Глава двадцать третья. ФЕНИКС

— …ты врёшь человеку и называешь это испытанием? — почти изумлялась я поступку Дель. И для себя решила уточнить на всякий случай: — Ты нормальная вообще? Дель закатила глаза и устало выдохнула. — Почему вру? Я не вру, — отрицала она очевидное и пустилась в поиски оправданий: — Я просто хочу проверить: выдержит он мой характер или нет? Способен ли он на предательство? На что он вообще способен? Потому и переписываюсь с фейка. — А если он знает? Знает, что это ты, и подыгрывает? Вы оба проиграете. Потому что никакой честности, никакого доверия уже нет — вы сами всё уничтожили, — пыталась я донести до неё ужасные истины, которые она не желала видеть и отрицала. — Ну, а как он узнает? — вмешивался другой Макс. Он меньше всех нас контактировал со Светой и Катей, общение с которыми на каждом из нас оставили свой отпечаток. Верг удалил все соцсети. Кирилл удалился даже из мессенджеров. Мирослава скрывалась в соцсетях под чужим именем. Женя взял себе фамилию «Вискарь». Ира и Макс скрылись под мультяшными аватарками. Мои соцсети были полуживыми. Другой Макс вообще никогда не сидел в соцсетях. Дель создала себе несколько страниц, с которых проверяла подозрительные аккаунты. Мы все научились отличать правду от лжи, а заодно и не доверять никому. Только если поиграть в игры, как когда-то играли с нами, но уже на своих условиях. Пока мы не видели человека в реальности — он оставался всего лишь текстом. И в силу того, что я писатель, — с текстом я могла сделать всё что угодно, не задумываясь и безжалостно. У Дель же эта граница между реальным человеком, которого она видела, и текстом в соцсетях — начала размываться. — Отличить человека от персонажа — легко, — заключила я, не собираясь вдаваться в подробности. — Вот именно! И если мы простим друг другу эту ложь, значит — это любовь! — торжествовала Дель. — А как-то менее болезненно ты не пробовала отношения выстраивать? Попроще там как-то? — наконец-то в разговор встрял Кирилл, который офигевал от всего этого не меньше остальных. О том, что Дель издевается над своим новым избранником, — мы узнали все, так как аккаунт, с которого она обычно общалась с нами, исчез из онлайн или подолгу нам не отвечал, а вот один из ею созданных фейков — часто стал появляться в сети. И в друзьях среди прочих — был этот несчастный новый знакомый нашей боящейся обмана и прочих подстав Дель. — Это скучно, — отмахнулась она от нас обоих. — Действительно, — усмехнулся Кирилл. Такие испытания от Дель не проходил никто. И вместо того, чтобы исправить ситуацию, она продолжала самозабвенно танцевать на этих граблях. Танцевала она так часто, что в какой-то момент нам надоело за этим спокойно наблюдать, и мы решили предпринять попытку достучаться и образумить. Но черешок граблей скорее сломался бы об нас, чем их хозяйка бросила бы свои танцы. Дель, как она утверждала, проверяла и писала с фейкового аккаунта всем, кто хотел бы с ней остаться, подружиться. Разворачивались целые драмы и комедии, но Дель всегда этого было мало: она выпивала из своей жертвы всю кровь до последней капли и, лишь убедившись, что от него не осталось ничего, кроме сухой и безжизненной тряпочки, — исчезала из его жизни, чтобы найти новую жертву. За пределами интернета для убитой жертвы некоторое время ничего не менялось: у Дель был образ невозмутимой доброй девушки, но потом она сжигала и эту тряпочку своим внезапным исчезновением и игнором. — Не лучше ли один раз пережить всё то, чего ты так боишься, и больше никогда и ничего не бояться? — почему-то мне это всегда казалось единственно верным способом. Не прятаться, а выйти лицом к лицу. И, о, если бы так делали все — как прекрасен был бы мир. Но большинство предпочитало прятаться и скрываться. Да чего там! Я и сама до тех пор ещё пряталась за полудохлой Нелей. Но как не хотелось, чтобы эту ошибку совершали те, кто дорог. — Я ничего не боюсь! Мне просто не нужны рядом слабаки. Это всего лишь очередные жертвы! — огрызалась она. Так и скрывают страх, в котором страшно признаться даже себе: за выдуманной силой, за выдуманной злобой. Так и принимают это за единственную истину, заглушая светлые чувства, вытаскивая на поверхность только тьму. Так она и сжирает всё живое в тебе, потому что свет в такие периоды ты гасишь сам. И, возможно, уже больше никогда не включаешь. Нам не было жаль её жертв: это слабаки и неудачники, ослеплённые страстью и желанием обладать и получить; о более высоких чувствах там и речи не было. Нам было жаль Дель, которая не столько мучила других, сколько мучила себя. Будто ей было недостаточно понятно, кто перед ней… Или понятно настолько, что посмевшего нарушить её покой — требовалось уничтожить. Впрочем, второе «или» было исключено. — Ну почему? Зачем я это сделала?! Я сама всё испортила! — сколько раз мы это слышали. А некоторое время спустя она же говорила: — Хорошо, что я его проверила! Вон, он какую-то библиотекаршу себе выбрал! Слабак! Меня бы он не потянул! — Э, слышь! — и возмущалась, и хохотала я. — Нель, ты исключение, ты там по ошибке, — спешила успокоить меня Дель. На этот раз, как нам казалось, новая жертва Дель — не должен был стать жертвой: образован, с хорошей работой, интересный собеседник, едва знаком с нами, но казалось, что мы знаем его всю жизнь и потому — невероятно рады за Дель. Но Дель будто ослепла в своих играх, проверках и недоверии, потому мы собрались всем скорпионарием, решив, что: «…это лучше, чем отправлять её к психологу. Куда прекраснее мы — шок-терапия», — писала я в чат, собирая их всех вместе. Но мы начали не с того: у меня было сотрясение, и я не могла сложить два и два без калькулятора. Мне было очень тяжело думать на тонких уровнях; а Кирилл вообще не представлял, как ещё донести до Дель мысль о неправильности её поступков, без сарказма и прочих подколов. Потому мы взяли с собой Мирославу и другого Макса, а Верг предоставил нам целый дом для наших разговоров, обещая, что спустится вечером к нам со второго этажа, как только закончит запланированную работу над своей диссертацией. Предлог встречи я нашла мгновенно: составляю новый поэтический сборник «Не умерла», а ещё не знаю, как и чем закончить трилогию, — надо обсудить, нужен свежий взгляд, а ещё… Ещё мы не собирались все вместе слишком долго: целых три месяца — это почти вечность для тех, кто встречался каждую неделю. Дель и не подозревала, что мы тоже лжём и собрались только ради неё. Все всегда друг другу лгут и думают, что делают это во благо. — А какая у него дата рождения? — наконец-то в разговор включилась Мирослава, которая слишком долго возилась с завариванием своего чая. — О, нет! Я тебе не скажу! — смеялась Дель. — 13 ноября, 1988 год, — читала я с его страницы из соцсети. — Ха-ха! Встретились два скорпиона и давай смотреть испуганно друг в друга, как в бездну, — добавила я. — Лавицкая, я тебя сейчас убью! — злилась Дель. — Хах, ну, давай, — я даже расположилась в кресле удобнее, чтобы у моего будущего трупа не затекла шея. — Без точного времени рождения я не скажу, какая у него Луна: либо Рак, и это будет травма для него. Либо — Лев, и тебе пиздец, — смотрела лунный календарь Мирослава. — Ну, не надо, раки — те еще твари и суки; пока все хейтят нас — у этих ребят хейтеры покончили с собой, потому никто не знает, какие они сволочи на самом деле. Это мы гуманно отпускаем: «Живи теперь с этим», и они живут и дохера пиздят, — по лестнице спускался Верг. Три часа он занимался научной работой и вот шел к нам говорить о всякой ерунде. — Ну, вот видишь: тебе пиздец со всех сторон, — заключила Мирослава, обратившись к Дель. Другой Макс и Кирилл хохотнули. — Это странно, но я запомнила время, когда в нас влетела тачка и когда мы остановились в этом кошмаре, — со мной всё чаще стали случатся внезапные погружения в себя и резкие возвращения с подобными заявлениями. Мы встретились с Мирославой взглядом, и ей оставалось бы только попросить об этом вслух, но я тут же назвала ей эти заветные цифры, не дожидаясь её просьбы. — Хоть карту Феникса разложу на тебя! — ликовала она и мгновенно рванула к своему рюкзаку, чтобы что-то расчертить и посчитать. Время официального дня рождения она так и не могла от меня добиться на протяжении уже семи лет. Потому и психовала: по примерным расчетам ничего не сходилось без точного времени. Смутно я припомнила, как вот так же считала свою карту в детстве, когда нашла книгу у бабушки, но ничего толком не помнила, кроме того, какая у меня Луна и почему просчитать по обычному лунному календарю её было сложно. — Ну… и вы, правда, думаете, что надо остановиться? — внезапно для всех нас спросила Дель. Как мы не ответили «Да!» хором, никто не знает, но выдохнули мы почти синхронно. — И признаться честно, — добавила я. — Ну, уж нет! Тогда точно конец! И я всё испорчу! — в глазах Дель читался страх, умноженный на страх, который равнялся ужасу. — Когда честность что-то портила? — не сдавалась я. — Ты б сама такое простила? — на защиту Дель решил встать другой Макс. — А почему нет, если честно признаются? — не понимала я. — Не-не, тем более, ты ещё только недельки две его так мучаешь? Это ещё ничего страшного не случилось, значит. А так миленько: прости, я боялась, проверяла, ах, меня столько раз предавали, — советовала Мирослава, прервавшись в расчетах моей новой карты. — Ну, вот только не так, — смеялась я над её кривляньями. — А если серьёзно, — и я сама внезапно для себя заговорила серьёзно, прекратив смеяться: — Ребят, смерть — это так близко, и мы, правда, внезапно смертны, так что все эти понты и игры — такие смешные и нелепые, когда сталкиваешься с ней лицом к лицу. Думаешь: вот теперь-то я всё говорить буду как есть, никаких игр и никаких притворств, потому что — мало ли что случится завтра, а я так и не сказала, так и не узнала, так и не стала счастливой по-настоящему… Мне было важно это сказать, но слова казались такими банальными и ничего не значащими — они не выражали и половины того понимания и тех чувств, которые обрушились на меня после аварии. Это был крик, который не выкрикнуть; слёзы, которые не выплакать, и счастье, которое не объять. Они молчали. И лица их тоже стали серьёзными. Только Мирослава что-то считала, расчертив круг, линии… — А ещё… — в полной тишине неуверенно заговорил Кирилл. — Я не то чтобы верующий очень, но… Короче, нельзя так делать, как ты делаешь, — наконец-то обратился он к Дель. — Ты не только чьи-то чувства испытываешь, — продолжал он, — но и Бога, а ему это явно не понравится потом. — Овен сместился в Марс! Ретроградный! Офигеть! — Мирослава была так увлечена своими подсчетами, что прослушала речи Кирилла, которые, впрочем, подействовали на ту, к кому они были обращены. — А, так вот чё я в аварию попала: ретроградный Марс! — засмеялась я. — Ладно, — заговорила Дель. — Только вдруг он не поймет, если я признаюсь? — Ну, ты ж хотела проверить: любит или нет, — фыркнул Верг. — Ты признаешь страх! — изумился Кирилл. — Это проигрыш, — заключил другой Макс. — Так не война, вроде, — подытожила я. — Ну, и что он будет потом обо мне думать? — грустнела Дель. И только я набрала воздуха, чтобы сказать… — Да ничего он не будет думать, если любит: забудет и не вспомнит, а если вспомнит, то только, чтобы посмеялись вместе, — выдала внезапно Мирослава. — Да, — только это мне и оставалось добавить. — Меркурий в скорпах! — добавила Мирослава, указав на меня. «Какой же треш», — подумала я, приняв эту информацию. Узнав в тот вечер, что, если принять карту Феникса и активировать её правильно, я буду проходить сквозь любые испытания и трансформации как под лёгким летним дождем, — я, видимо, решила это испытать. А Кирилл предупреждал, что подобного делать не следует. Впрочем, я не специально и спустя пару месяцев, как раз в тот день, когда был лёгкий монотонный летний дождь — короче говоря, как раз тогда, когда я уже и не вспоминала все откровения, полученные от подсчётов Мирославы. В тот день я уходила на очередной больничный, Ден уговорил поставить прививку от ковида. Прививки требовали и на работе: на ком ставить эксперименты, если не на бюджетниках? Особенно в малых городах: этим и вовсе некуда деваться. Прививка дала знать о себе к вечеру — у меня поднялась температура, и, как советовали в этом случае врачи, нужно было выпить парацетамол. Спустя два или три часа заболело внизу живота — и, судя по календарю, нужно было выпить обезболивающие. В нем тоже оказался парацетамол, но об этом я узнала слишком поздно. Проснулась я от того, что мне нечем дышать. Я хватала воздух в темной комнате, но его не было. Открыла окно, но и за ним — воздуха не было, был только холод. А на мне — холодный липкий пот и пожар внутри: горело всё, все органы. В глазах темнело, голова кружилась, тело требовало от меня что-то сделать, и я не понимала, что именно: оно будто хотело сломаться, но не могло. В груди собрался ком, который не давал продохнуть. Хватаясь за шторы, за косяки, едва не упав на колени — я кое-как добралась до кухни, чтобы выпить воды. Стакан за стаканом. — О, Боже, я же не могу умереть сейчас? — наконец-то выдохнула я. Выпив ещё несколько стаканов, понимая, что жизнь снова обретает цвета, запахи, вкус и дыхание наконец-то восстанавливается, — я вернулась в комнату и упала на кровать с единственной мыслью: «Будь, что будет». Без всякого желания бороться ещё. Так я провалилась во тьму, в которой мне ничего не говорили. В ней не было ничего. Она просто была тьмой. Мягкой. Приятной. Тёплой. Как чёрная кошка Элька. А потом наступил рассвет. Тьма резко исчезла, и всё стал ясно. Ясно настолько, что и самой не верилось. В том откровении Мирослава говорила, что карту можно активировать, только полностью изменив жизнь. — Питер! Питер точно подходит! Он холодный, тёмный и таинственный, как мы! — говорила она, но на мгновение мне показалось, что Верг отдал нам свой дом для переговоров о Дель не просто так: хотели поговорить и со мной заодно. Потому я верила словам Мирославы лишь наполовину. «Ах, вы расчётливые суки», — думала я тогда, восхищаясь этой ловушкой. — Почему не Венеция? — угорала я над ними. — Язык учить надо, — усмехнулся Кирилл. — Так я на читерском: мы ж латынь на юрфаке учили, она мне поможет, — продолжала я. — А ещё нужен катализатор: так просто ты не выберешься. Нужен кто-то, кто вытащит отсюда, — толкования Мирославы были странными: такого она почти никогда не говорила. Она будто сменила язык баров на какой-то научный. Слово «катализатор» она точно не могла произнести. — Единственный катализатор — это набраться сил, погасить долги, а потом — я уеду, — отвечала я ей. — Нет, я вижу другое… Она тут же схватила свои карты и протянула мне колоду — Ну, началось, — выдохнула я, но любопытство брало верх: что она ещё придумает, лишь бы я уволилась и уехала — об этом ведь попросил её Верг? Я вытащила три карты. В моём толковании они бы больше говорили о том, что иллюзия будет принята за реальность и уведёт чёрт знает куда. В толковании Мирославы всё было иначе: судьбоносная встреча, но не про любовь, а как раз о том, что она говорила: катализатор, активация всех сил, всех ресурсов через лютые трансформации и боль. — А можно как-то отказаться от карты Феникса? Мне очень нравится быть Овном: сжигать веселее, чем сгорать, — шутила я. И теперь лежала и понимала, что именно это меня и ждёт — лютая трансформация, без которой не бывает перемен. Готова ли я к этому? Как это должно произойти вообще? Сколько будет потерь и приобретений? Что нового я открою в себе? Как это отразится на творчестве? Больше вопросов, чем ответов. Мне казалось, что главным было — найти катализатор для того, чтобы выбраться. А ещё — отойти от передозировки парацетамолом. — Прикинь, писать столько про наркоманов и умереть от передоза парацетамолом, — у Жени было две крайности: либо душнить, либо нифига не смешно шутить. — Не самая плохая смерть для невеликого писателя, — ответила я, надевая солнечные очки, отключаясь от всего внешнего: хотелось просто смотреть на небо, слушать улицу и ни о чем не думать, хотя бы пять минут. Мы встретились случайно или неслучайно в Салаире: он якобы приехал к Максу, чтобы помочь, а они с Ирой как раз жили за больницей, из которой я вышла, и вот — мы вдвоём направились в красные дворы. Тишина Салаира накрывала нас обоих. Ветер в берёзовой листве что-то пытался сказать. Я откинулась на спинку скамейки, чувствуя адское недомогание и чудовищное понимание того, что одна до дома я не дойду и Женя в любом случае увяжется со мной, даже если я вызову такси. — От передоза парацетамолом у людей органы отказывают... Нель, тебе надо было сказать в больнице об этом, — говорил Женя, которому я успела признаться, что приходила только забрать карточку, чтобы отправиться к неврологу в Гурьевск, так как Ден ушёл в отпуск. — Нам уже известно, что до передоза отказал мозг, этого достаточно, — бубнила я, располагаясь на скамейке так, чтобы можно было лечь: недомогание было чудовищным, плюсом шла типичная сибирская жара в июне, когда солнце решает спалить всё, в том числе людей. — Тебе аварии мало, ты решила ещё испытать, да? — продолжал он. — Боже, блять, не душни, — отвечала я, распаковывая минералку. — Я же не специально: откуда мне было знать, что в другом лекарстве тоже был парацетамол? Да меня бы и это не остановило. Ну да... Было плохо... Ещё хуже было от того, что Женя снова оказался рядом. Прохлады не хватало. Солнце сводило с ума. — Ты трилогию закончила, поздравляю, — решил он сменить тему. Трилогия ещё не была закончена: меня ещё не нашла музыка, которую я перестала искать; не было эпилога. Я её просто бросила и больше не хотела к ней возвращаться, но никто этого не понимал. Ведь оправдать можно любой бред и в любом бреду можно найти глубокий смысл и логические объяснения. Мирославе это, например, хорошо давалось с помощью гороскопов и карт. — Спасибо, — коротко ответила я, наконец-то сообразив, как от него избавиться: — За мной сейчас брат придёт, не хочу, чтобы видел нас вместе, так что уходи. Это оказалось так просто: уходи. И всё. Без масок, без игры, без обмана. Ну, почти. Женя опустил голову. А потом резко поднялся со скамейки. — До встречи, — ответил он и направился чёрт знает куда. Я вызвала такси и оставалась ждать на скамейке, тут же набрав Мирославу. — Ну, что: пересчитаешь карту ещё раз? — начала я свой рассказ об отравлении. — Не, это не в счёт, — говорила она в трубке, выслушав все подробности прошедшей ночи. — Это больше напоминание о том, что пора действовать, иначе ты сама себя убьёшь, — продолжала она. Саму себя я не убивала, а просто погрузилась в бесконечный долгий тягучий сон, в котором не было места переменам. Мне было невыносимо думать о том, что снова придётся чувствовать что-то вроде обдирания кожи от себя из-за этих перемен. Потому: было круто уходить на больничный, вставать в шесть утра, чтобы помочь маме с курами и утками, варить еду, собирать ягоду, уходить в лес, смотреть сериалы. Больше ни о чём не думать и ничего не хотеть. Вообще. Совсем. Гитара на стене покрывалась пылью. К ней присоединилась укулеле, которую подарил на день рождения брат, в надежде, что я снова буду играть. Погремушки, маракасы — раздаривались друзьям и знакомым, как и струны, медиаторы, капы, и даже усилок и лупер были отданы кому-то просто так. Я ничего не хотела и уходила из дома за ранетками в заброшенные огороды, а потом приходила домой и делала из них гирлянды… — Зимой компот сварим, — говорила я, и никто меня не узнавал: ни родители, ни друзья. Я уходила за вишнями на заброшенные дачи, за клубникой на поля, где змеи проползали мимо и не реагировали на меня… А в эти моменты мне писал Дмитрий Александрович Филиппенко, рассказывая мне о СМЛ-Кузбасс: что я уже там, что надо подаваться на какие-то конкурсы… — Я не хочу, — сопротивлялась во мне та часть, которая больше не хотела ни чувств, ни жизни. Неля. Неле было хорошо с пабликом, Фикбуком и тремя постоянными читателями. Неля не хотела умирать. Это сейчас я могу с нуля поднять любой паблик и любую группу, дайте только денег для рекламы, и я вам её настрою, и аудитория будет живой, и лайки, и всё остальное, но в самом начале... — Не, надо твою фотку, а то чё за абстракция, — говорила Ира. — Боже, да я просто делаю группу, чтоб стишки где-то хранить, — у меня совершенно не было никакого желания собирать аудиторию и распространять своё творчество. — У меня же бардак: я сама не знаю, где какой стишок, где какой рассказ, — продолжала я. — Нет, я сделаю тебе фотосессию, и мы тут крутой паблик замутим, — не сдавалась Ира. — Зачем? — и стишки свои я рекламировать не собиралась: у них не было голоса, они просто были буквами. — Как зачем?! — она возмущалась, но не знала, что ответить. — Чтобы читатели и подписчики были, — пришел ей на помощь Макс. — Увидят тебя и подпишутся, — добавил он. — Ну, тогда я сделаю вот такое декольте, — я оттянула ворот футболки. — Куча лайков и подписчиков! Читателей, правда, не будет. Ира засмеялась. — К каждому стишку такую фотку, и подписчиков больше, чем у этих всех сетевых, — говорила она. — Да и насрать на эти стишки; будем спекулировать на сиськах, — отвечала я. — Вы ужасны, — смеялся Макс. — Ну, вообще это я к тому, что больше лайкают картинки, чем текст, а на визуале я набирать аудиторию не хочу. Ну, да... Были у нас когда-то такие дурацкие принципы, основанные на вере в человечество. К счастью, мы только прикалывались, но так ничего и не сделали. Как обычно. Группа долгое время была просто складом для стишков и прочего творчества, пока не исчезло всё то, что казалось таким важным. — У тебя есть канал в телеге? — спрашивает один. — Как тебя найти, почитать? — спрашивает другой. Когда у стихотворений появляется голос — это уже совсем другие стихотворения. Давно неактуальные для тебя, но до зубной боли актуальные для других. Но кто их написал? Неля? Или Анжелика Лавицкая, которая не собиралась ей сдаваться и знала ещё тогда, когда отправляла свои стихотворения в газету «Знамёнка», сопроводив наигранно-детским письмом, что всё это — приведёт её к тому, что только писательство и спасёт, когда исчезнет всё остальное? — …в любом случае, я хотела бы её обнять и сказать ей «спасибо» за то, что она сделала, — говорила я своей подруге, с которой мы шли по Московскому проспекту всё дальше и дальше, рискуя провести на нём всю ночь за увлекательной беседой и рефлексией. Но вовремя очнулись и пошли к станции «Московские ворота». Когда мы расстались, я наконец-то достала телефон из кармана, который весь вечер уведомлял о новых сообщениях. В чате «скорпионарий» Дель рассказывала: Миша вспомнил, как она призналась в том, что проверяла его с фейка, — смеялись оба до слёз. «А где вообще Лавицкая сегодня?» — спрашивал всех другой Макс. «Активировала карту Феникса и улетела жечь», — шутила Мирослава.