои кодексы, — говорил он пьяный в трубку. — Почему у вас там есть статьи за убийство, а за разбитое сердце — нет? Чё это убийство?! Убил, и ладно! Нет человека — нет проблем от человека! А вот эта хуйня... Сука! Да лучше бы ты меня убила! Мне не было его жаль; я вообще ничего не чувствовала; мне даже и смешно-то не было. Мне было никак. И известно мне было только одно: утром он захочет забыть этот разговор, потому и звонил мне только пьяным по этому вопросу. — Ох, придурок... У тебя жена и сын, чё тебе не живётся? — наконец сказала я то, что обычно говорят в таких случаях. — Ну, мы же могли помириться! Могли? Могли! — не сдавался Макс. — Почему ты отдала меня ей? И можно было захохотать; обычно Макс шутить не очень-то и умел. Можно было сравнить его с безвольной коровой, которую могли вот так же запросто увести. Только и тут я понимала, что так сделал бы обиженный человек, а я была только рада тому, что ничего не вышло и Ирка оказалась рядом, стоило нам с ним поругаться в очередной раз. — Ну, она тогда и бабушку потеряла, и работу найти не могла — я сделала подарок; мы, подружки, бережём друг друга, знаешь, — и я была обижена на обоих и не собиралась прощать: я вообще никогда не упускала момента ударить этих двоих Словом. — Какая же ты тварь, — заключил он. — А самое ужасное, что мы теперь ещё и друзья, — добавил Макс. — И я тебя слушаю, а могла бы послать к чёрту. Здорово, правда? Ты можешь нажираться, звонить мне и плакать, — продолжала я. — Мы просто в разных городах, — выдохнул он. — А то что? Убил бы меня? Не достанься же никому? — и это было ещё смешнее. — Ой, Нелька, как же ты однажды пожалеешь... — Что раньше тебя Ирке не отдала? — Что вот так с людьми поступаешь... Как же пожалеешь... А, бог тебе судья. — Ого! Помолись за меня там, давай, — трубку надо было вешать, а мне хотелось выбесить его ещё больше, чтобы он не просто бурчал там пьяный, а запомнил этот разговор и не смог никогда забыть. — Знаешь же, что я назло тебе всё это с ней тогда... И сейчас всё на твоём молчании держится... Ну, неужели ты не чувствуешь ничего больше?! — я поняла, что он орёт на улице, а не дома и Ирки рядом нет. Прошлась по комнате, понимая, что он прав: ничего не чувствую, вообще ничего. И чувствовала ли? Просто прикольно было встречаться с каким-то Максом, который недавно приехал в город. Всё лучшее — моё! Меня с детства избаловали: игрушки быстро надоедали, потому покупались новые, и было их много, а потом они все надоели — и все были оставлены в песочнице однажды вечером. Мне даже ничего за это не было, просто накупили других: приставки, плееры, диски, книги, косметика, крутые шмотки — по мере возрастания потребностей. Ничего не чувствовала. И вместе с тем почему-то было желание уничтожить обоих — вот этих я точно забыла оставить в песочнице и зачем-то посадила в шкаф из кладовки; и только так можно было их мучить – оставаться другом. Самым лучшим другом. А лучший друг всегда и обо всём помнит. — А должна?! — продолжала я разговор. — Мы с тобой поругались; Ира спросила: будем ли мы мириться? Я сказала, что не будем. Она пришла к тебе, а ты и рад. Я ничего не пропустила?! — внушить чувство вины и продолжить мучить. — Ненавижу тебя, блять! — Макс не выдержал и повесил трубку. Хотелось засмеяться, но вместо этого — я закурила и вышла на улицу. Было так темно: ни звёзд, ни луны, и тьма эта нравилась всё больше. В какой-то момент вспомнились Клякса и бабушкин подлог. А потом вспомнились и слова Мирославы, сказанные накануне: в Новокузнецке некий Макс ищет группу или солистку. Приехал из Магнитогорска, никого не знает, видели в клубе пару раз, контакты взять у... — Мы заменим одного Макса другим, — заключила я, когда мы встретились в доме Верга в очередной раз. Главное тогда было — не забыть продать душу.