ГЛАВА ПЯТАЯ. МИРОСЛАВА

Нулевой вектор коллинеарен любому вектору — по этому принципу я собирала вокруг себя тех, кто застрял, не мог сдвинуться с мёртвой точки, но очень этого хотел. Мы вдохновляли друг друга на новые подвиги и в творчестве, и в жизни. Мы оказывались вовремя рядом друг с другом. И тогда у меня не было никаких холодных прагматичных расчётов — многое делалось по приколу. Теперь — всё делалось вопреки и по расчёту. Страдали не те, кто должен был бы страдать. Страдали те, кто вообще ни в чём не виноват; те, кто поверил, но я уже ничего не чувствовала. Вернее — больше не позволяла появиться никаким чувствам. Отключить. Играть. Не верить. Всё проходит, и это пройдёт. Сколько раз уже убеждалась. Никто никому ничего не должен. На самом деле — каждый из нас одинок и никому не нужен. Ошибки прошлого переходили в ошибки будущего: нельзя никому не верить и никому не доверять, но иначе у меня просто не получалось. Многими я окружала себя от скуки, но в какой-то момент для других — мы стали будто единое целое. — Вот теперь: стоп, — сказала я своему отражению, понимая, что так уже было. Было: я исчезала не на день и не на два, а на год и на четыре года. Не отвечала на звонки и сообщения, не приходила на общие тусовки. Была где угодно, но не с ними. А потом — внезапно появлялась, как ни в чём не бывало, и забирала обратно всё то, что было моим. — Я всё думаю, — говорила Мирослава в телефоне, — вдруг однажды наступит такой день, когда ты позвонишь и скажешь: я у твоей двери, открывай уже… А он не наступает… И уже никогда не наступит. — Ох, как грустно, — усмехнулась я, едва припоминая, чтобы такое вообще когда-либо случалось, но ей хотелось это представить именно так. И ничто её уже не могло остановить. — Или бы Верг снова позвал нас всех к себе… — продолжала она впадать в отчаяние. — Взяла бы и приехала сама, — который раз я предлагала ей, но уже знала, что последует очередная вереница отговорок разного рода. — А потом я долго буду выплачивать кредит за эту поездку, — начала она. — Это будет потом, а ещё «потом» может никогда не настать, — устало отвечала я и знала, что для неё — это всего лишь слова. К счастью для себя, Мирослава никогда не смотрела смерти прямо в глаза, не ощущала её цепких рук на своих плечах, а потому не знает — как ценны каждый момент, каждое мгновение жизни и как важно именно «сейчас», а не «потом». — Как мы познакомились? — внезапно спросила она, очевидно, потеряв всякую надежду на то, что меня можно образумить. — Ты же сама говорила, что по пьяни, — буркнула я, прекрасно помня этот день. Хотелось знать: помнит ли она? Что я значу для неё? Какие слова она запомнила из того диалога? Какую атмосферу? — Ты никогда не пьянеешь, так что давай, вспоминай, — почти рычала она. Но вспоминать особо было нечего. — А ты что помнишь? — наконец спросила я. Она на мгновение задумалась, замолчала, а потом выдала: — Мне было плохо, а потом появилась ты, и… — Стало ещё хуже? — не удержалась я. — Нет, — засмеялась она. — Мы с тобой поорали друг на друга, и мне стало хорошо. Ты меня так выбесила: я даже готова была тебя ударить, но я знала, как буду об этом жалеть… Не потому что ты вечно в окружении крутых мужиков. А потому… Потому что я давно хотела с тобой познакомиться. Хотелось знать: какая ты на самом деле, без всех этих своих друзей, где-то вне бара… В тебе чувствуется такая сила, которая уводит за собой и не спрашивает. К тебе страшно подойти и заговорить, но кажется, что это… — Остановись, я не выйду за тебя, — пора было прерывать всё это, пока она не довела меня до слёз своими речами. Отшутиться. Сменить тему разговора. И помнить всегда: как мы познакомились. Тогда я ещё подходила первой к заинтересовавшим меня людям. Причина могла быть любой: интересное лицо, интересный разговор, что-то странное в одежде, что-то необычное вообще. Обычное — меня привлекало редко. Мирослава красила волосы в чёрный, как и я; ярко красилась; всегда ходила в каком-то длинном чёрном плаще; наращивала себе необычайно длинные ногти, выкрашенные в чёрный; и вообще могла бы быть символом 2007 года, но она, как и я, не причисляла себя ни к каким субкультурам. А ещё нас постоянно сравнивали из-за голоса, и кто-то даже говорил, что нам надо спеть вместе. Да; я никогда не пьянела до такой степени, чтобы что-то забыть, не стоять на ногах или нести полнейшую чушь. Пьяной в дрова была Мирослава, я оставалась трезвой до конца вечера, потому что у нас было выступление. Она была одна. Раньше я встречала её в барах и клубах других городов: где-то в Омске или в Новосибирске. Обычно Мирослава была окружена парнями из своей группы, но вот — она почему-то оказалась в Новокузнецке, а мы как раз выступали в очередной раз в клубе Сашки не со своими песнями. На перекуре я вышла на улицу и подошла к этой одиночке, которая всем своим видом пыталась показать, что ни с кем не хочет говорить, но на самом деле — ей надо было слишком многое рассказать. — Ты ушла в сольную карьеру, или тебя все бросили? — я подошла со спины и тут же положила ей руку на плечо, как будто мы сто лет знакомы. Она вздрогнула. Рука с сигаретой зависла в воздухе. Небо крошило на нас мокрым снегом — волосы от влажности распушились у обеих; тушь под глазами — потому что некогда было всё поправить, а ей — незачем. — Неля? — спросила она. Хотелось немного позлиться, но что толку, если ненастоящее имя мне шло больше, чем настоящее, и так проще было запомнить: «Неля» — не такое звучащее и пугающее. — Да, — выдохнула я, распаковывая пачку сигарет. — А ты Мирослава. Прекрасно, у нас нет амнезии, — продолжала я. Она улыбнулась, затянулась и передала свою зажигалку. Хотелось возразить, что у меня есть своя, но так — дружбу не завести. — А я выгляжу как брошенная? — начала она, когда я закурила. — В Новокузнецк так просто не приезжают, — заключила я, взглянув на неё ещё раз: брошенная и потерянная. — Просто Кире нужны деньги и стабильность, он поехал зарабатывать, а группа распалась, — проговорила она куда-то в пространство, выдохнула и… через мгновение она уже рыдала, уткнувшись мне в плечо. — Очень… рада… такому доверию, но вот тут я ничем не помогу, — отстранила я её от себя, и мы могли бы больше никогда не общаться, но — Мирослава была в дрова и едва стояла на ногах. А я мгновенно вспомнила последние сплетни, долетевшие и до нас. Группа, в которой Мирослава была солисткой, — была мощная: пели они не только кавера, но и что-то своё, и это своё — мне у них нравилось куда больше. Однако парни все были взрослыми, и разговор о том, что басист Кира, на котором держалось и всё остальное, — ищет работу на Севере, долетал до нас ни раз. Мирослава была младше их на целую вечность. Взяли её в группу только потому, что предыдущая солистка ушла в декрет и не вернулась. А выступать хотелось. Мирославе было восемнадцать, когда её забрали к себе все эти крутые мужики, у которых семьи и которые выступали в барах по приколу. И, конечно, она влюбилась в Киру, и он об этом знал, но она его просто не интересовала. Он был свободен, со своими целями и планами, в которых Мирославы не было. — Ты не понимаешь, Неля! Я всё для него делала! И теперь он со мной вот так: плевать на всё! Он уехал и бросил! А я что теперь должна делать?! — она кричала, требовала понимания, требовала разговора, а я… «А я что делать должна?» — такой же вопрос я задавала себе, потому что я была не той подругой, с которой можно было набухаться, нареветься и что-то там ещё. — Эм… Ну, дальше жить? Или что? — говорила я. — Ну, в смысле… Что изменилось-то из-за этого? Ты жива, здорова. Уехал и уехал… К тому же я столкнулась с тем же самым и спокойно пережила потерю Макса. Слава смотрела на меня стеклянными глазами, как на полную идиотку: обычно же не такое говорят, когда кто-то кого-то обвиняет в том, что он бросил и уехал. — Ты не понимаешь! — повысила она на меня голос. Чего делать не рекомендуется никогда и никому. Особенно, когда у меня за спиной мои друзья или знакомые. Меня знали все, кто был в стороне, в курилке. Шоу начинается. — Это, блять, ты нихуя не понимаешь! Чё ты набухалась?! Ждёшь, что ему расскажут: как тебе тут плохо без него?! А он возьмёт и вернётся?! Он не вернётся! А ты испортишь себе жизнь! Чё ты вылупилась на меня?! К последним моим словам из бара вышла Ира и, конечно, незамедлительно оказалась около меня, готовая разорвать Мирославу в клочья — только скажи. — Ты чё тут тявкаешь на меня?! — Слава откинула окурок в сторону и действительно — готова была наброситься, но между нами (неожиданно даже для меня) возникла Ира, и Слава уставилась на неё, а потом взглянула на меня: — Это чё ещё за хомяк?! — обратилась она ко мне, отшатываясь в сторону и едва держа равновесие. Обстановка накалялась. — Ира, уйди, — процедила я сквозь зубы, стараясь не заржать во весь голос. И Иру можно было бы просто отодвинуть в сторону, если бы она не была беременной и действительно не прибавила бы в весе так, что даже Мирослава не узнала её сразу. — Что тут происходит?! — наконец заговора и Ира. — Да что вы все пристали ко мне вообще?.. — Слава оперлась спиной о стену бара, и казалось, что эти слова услышала только я. — Иди, надень пуховик, мне помощь не нужна, — и Иру надо было выпроваживать и говорить со Славой. — А по-моему, вы собирались драться, — обернулась ко мне Ира. — Да я в жизни никого и никогда не била… — продолжала еле слышно говорить Слава. Нужно было идти к ней, но прежде: — Возьми мне у Сашки вискаря, пусть запишет на мой счёт, — сказала я, и Ира исчезла, недовольно фыркнув и смерив Мирославу испепеляющим взглядом. Позже я пойму, почему она так себя вела, а тогда — мне это было безразлично: Ира делала всё, что угодно, лишь бы оставаться моей лучшей подругой. Много лет спустя, мне по телефону в пять секунд всё объяснит мама: Ира всю жизнь боялась, что я отберу обратно то, что так легко и не задумываясь отдала и просто продолжала жить, как ни в чём не бывало. Мы заново закурили с Мирославой. Снег не переставал крошить. Закурили молча. Несколько раз почти синхронно выдохнули. Не знали, о чём заговорить и как, чтобы снова не орать друг на друга. Ира принесла мне вискарь и тут же исчезла, ничего не сказав, давая понять, что обиделась на меня: она ведь встала между нами, пытаясь меня якобы защитить, но на самом деле — подставить. Если бы Мирослава не напилась и алкоголь не замедлил бы так её движения — она бы толкнула Иру, а та — мгновенно устроила бы истерику. — Хочешь? — протянула я ей стакан. Она молча его забрала, но сделала лишь глоток и вернула обратно. — Одной лучше, — выдала она. — «Хочу — халву ем, хочу — пряники»? — спросила я, всё ещё пытаясь вывести её хотя бы на улыбку. — И не надо думать о том, что о тебе думает человек. И думает ли вообще? И что ты для него значишь? — продолжала она. На тот момент у меня было только пара разорванных ничего не значащих для меня отношений и навсегда отдалившаяся от меня рок-звезда. Мне всегда было лучше одной, и я ни о ком не думала, кроме мамы, папы, брата. Но, как оказалось: я просто ни с кем об этом не говорила до знакомства с Мирославой, да и даже не думала. — Боль проходит, — я снова протянула ей стакан. — Но сейчас-то больно, — буркнула она, стряхивая пепел. — Хотя откуда тебе знать… У тебя вон, — кивнула она куда-то в сторону. — Макс раньше встречался со мной, — ответила я и как-то внезапно почувствовала спазм в горле, который тут же поспешила запить вискарём. — Да все об этом знают, ты не можешь не знать, — добавила я и впервые за всё время почувствовала себя глупой. — Да ладно?! И… как?! Ну, типа… Вы же подруги, а она… И он… — у Славы это не укладывалось в голове; казалось, что она даже протрезвела на мгновение. А я даже не была удивлена, что она не в курсе: наши группы редко пересекались на площадках, а Макс и Ира часто приезжали в гости, чтобы поиграть… то ли на моих нервах, то ли в группе, которая дышала на ладан до прихода другого Макса. — Ну… — а я не знала, с чего начать. — Вот козёл какой… И ты же с ним общаешься?! — не унималась Мирослава. — Его мама, — начала я, глядя куда-то вдаль, — хотела, чтобы мы скорее поженились и зачем-то взяли детей из детдома… — А ты чё? — тут же перебила Мирослава. — Ну, она знала, что я рожать никого не собираюсь никогда, поэтому предложила, — поясняла я. — А потом выяснилось, что его от армии так отмазать хотели: типа двое детей, нельзя его забирать. Но это потом… — Так он же вроде служил? Я же помню второе августа… — Мирослава реально трезвела на глазах, а мне вдруг захотелось так нажраться, чтобы не вспоминать всё, что было. Мне некому было рассказать, потому что это были всё те же люди, которые всё это видели, которым всё было известно. — Это назло своим родителям пошёл, — рассказывала я, запивая очередной спазм. — Мы никак не могли познакомить своих родителей, — продолжала я. — У меня то сессия, то какие-то курсы, и вот — наконец мы выбрали день. Всё должно было состояться, но мой младший брат: выходит на улицу, решает, что медную проволоку можно разрубить топором, топор отскакивает от проволоки и отрубает ему пальцы. — Жесть! — вскрикнула Мирослава и отобрала у меня стакан, где уже оставалось несколько капель на дне. Я снова закурила. Выдохнула. Да, это был тяжёлый день, тяжёлая неделя, тяжёлый месяц, но так мы нашли родственника-нейрохирурга, который спасёт нас ещё не раз. Брат отлежался в больнице почти месяц, ему сделали операцию, он много пропустил по учёбе и так и не стал навёрстывать. Так в одно мгновение меняются сразу несколько жизней. — Короче говоря, мой брат спас меня от идиота, сам того не зная, — заключила я, рассчитывая, что закончу на этом свой рассказ, но я не рассказала самого главного. — И как этот идиот оказался с Иркой? — и Мирослава об этом мгновенно спросила. — А, это, — усмехнулась я, понимая, что глупее ничего и не придумать — жизнь куда интереснее закручивает и сливает сюжеты. — Я забыла, что он должен приехать, потому что поехала на «скорой» со всеми. Брат ведь мелкий, всего-то пятый класс. Макс мне звонит, я пытаюсь объяснить, а он не хочет ничего слушать и говорит, что я просто не хочу свадьбы и всего такого. А до меня, и правда, не доходило, что всё серьёзно и будет какая-то семья… Я его тут же заткнула, послала ко всем чертям. После всего этого позвонила Ире, рассказала всё… А она только спросила: уверена ли я, что у нас с ним всё закончилось? А я на горячке, конечно, наговорила всякое. Пока я была занята семейными проблемами — они начали встречаться. А потом я уехала дальше учиться, и она успела съехать с квартиры, которую мы снимали вместе… — Да это же пиздец! — громко заключила Мирослава. — Ты как с ними общаешься вообще после всего этого?! Неля, ты… ты… Ты нормальная вообще?! — Зато она принесёт мне вискаря и встанет между нами, если мы решим подраться, — отшучивалась я. — Господи, я думала: у меня пиздец, но тут… — она снова закурила. Снег перестал идти. Слава будто забыла о своих проблемах, но стоило нам вернуться в бар — мы обе напились так, что уехали на такси в мою съёмную на сутки квартиру и проболтали всю ночь, рассказывая друг другу о жизни. Сейчас Мирослава даже не помнит, что Ирка встала между нами. Она запомнила только то, что ей стало хорошо после моего рассказа. Драма потому и самый высший вид искусств — людям всегда хорошо, когда кому-то ещё хуже. Теперь мы смотрели друг на друга через экраны телефонов. — Все гештальты закрыты, что дальше? — спрашивала она у меня. — Не знаю, — отвечала я, глядя в окно, поверх экрана. — В одно время кажется, что всё это зря; в другое — что только начало, а иногда — просто всё равно… — Тебе надо отдохнуть, — заключила она. Оставалось только улыбнуться этой фразе — за последнее время она произносила её не первая и явно не последняя. — Кажется, что я снова повторяю один круг, потому что этот круг остался непонятым, — продолжала я. — Не бросай тех, кого нашла, — начала вдруг серьезно Мирослава. — И тех, кто тебя нашёл, — продолжала она. — Они — не мы. Это к нам ты всегда можешь вернуться. Представь, что всё, что было тогда, — сдохло на том самом перекрёстке. Мы — черновик, а теперь — чистовик, и ты знаешь, что делать и как всё работает… — Мне это всё известно, Слав, — перебила я её. — Но у меня порой так мало сил, что… — Отдохни, — перебила в этот раз она. — А потом ты сделаешь то, о чём и не думала, знаю я тебя. Знаю, ведьма у нас ты, но я тоже хочу попредсказывать: этот год у тебя будет триумфальным! Я так чувствую!.. Она это так себе представляла, и ничто не могло её остановить.