ГЛАВА ШЕСТАЯ. ЖЕНЯ

В первые дни переезда, когда я оказывалась в гостях у малознакомых людей, — меня удивлял и пугал бардах в их жилищах. Если я жила одна — это были съёмные убежища на пару месяцев, если с кем-то — мы поддерживали порядок, как могли… Но жила я неизменно в Сибири, где время идёт медленно, у тебя есть возможность созерцать, смотреть фильмы, слушать музыку, бесцельно ходить по городу, в лес, а ещё тратить деньги на всякую ерунду. Жизнь складывалась так, что через два года после побега Макса и Иры в Питер — мы стали жить вместе с Женькой. — Мы друг друга не любим, а значит, и не разлюбим, — часто шутила я. И в этой шутке была чистая правда, но только с моей стороны. Когда я приезжала в Кемерово — он чаще остальных встречал меня, и мы уходили на его съёмную квартиру, которая была прямо около вокзала. Там же мы репетировали, там же оставляли все свои вещи. Спустя некоторое время у меня стало всё меньше возможностей выбираться в город из Салаира: работа забирала всё время, я ненавидела эту работу, но другой тогда просто не было. В маленьком городе старики захватывают всё и сидят на своих местах до самой смерти, потому адекватные из молодёжи сваливают из таких городов, а вот я ещё на что-то надеялась. Так Женя решил, что, если он переедет — у нас будет больше возможностей репетировать, особенно если мы снимем частный дом или квартиру где-нибудь на отшибе, желательно без соседей. Так и вышло: он снял квартиру недалеко от моей работы, и часто мы тусовались там, а потом, чтобы не преодолевать тринадцать километров трассы Гурьевск – Салаир на раздолбанном и набитом ПАЗике каждое утро, мы договорились, что я буду жить у него. Так было дешевле обоим, и мы действительно тратили оставшиеся деньги на чепуху: вечеринки, алкоголь, алкоголь, что-то для гитар, какой-то микрофон, шмотки, косметику, кучу канцелярии. В выходные мы выезжали в Кемерово или Новокузнецк играть и петь, а потом возвращались обратно. И эти два города — Гурьевск и Салаир — забирали нас у всех остальных всё больше и больше. Вдруг становилось лень делать что-то новое. Вдруг я стала писать романы и забрасывала музыку всё дальше и дальше. В какой-то момент новая глава становилась важнее новой песни. Ведение писательского паблика — становилось важнее концертов. Мозг к тому времени уже всё просчитал и понял, что спасёт меня только писательство. А Женя не возражал и даже убедил всех остальных поддерживать моё новое увлечение. И они поддерживали, поддакивая ему, а мне казалось, что жизнь в принципе удалась. Вот только к 2018 году что-то во мне переключилось, и я стала понимать, что нахожусь не с теми людьми, но и других вокруг не было. Был только хаос, а хотелось порядка и покоя. Но прежде всего, нужно было пережить настоящий шторм. И наш богатый друг Верг организовал однажды всем нам выезд в Рим. Каким-то образом Женя был к этому причастен, так как они часто общались и прокручивали нечто, во что я даже не хотела вникать, чтобы не волноваться. Половина из случившегося с этой поездкой — было незаконно, но мы были слишком молоды, чтобы чего-то бояться, и вообще: — У нас Нелька юрист, это они нас будут бояться, — парировала Мирослава. И Нелька-юрист понимала, что ей куда комфортнее находиться в компании Мирославы и Верга и совсем плохо и не по себе в компании Жени, Иры и Макса. — Рим наш! — Макс был старше меня лет на восемь, но мне казалось, что ему до сих пор семнадцать: с разбега падал в шумные волны моря. Мы тащились на пляж пешком — все трое хотели посмотреть на достопримечательности: строения, памятники архитектуры и прочую белиберду для туристов. Они хотели посмотреть на всё это спокойно, дикарями, без всяких гидов и толпы себе подобных; но, смело можно было сказать, что не вышло — туристов было не меньше, чем каждое лето на Невском проспекте. Всем было плевать друг на друга: каждый делал фотки для того, чтобы залить их в «Инстаграм», «Твиттер», «Вконтакте», «Одноклассники» (кто и где больше тусит), дабы позлить своих… Друзей? Врагов? Коллег? Да всех, кто только увидит эти фотки; в первую очередь тех, кто не мог себе такого позволить. Ирка бежала следом за Максом, что-то радостно пищала. Женя остался со мной на берегу. И я подумала, что не будь меня, — он побежал бы так же, как они: лето, море, долгожданный отпуск. Он оставался, потому что Верг едва ли ни с криками уговорил меня поехать. Мне хотелось закрыться. Уехать к родителям и никого не видеть. Никому не отвечать. Исчезнуть. К тому же я не привыкла получать такие подарки: всё оплачено, всё включено, сделан даже загранпаспорт без моего участия — при огромных деньгах возможно и не такое. И вот когда меня всё же привезли в Рим — что я выкину? Как поступлю? Что буду делать? Никто не знал, потому что я молчала который день. — Иди, купайся, я же не умею плавать, ты знаешь; и вообще — хочу посидеть и отдохнуть от всего этого, — я не отрывала взгляда от бирюзовых волн, говоря Женьке это, зная, что он не сорвётся тут же с места, а из жалости будет некоторое время уговаривать пойти с ним. Так и получилось: уговаривал, отказалась, ушёл. Зачем мы снова потратили время на эту жалость? Можно было бы насладиться тишиной, но туристические пляжи всегда полны людей, потому пришлось абстрагироваться от них, включив музыку. Впрочем, музыкой это было сложно назвать. В России всегда так: либо музыка хорошая, а текст — ужасен, либо отличный текст, а музыка — говно. Совместить всё и сразу не удается никому веками. Ни в одной песне. В наушниках орал Летов. Пляж. Италия. Один из самых вечных городов мира. А я сидела посреди всего этого и слушаешь давно умершего Летова. Прекрасно и ужасно одновременно, как Мэрилин Мэнсон. И вот я уже хотела включить его самый лучший на мой взгляд — пятый студийный альбом, как вдруг… Мне вдруг загородили солнце; понимая, что около меня возникла человеческая тушка, — я подняла глаза, вытащила один наушник. Какая-то женщина в огромной шляпе-грибке, с обгоревшим на солнце лицом, спросила: говорю ли я по-русски? — Sorry. I don’t know, — ответила ей, едва вспомнив хоть что-то из школьной программы. — Ни одного, сука, русского! Куда все делись?! — ругалась она, думая, что я не понимаю; отошла. А я всё же включила Мерлина Мэнсона. Свой любимый альбом. И вспоминала, как в Новосибирске отменили его концерт, на который мы так собиралась… смогу ли я когда-нибудь побыть на его концерте? Но до меня дотронулась рука в песке — это Ира; пришлось повторить всё, как с той тёткой: посмотреть, вытащить наушник. — Пойдём, говорю, фотаться, чего ты тут сидишь?! — Ира готова была тащить меня: тянула за руку, не дожидаясь согласия. Песок с её руки каким-то образом оказался у меня во рту, скрипел на зубах. «Мне вас жаль. Вы — мои друзья», — подумалось мне. — Нелька, пошли, давай, — Женька тоже оказался рядом и вытянул меня с берега. «Мне вас жаль, но я не хочу здесь больше находиться», — повторилась мысль в голове. Песок скрипел на зубах вместе с этой ненужной мне жалостью, которая убивала моё настоящее Я. Моё Я не хотело быть в Риме, не хотело быть с ними, не хотело фотографироваться; Я хотело одиночества, замкнутости, жить в своей мясной избушке, в своей одиночной камере, где вечная весна, лес, клубничное поле и запах грибов. — Ну, хотя бы сделай вид, что тебе весело и ты счастлива! — кричала Ира, не отрываясь от своего фотоаппарата. И Женя внезапно решил меня обнять, типа мы — счастливая пара, и из моря вышли вместе, и веселились тут, а теперь нас вдруг фотают. И это стало последней каплей. — Да хватит! — я вырвалась; направилась к берегу, не зная, что сказать ещё. — Нель, чо опять не так?! — Ира кричала мне вслед. — Ты чего? — Женя обогнал и стал на моём пути. Макс молча подошёл. Они меня окружили. А моё оружие — Слово. — Да вы все мне — противны! И даже ты! — хотелось выбежать из окружения, но я столкнулась с Женей. И он не собирался выпускать. Тогда я решила продолжить: — Притворяетесь, что вам весело, что только этого и ждали; будто нет у вас никаких проблем! Для кого ты делаешь эти фотографии? На память?! — я переключаюсь на Иру, с ней всегда проще спорить. — Да нифига не на память! — возразила я, будто она мне ответила, я ведь знала, что меня никто не перебьёт. — Хочешь показать своим знакомым, как ништяково ты время провела! А ты?! — я вернулась к Женьке. Больно можно ударить только того, кого знаешь лучше остальных, почти как себя. — Ты же крутой, тебе важно поддерживать свой статус, говорить своим крутым друзьям потом, что отпуск в Италии провёл! — последним оставался Макс, но для него всего одна фраза: — А ты — просто придурок! — А чего ты тут мне американку изображала?! — откуда-то появилась та самая тётка с обгорелым лицом в шляпе-грибке. — Вы все — ненастоящие! — продолжала я, отступая назад, дальше от Женьки; знала, что Ира и Макс меня точно пропустят. — Хватит притворяться! Вы со мной из жалости, а я — с вами! Нет никакой дружбы! Я прокричала это и выбежала из окружения. «Нет никакой дружбы?! — застучало в голове. — Всё это время; всю эту жизнь — игры и притворство». Чем дальше я уходила от воды, тем горячее становился песок, но как же мне было плевать… я готова была идти босиком до отеля, лишь бы уйти. Но Женя меня догнал. — Хочешь, куплю тебе билет обратно? Утром будешь дома, — это не шутка, он говорил серьёзно. Остановилась. Снова жалость. — Может, расстанемся?! — мне не следовало этого говорить, но ведь я не любила и понимала, что мучаю такой совместной жизнью и его, и себя. Я знала это с самого начала. И он знал. Потому: — Я тоже думаю — давно пора; ты права: нет ничего настоящего. Ничего настоящего не было между нами. Только выгода. Совместная выгода. Никаких чувств. Неужели совсем никаких? Мне не верилось. Я ничего ему не ответила на том берегу, а просто развернулась и ушла. И пока я шла, что-то внутри меня тихо сказало: — Ты сюда вернёшься с настоящим. Но настоящего всё никак не находилось, а с Женей, Ирой и Максом меня помирил Верг. Мы пробыли в Риме пять дней, и это было будто сном. Будто вовсе не со мной и не в моей реальности. Мы прожили с Женькой ещё какое-то время, пока он не стал слишком увлекаться своим военным прошлым. Вдруг он стал интересоваться учебной частью в Новосибирске, часто с кем-то созваниваться, встречаться… И однажды вечером, когда я пришла после работы, он заявил: — Переезжаем в Новосибирск, — с порога, сразу, едва успела я закрыть за собою дверь. — Прикол какой-то? — спросила уставшая я, бросая сумку на тумбочку. — Мне предложили работу и жильё, — продолжал веселиться Женя. — А я там что делать должна? Мне ничего не предлага… — Да тебе и работать не придётся! — перебил он меня тут же. Мечта тысячей: не работать и заниматься своими делами. Но быть зависимой? Никогда. — Нет. Стоп, — я прошла мимо него на кухню, налила себе воды… Тянула время, не зная как сказать, что я с ним никуда не поеду. Просто он мне никто. Он не тот, с кем я сорвусь и поеду куда угодно. Он просто… Просто Женя, с которым я тут иногда живу. — Я буду преподавать… — доносилось до меня. — Квартиру дают в центре, а если будут дети… «Как ты быстро всё за меня решил», — мгновенно пламя внутри стало выжигать всё на своём пути. — Послушай, у меня здесь: мама, папа, брат; я через год стану главным библиотекарем. Ты знаешь, сколько я к этому шла? Знаешь, сколько я доказывала всем свой профессионализм?! Какой, нахрен, Новосибирск? Я никуда не поеду! И я никуда не поехала. Мы поругались так, что в тот же вечер я попросила папу забрать меня и мои вещи. Папа ничего не спрашивал. Он увёз меня домой. А Женя… Женя остался в той самой квартире. И он тоже никуда не поехал. Отказался, как выяснилось позже. Не общаться у нас не получалось: группа нас всё же связывала — мы встречались у Верга, встречались в клубах, но почти не говорили о том, что произошло в тот вечер. Даже напиваясь до невменяемого состояния, ему удавалось контролировать себя и не задать мне глупый вопрос: вернусь ли я к нему когда-нибудь? Вместе с тем, если мне требовались деньги или помощь, — он оказывался рядом одним из первых. Ира, конечно, была в курсе всей драмы и часто говорила, что я испортила ему жизнь, что он мучается и просто не говорит обо всём этом именно мне, а рассказывает ей и Максу. Сказать, что им пользовалась, — ничего не сказать. Он был удобен, он был всегда под рукой. И он был готов на всё, лишь бы оказаться рядом и быть полезным. Но вместе с тем: он обесценивал всё. Он мстил изо всех сил. Мои стихи? — Мало драмы, не хватает экзистенциальности. Я не верю в эту драму. Слезогонка, манипуляция читателем. Моя проза? — Слишком картонные персонажи, собранные будто по алгоритмам — скучные и неживые. Вокал? — Ну, вот это сейчас не пение было, а крик, и дыхания в микрофон было очень много. Музыка? — Тебе её лучше оставить и просто петь. Работа? — Ну, от чего там можно устать в этой библиотеке? Мой писательский паблик? — Какой-то детский сад. Ради чего это всё? Его ничего не останавливало. И даже если самому умному человеку на земле внушать, что он — дурак, он в какой-то момент в это уверует. Всё обесценивалось. Даже после того, как в 2020 году я столкнулась со смертью лицом к лицу. — Люди после войны приходят и живут. А у тебя что случилось? Вывих плеча? И ты теперь в себя прийти не можешь? — говорил он. Но я втягивала его в детский сад, ему приходилось читать и прозу, и стихи, и он слушал: как тяжело быть библиотекарем в маленьком городе. Я втянула его, Иру и Макса в последний детский сад с писательским марафоном, чтобы поставить точку. Стоило начать общение не с ними, а с участниками марафона — они приходили в бешенство. Ведь мы столько дружим — почему я общаюсь с другими? Это было странно, но в то же время — я так привыкла к подобному, что мне даже казалось: я их предаю. Я ухожу, а они ничего не могут с этим сделать. Их слова на меня больше не действовали. — Всё это время я была с вами, а теперь — я не могу, — когда ситуация полностью вышла из-под их контроля, они позвали меня поговорить, и эта фраза прозвучала сама собой, будто давно должна была быть озвученной. Всё это случилось лишь в 2022 году. Я наконец-то решила что-то менять. А если я решаю что-то менять — от прошлого не оставалось ничего. Выжженная земля. — Ты просто выкидываешь эти годы? И всё? — обижался Женя, когда я пришла проститься с ним и забрать оставшиеся вещи. — Я влюбилась. По-настоящему, — говорила я ему, сбрасывая пепел на пол полупустой квартиры. И добавила: — Ты должен понять. В кого я влюбилась и почему так себя стала вести — он уже знал. Знал и никак не мог это пережить. — Вот в этого?! — сквозь зубы проговорил он. — И что ты будешь делать? В Москву поедешь? А про своё прошлое сразу расскажешь? Ты же омерзительная! И ты старше! — он переходил на крик, но я знала, что всё это — всего лишь крик. — А что такого в моём прошлом? Наркотиков, проституции и убийств — точно нет, — а мне всегда нравилось доводить его до истерики. Вернее: я вечно провоцировала его, чтобы однажды раз и навсегда уйти, оставив виноватым. — Как ты бухаешь, как ведёшь себя… — не унимался он и продолжал: — как одеваешься, что пишешь! Чего ты добилась вообще?! Но его слова на меня больше не действовали. За год до этого разговора я только и занималась тем, чтобы понять: кто же тянет меня на дно, кто топит, кто держит и пытается всеми силами оставить в этом болоте. Женя был одним из них: он был чуть младше Верга, и почему-то его слова действовали на меня больше остальных. Макс и представил нам его как своего лучшего друга, который знает абсолютно всё, но в тот момент я мало в это верила: у меня была цель создать группу, которая продолжит то, что начал Макс, и я не умру от осуждающих взглядов и не покину клубы. Он был обычным, ничем не запоминающимся, и, когда мы жили вместе, я всякий раз пыталась разглядеть хоть что-то, чтобы испытывать хоть какие-то чувства. Да, он мог заступиться, даже когда я была неправа; проехать половину города, чтобы привезти кроссовки, потому что я весь день ходила на каблуках и не могу дойти до дома; мог приготовить еду; мы могли все выходные провести за киношками и бухлом; могли вдвоём шутить над кем-то и бесконечно угорать. Мы были хорошими друзьями и не более. Верг ничего не говорил на его счёт, они общались, и мне показалось, что уж если Верг, который не доверяет никому, доверяет Женьке — почему бы и мне не доверять. А между тем Женя постоянно говорил: — Напиши в трилогии вот так. А слабо написать стихотворение на эту тему? А на эту? Не хватает экзистенциализма. Ты не докручиваешь до полной жести. Послушай вот это, прочти вон того. И всему этому поддакивали Ира и Макс. Как тут не поверить, что с тобой что-то не так? — Я не такая, — отвечала я, оставаясь на своём месте. — Такой вы хотели меня видеть, и я вам давала этот шанс, а теперь — шоу окончено. Я благодарна вам за эту тьму, которую прошла вместе с вами, но дальше, после того, что случилось, я не могу продолжать. — Да услышь себя! — призывал он, размахивая руками, мечась по комнате: — Влюбилась! Неля! А дальше-то что?! У тебя долги! Куда ты собралась?! Что ты собралась делать?! А группа?! — Это уже не твоё дело; и я больше никогда не смогу петь, а группы давно никакой не существует. Кого мы обманывали всё это время? Самих себя? Других? — если я приняла решение — меня уже не остановить, и Женя это знал, как никто. Он громко выдохнул, а потом подошёл близко и почти прорычал: — Такая как ты — нужна только таким, как мы, — и вышел на балкон. Тогда это было так смешно слушать, но теперь — эти слова всё чащи всплывали в памяти. — Не играй со мной, иначе я вас уничтожу, — это были мои последние слова, перед тем как я оставила ключи и больше никогда его не видела. Женя ещё, конечно, пытался звонить; писал сообщения: не понимал, что всё закончилось, и в моём сознании все они — превратились в пепел. А потом… Потом я уже была безвозвратно далеко. Через полгода я перестала придавать значение порядку в квартире, которую мне предоставила Стефания: у меня просто не оставалось сил на подобное. Иногда даже посуда лежала в раковине от понедельника до субботы и копилась; полы протирались раз в месяц, подоконники превращались в дополнительные столы. А потом наступал какой-нибудь один день, когда мне требовалась чистота, — и тогда хаос превращался в порядок. Вот только такой день однажды был мной безвозвратно потерян — я простудилась и пролежала все выходные в полусне. А потом такой день не наступал несколько месяцев. Сил на порядок не оставалось: сольники, проект, чужие проекты — я изматывала себя, чтобы ничего не чувствовать, ни о чём не думать. И чтобы слова Жени не становились такими настоящими. Не думать о том, что всё зря, и на самом деле — ничего не получилось, и он был прав. «Вселенная разберётся», — стало моей отговоркой на всё, но в какой-то момент захотелось разобраться самой. И я решила, что пора остановиться – перестать посещать чужие проекты; своим заниматься в четверть силы, а сольники… К счастью, хватило мозгов расписать их на год по одному-два в месяц. Требовалось замедлиться, но так просто остановиться было трудно. «Чем занимаются люди, когда не ходят выступать?» — задавала я вопрос в прямом эфире своим зрителям, но ответа не последовало: мало кто из людей готов честно и правильно ответить на этот вопрос, потому что задумается и поймёт, что занят он полной ерундой. Ведь я прекрасно помнила, какой ерундой я занималась большую часть жизни. А теперь — я была в Питере и не знала: насколько серьёзно всё то, что я начала заново. Стоило ли оно того? В какой-то из зимних дней мне попалась новость о том, что у знакомой поэтессы из Иркутска — Евгении Скаредневой — вышел поэтический сборник. Мне почему-то очень хотелось его приобрести, и я написала ей: не планирует ли она оказаться в Петербурге в обозримом будущем? Удивления её ответ во мне не вызвал: я почему-то знала, что настало время нам встретиться вновь, спустя три или четыре года после знакомства. А познакомились мы в Омске на одном из писательских семинаров, которые я стала посещать только после того, как случилось то, что изменило мою жизнь окончательно. В феврале мы встретились, и я отвела её на одну из открытых площадок, которая собиралась раз в месяц: так получилось, что мой проект был на паузе на неделю, а знакомые собирались в другом баре — почему бы не отвести гостью из Иркутска именно к ним. Мы договорились о встрече, и вечером после работы я ждала её у «Дома книги» — где ещё встречаться двум поэтам. Зима была ненастоящей, фейковой: снега почти не было, а если и был, то тут же превращался в лужи: не хватало холода. Впервые в жизни мне не хватало холода; то ли внутри, то ли снаружи. Хотелось замёрзнуть, погрузить всё в снега и льды. Вечная мерзлота. И остановиться. Ожидая встречи, я смотрела сквозь цветную толпу, огни, слушала городской шум. До меня долетали обрывки чужих разговоров, я пыталась услышать слова, за которые можно зацепиться и сшить новый стишок… А потом мелькнуло что-то жёлтое — это Женя махала мне на другой стороне улицы, собираясь перейти дорогу. Мы обнялись, как будто видимся каждый день, и отправились в метро. Проехать надо было всего-то одну станцию, и, конечно, можно было бы прогуляться — но мы рисковали опоздать и не выступить вообще. Во дворе «Арт-холла» привычно горели уличные гирлянды; я рассказывала Жене, что летом пиццерия выставляет уличное кафе и отдыхать здесь — очень атмосферно, а потом мы спустились в бар. В баре все заметили, что я пришла, и кивали или здоровались, несмотря на то, что происходило на сцене. «Как же это круто — быть желанным гостем на подобных мероприятиях», — отмечала я, понимая, что уже несколько месяцев не была просто участником подобных. Мы заняли с Женей столик в центре зала. Вечер обещал быть камерным, но интересным: собрались авторы, которых редко можно было встретить на открытых площадках, — тем ценнее были встречи с ними. И я понимала, что стремлюсь к подобному: слишком много меня было последнее время на всевозможных площадках. После выступления нескольких авторов объявили перекур, во время которого я успела покурить, а Женя – найти землячку. Прекрасный город Санкт-Петербург — земляка найти проще, чем коренного петербуржца. Жене очень понравилась площадка: она успела выступить, я приобрела у неё книгу с автографом… И меня не покидало ощущение, что от неё, несмотря на всё душевное тепло, пахнет настоящим сибирским морозом, по которому я начинала скучать. Да, в моём сумасшедшем графике находились мгновения для того, чтобы скучать по сибирским морозам. Расстались мы в метро и не знали: увидимся ли когда-нибудь ещё в этом городе или каком-нибудь другом. Дома я отложила книгу Жени в сумку, с которой собиралась ехать утром. А днём — залпом прочла больше половины сборника. И они подарили мне покой и поставили на паузу весь мой сумасшедший мир на несколько недель. Всё вокруг застыло. А в воздухе уже пахло весенним солнцем. Только мне больше не хотелось его ощущать. Зимы я ждала с самого июня: мне нужен был неистовый холод. И холод я пыталась отыскать в стихотворениях Жени, хоть немного. Хотя бы в одном слове. Но ловились флешбеки в духе: ты писала о таком же и писала бы об этом же сейчас, если бы не сбежала. Книга Жени на всю неделю стала моей настольной книгой. И казалось, что внутри стало хотя бы минус восемь, а не плюс пятьдесят пять. И наконец-то наступил покой, равнодушие, плавно перетекающие в апатию, а вместе с ними — выходные. Нужно было вынести мусор, и я искала хоть какую-нибудь шапку. Дом, открытый всем питерским ветрам: стоило свернуть к контейнерам — с ног сбивал вечный ураган. Вещи были раскиданы по всей комнате: у меня не было времени разобрать их по ящикам или развешать. Носилось в основном то, что не требовалось гладить. В какой-то момент я специально стала выбирать вещи именно из таких тканей, потому меня часто можно было встретить в барах в одном и том же платье, в одном и том же костюме. Телефон зажужжал где-то на диване — видеозвонок от мамы. Искать шапку я уже раздумала и приняла её вызов. Пока мама рассказывала о том, как прошёл её день, я увидела себя во фронтальной камере. Когда-то, ещё полтора года назад, — так я и ходила: футболка, брюки, куртка… Всё чёрное, и никаких платьев, костюмов, юбок. Всё это было незачем. Незачем было и здесь, но жажда перемен в какой-то момент стала настолько неконтролируемой, что изменилось всё вокруг, и всё изменилось внешне и внутренне. А глядя во фронтальную камеру — я будто вернулась в прошлое, на полтора года назад: те же вещи, только теперь для выходного дня дома. Даже захотелось уловить запах угля, увидеть самое низкое салаирское небо, ощутить ветра, пропахшие углём и лесом одновременно. — У тебя же завтра… — говорила мама то ли об очередном моём вечере, то ли о какой-то встрече — но это для меня перестало иметь хоть какое-то значение, и в глубине души я очень хорошо понимала — почему. Потому что всё это — не то… Потому что всё оказалось напрасным. Потому что февраль и до весны всё мертво. Потому что так много вокруг ненастоящего. Потому что лес далеко. Потому что не признаёт только один человек, а кажется – что всё человечество… Да и всё человечество, наверное, тоже. Где я? Кто я? Широко известна в узких кругах. Как кто? Как та, к которой никто не придёт; никто не станет спасать; и откуда она вообще возникла; и почему она? Говорить об этом маме я, конечно, не стала. Не имело значения. Это просто февраль, и его требовалось пережить. Кроме того, я прекрасно знала: как ввести себя в подобное состояние и как вывести. Просто, как сказал однажды старик Сартр: «Как приятно впадать в безнадёжное отчаяние, это даёт право дуться на весь мир». Когда разговор закончился, я накинула капюшон, забрала пакет с мусором и вышла к лифтам. Всё стало обычным, и требовались новые перемены; новый опыт; новый человек; новое занятие; новый проект — новый самообман. С самого начала было понятно, что мне это не нужно: я уставала, понимала, но продолжала, потому что не видела и не знала других вариантов. В голове рисовался только один исход событий, который не был возможен в жизни, но вполне мог случиться в любом дешёвом художественном сюжете: придут и заберут меня из всего этого, скажут: «Хватит», – и мы уйдём. Почему? Потому что всё, что происходило вокруг, — тоже тянуло на художественный сюжет или, если уж совсем уходить от профессиональных терминов, чудеса. Но всё сбывалось вовсе не потому, что стоило пожелать, а потому, что стоило просчитать, вычислить, связать и отсечь. Просчитать невозможно было лишь ту часть событий, где просчитывали тебя. Оставалось только посмотреть или вспомнить похожие примеры, но они были слишком похожи в финале: я уходила и больше не возвращалась. И вдруг мне захотелось выяснить: чем закончится история, если не уходить, а остаться до последнего. Пока не скажут сами: уходи. Нельзя дать себе застрять и утонуть. Пламя должно гореть и рассеивать мрак. А слова Жени — должны превратиться в пепел.