Глава двадцать вторая. НЕЛЯ

Удачно упав на лёд, я лежала и смотрела в небо: ни снега, ни звёзд — сплошная тьма. Ничего не болело — я упала специально, чтобы лечь и отдохнуть, потому что кататься надоело, как и смеяться, и кружить по льду. Хотелось лететь во тьму зимнего невероятно низкого сибирского неба… Но меня быстро окружили: — Неля, ты норм? — Неля?! — Неля, скажи что-нибудь... Тебе надо помочь? Скорую вызывать? — Она дышит вообще?! — Неля?! Неля, Неля, Неля... Сказать, что мне не нравилось моё настоящее имя, — ничего не сказать. Мне всегда говорили, что с таким сочетанием фамилии и имени — глупо брать псевдоним, а ещё меня что-то ждёт. Что-то великое! Мне не хотелось великого; мне представлялась тихая скромная жизнь где-то далеко от цивилизации. Возможно, в лесу. Так я представляла это лет в тринадцать. А вот лет в пять я точно была невероятной модницей. У меня уже были первые красные туфли на каблуках, а сумки и платья…их было столько, что я могла менять образ каждый час в течение дня и это была бы всегда разная одежда, без повторов и комбинаций того, что уже было. В четырнадцать мне всё же захотелось славы, и я начала писать стихи и отправила их в газету, а затем и в журналы. В семнадцать я видела себя на последнем этаже стеклянного небоскреба, сидящей в кожаном кресле с чашкой крепкого кофе и сигаретой — что-то очень крутое в синониме со словом «карьеристка». Впрочем, моё имя — и правда привлекало слишком много внимания, будто от меня действительно чего-то ждали и следили за мной во все глаза. Это выкачивало энергию, и энергия уходила не на свои желания, а на чужие ожидания. — Лавицкая! Лавицкая, которой я собиралась поставить «пять» за год, написала: «Во кне»! — кричала в третьем классе учительница на всех нас, а на меня больше всех после какого-то важного диктанта. Сначала нас до смерти кошмарили этим диктантом, а потом удивлялись: почему даже Лавицкая накосячила. — Я от кого угодно ожидала такого, но от тебя… — говорила какая-то учительница, когда узнала, кто увёл два класса после уроков в больницу, чтобы закрыть школу на карантин. Почему-то в её картине мира Лавицкая на такое не была способна. — Тебе точно надо идти дальше, оставаться на магистратуру, будешь преподавать ТГП, — говорил один из преподов в академии. — Потом степень, наука! — подхватывал другой. Все видели меня кем-то и знали, как лучше, но их реальности не пересекались с моей. Возможно, опасаясь не оправдать чужих ожиданий, наставлений и пожеланий, я бессознательно спрятала Анжелику Лавицкую за Нелю. Неля классная: от неё не ждали ничего великого, она могла быть отвратительной, потому что она Неля. Она могла танцевать на столе, носить рокерский грим, петь в барах по выходным, ходить в окружении своих пьяных друзей в нетрезвом состоянии по городу, не жить дома или жить с каким-то Женькой; Неля могла привозить звезд-ноунеймов в Кемерово или в Новокузнецк; могла ругаться с владельцами баров; могла падать на лёд и вспоминать: как она вообще здесь оказалась и стала Нелей… Почему Нелей? Почему не Наташей или Галей? Почему Неля решила, что волосы будут то тёмными, то светлыми, то цветными? Почему Неля создала Аду и Ладу? Зачем пишет такие стихи? Для чего ей эта группа и песни? Неля пыталась выдать себя во второй части трилогии: утвердиться, сказать: я есть! Но Ада и Лада её не принимали и много-много раз пытались уничтожить, как обиженные дети уничтожали бы нелюбимую мать, не останавливай их уголовный кодекс. К 2019 году Неля надоела и мне, но я не знала, как избавиться и от неё и от всех, кем она себя окружила, потому написала рассказ «Как в самом плохом фильме», где Неля случайно умерла. Но ей не умиралось. Неля продолжала жизнь на максималках. Неля могла никогда не взрослеть. Неле всегда было семнадцать. И лишь теперь, в ноябре 2020 года, в комнате в доме родителей лежала на кровати Анжелика Лавицкая с вывихнутым в аварии плечом. Не такая уж и большая плата за новую настоящую жизнь, но в тот день — это было трагедией, в которой я не видела трансформации. В комнате дымились масла в аромалампе, ладан, зажигались свечи, горели гирлянды — так я пыталась найти хоть какой-нибудь покой после того, как мир снова дал трещину. В ногах спали кошки и пёс. Книги лежали стопкой на прикроватной тумбочке. Ноутбук и телефон были постоянно включенными и транслировали фильмы. Параллельно админы вели писательский марафон «Движ». На счёт приходили деньги от друзей, знакомых, коллег, но они едва покрывали расходы. Впрочем, на это было плевать — все проблемы были в какой-то параллельной вселенной. — Всю неделю смотрела мозгодробительные фильмы Арабова, Сокурова, Лунгина, про Достоевского всё посмотрела... Если у меня сотряс — мозг в ахере от этого контента, — говорила я Мирославе в телефон. — А рука как? — интересовалась она. — Спать ужасно неудобно: если всю жизнь засыпала на правом боку — это какой-то ад, — отвечала я, не вдаваясь в подробности о том, что жить без правой руки вообще невыносимо: адская беспомощность. — Чё за фильмы-то? — она не знала, о чём со мной говорить, когда я в таком состоянии, но звонила несколько раз в день, просто чтобы поговорить. — А я просто залпом смотрю, — отвечала я. — Но в одном прикольную мысль услышала: мол, когда прячешься за чужим именем — хочешь обмануть смерть, бога и вообще всё мироздание, а обманываешь в итоге себя... — Да, интересно, — пыталась она поддержать разговор. — Я вот и думаю: от псевдонима надо уходить. Неля умерла в аварии, она полезла не туда в своём творчестве; нельзя так заигрывать со смертью и с мирозданием в целом, — я говорила и смотрела в потолок. Мирослава поддерживала разговор, как могла; поддерживала решение избавиться от псевдонима, а потом мы пытались вспомнить: откуда он вообще взялся. И, как выяснилось, это могли вспомнить только мы вдвоём. Сначала моя группа называлась «Dm», как аккорд, но все прикалывались, что группа с инициалами Макса; потом мы назвались «D. Moon» — просто по приколу, и чтобы избавится от любых ассоциаций с Максом. И наконец: — …мы с тобой встретили анимешников, — вспоминала Мирослава. — А, они меня с какой-то Сейлор Мун сравнили ещё... — хохотала я. — С королевой Нехиленией с Мертвой Луны! — помнила всё Мирослава. — Да-да, из-за волос! И звали в косплей, — мы вспоминали так, будто это всё было две вечности назад. Анимешников мы встретили в Тюмени, когда оказались там приглашенными гостями другой группы. Мы так понравились этой тюменской группе, что нас позвали не просто в спецгости: нам оплатили дорогу и проживание, лишь бы мы приехали в Тюмень и выступили у них на концерте. Они были ненамного старше нас, но будь я одна — я бы никогда не приняла их щедрое предложение: слишком агрессивным был их внешний вид, а фронтмен (как он себя называл) открыто говорил: — Ты должна петь со мной, у нас будет крутая группа, мы будем новыми голосами отечественного рока. Я напишу песни, и… — Мне не нравится твоя музыка, — честно ответила я, и он замолчал, но мне этого было мало: я хотела, чтобы он ушел: — Мой голос пластичен, я могу быть созвучна со многими, но не с тобой. Чувак ответил, что я набиваю себе цену, и он всё равно со мной однажды споёт. — Нель, ты с ума сошла? Ты знаешь, кто это?! — шипела потом на меня Дель. — Если его нет в моем плейлисте, значит — никто, — хмыкнула я, но мне тут же начали рассказывать, насколько он крут. Меня не впечатляло. И не впечатлило. И когда я в Тюмени отказалась петь с ним… — Ну и что он мне сделает? Выследит и убьёт? Пойдёмте гулять, когда мы ещё на халяву в Тюмени окажемся? — Зря… Такой шанс… — вздыхал другой Макс. — Я подожду шанса получше… Так вы идёте со мной? Или идёте к нему? — Я иногда офигеваю от твоей наглости, — заключил тогда Кирилл. — Ну, так его никто не просил нам билеты покупать… А как он это вообще сделал? Кто ему слил данные паспортов? — поддерживала меня Мирослава. — Думаю, он сейчас среди нас, — ответила я, особо ни на кого не указывая. Ругаться мы не стали, а просто разделились на две группы: к нему пошли все, кроме меня и Мирославы. Мы вдвоем отправились бесцельно гулять и фотографироваться. Так мы увидели цветную толпу, подошли к ним сфотографироваться, а они… — Тебе бы Нехилению косплеить с такими волосами, — говорила какая-то девушка, переодетая в Сейлор Мун. О ком она говорит — я знала: аниме мы смотрели вместе с братом, он в этом шарил больше, и я полностью доверяла его выбору. А «Sailor Moon» была классикой, которую мы любили пересматривать вместе в тяжелые времена, как и многое другое, чтобы сбежать в наше общее детство, когда самой большой проблемой было, чтобы мама не узнала, что мы были на зелёнке, а самым большим страхом – не успеть убраться в доме к возвращению родителей с работы. Меня очень приколола идея назвать группу в честь анимешного цирка мертвецов, чудовищ, демонов, но я также знала, что с таким названием когда-то существовала группа где-то на другом континенте. Так мы стали «Dead Moon». Ну, а королева Нехиления — просто сократилась до Нели с одной «л». Всем так понравилось это новое имя, отчего прилипло оно ко мне слишком быстро и, кажется, навсегда. — Неля! Не смешно уже! — завершил тогда консилиум Верг, когда я лежала на льду и смотрела во тьму неба. Да и я не выдержала и захохотала. — Капец, вы придурки, видели бы вы свои рожи: Неля! Неля! Что с тобой?! Мне помогли встать, отряхнули от снега, назвали сумасшедшей и попросили достать печений из рюкзака, и термос, и вообще — всё, что есть. Мы сидели на скамейке, пили кофе с печеньем, бесконечно обсуждали стихи и песни, меняли гласные и согласные местами, что-то планировали... Пока не кончился кофе и не закрылся каток. Теперь я лежала на кровати и смотрела в белый потолок, обшитый белым пластиком. «С правом на надежду», — мысленно хмыкнула я, понимая, что голос вряд ли сможет исполнить даже такие простые песни, как эту. Мама зашла в комнату напомнить, чтобы я выпила лекарства: она была единственной, кто не пострадал в аварии. Больше всего досталось папе, и его позже ещё пришлось несколько недель уговаривать на операцию. Мне же в больнице выписали кучу обезбола, и это для меня происходило странно. Странно, потому что я предпочитала обходить больницы стороной. — У вас, что, карточка из детства ещё, что ли? — спрашивала медсестра. — Ну, так я не болею обычно, — ответила я, не понимая, что тут такого удивительного. — С самой школы? — удивилась она ещё больше, когда пролистала. — Не, ну, я там пыталась на больничный уйти, чтоб на работу не ходить, но эти анализы в восемь утра с очередью... Я подумала, что слишком здорова для такой фигни; а платная — тогда ещё больничные не давала, — неуверенный голос раздражал, я никак не могла к этому привыкнуть: большие куски текста произносились слишком разными голосами. Медсестра только покачала головой. 2021 потянулся туманной нугой без сахара, эмоций и красок. Через несколько месяцев карточка стала значительно больше: мне не хотелось работать, жить и всё остальное. Я узнала, что в поликлинике работает бывший одноклассник брата, и решила, что после аварии мне надо больше отдыхать и меньше работать. Да, к тому времени я успела собрать в библиотеке вокруг себя «Факультет молодого литератора», состоящий из десяти прикольных ребят, которые не хотели тонуть в серости и приходили ко мне в библиотеку по воскресеньям. Мы много разговаривали об искусстве, обсуждали всё, что только можно было обсудить. Я связывала для них все обсуждения с писательством и учила их работать со Словом… В 2021 я решила, что Неля умерла, а Анжелика Лавицкая должна выбрать единственную верную стратегию – начинать строить прочный фундамент новой жизни. Но сначала требовалось привести в порядок всё своё здоровье, общее состояние и выявить свои слабые места. Полное ТО. Я пила какие-то лёгкие антидепрессанты типа магния в разных упаковках и с разными названиями; на всякий случай проколола и пропила кучу витаминов и что-то там для костей и мышц по неврологии; заодно мы подтвердили с врачом мой хронический бронхит, а потом наконец-то остановились на треморе. — Не, ну в хирурги тебе нельзя, а так-то нормально, — говорил одноклассник брата, который как раз был неврологом. — Ненормально, смотри, — я вытянула правую руку вперёд, поставив на локоть. — Ого! — рука жила своей жизнью, что Дена сильно удивило. — Гитара, до свиданья, — добавила я. — А в волейбол играешь ещё? — спросил он. — Нет, — коротко ответила я, понимая, что… — Книги на верхнюю полку ставлю — минут тридцать жду, когда перестанет гудеть и болеть. Прикинь, чё с подачей будет: я боюсь, что снова случится вывих. С сестрой я играла, но она и играть-то не умеет, а в команду больше никак. — А я говорил.... — «Ещё неделю поносить лангет», я помню. Я не снимала его шесть недель. У меня таких длинных своих ногтей никогда не было; мне казалось, она уже вообще никогда двигаться не будет. Эти ваши прогревы с массажами — нифига не помогали. После шести недель заключения в лангете на правой руке выросли ногти. Руку я не чувствовала, и, чтобы вернуть её к жизни, я ходила на прогревания, мазала какими-то мазями, мне делали массажи, но всё казалось тщетным и прежнего не вернуть. — Знаешь, ты ещё легко отделалась, — заключил он. И так говорили все, после того, как узнавали, как именно произошла авария. Я это понимала. Но ещё не понимала: для чего меня так уберегли и не дали погибнуть. — Ты мне выпиши хрень какую-нибудь, чтоб это всё прошло, — просила я, надеясь на волшебство от знакомого врача. Мне не верилось, что придётся расстаться со всем, что я люблю: гитара, волейбол… Хватало потери голоса. Неля была крутой. Анжелика Лавицкая — новорождённый беспомощный ребенок, от которого я требовала прежней силы и мощи немедленно, от чего обе страдали: одна не могла сдохнуть, вторая — начать жить. — Наоборот, — сказал Ден и принялся что-то писать у меня в карточке. — Что? — Колеса свои не пей. Ты знаешь, что вот эти вообще тормозят всю мозговую деятельность... — он указал на коробочку очередного успокоительного, которую я показала. — Да куда уже дебильнее? Может, там упражнения какие надо делать или чё? — На Алтай, к солёными озёрам тебе надо. — Дожила: меня отправляют в санаторий.... — Очень даже круто; тебе после всего этого и к психологу надо, — продолжал Ден. — После всего этого — мне деньги зарабатывать надо. Ты знаешь, сколько Яровое стоит? Это как Шерегеш в Кузбассе не для Кузбасса по ценнику... — А здоровье потом не купишь, — Ден протянул рецепт, где были одни витамины и ничего дельного. — У меня фрукты, овощи, ягоды. А это зачем? — Это пей, а эту гадость выкини. Выкинула я, конечно, рецепт, а гадость пробыла со мной ещё до декабря, а потом она перестала быть нужной, потому что перестала действовать. Хотелось себя убить чем-то более эффективным: энергетики, алкоголь, сахар и никакого отдыха. Факультет я пустила на тормоза, но они всё равно приходили, и мы разговаривали до самого закрытия не столько о литературе, сколько о жизни; пили чай, фотографировались; к нам подсаживались другие, чтобы просто послушать... А ещё у меня было: раскраски антистресс, много прогулок по лесу, бесплатные фотосессии с оставшимся друзьям и родным, покатушки на велосипеде — не так уж я и хотела умирать, но... Казалось, что Неля умерла и забрала у меня любовь к музыке. Впрочем, всё было прозаичнее: музыки больше не было. На какое-то время я даже начала слушать то, что давно не слушала, а в новом — кругом было одно и то же, и я ловила себя на мысли, что Егор Летов был, конечно, прав: «Любит народ наш всякое говно». Я слушала и понимала, что всё по накатанной и предсказуемо. Предсказуемо настолько, что даже на слух я это могла легко повторить и разочароваться в этой обыденности. А про тексты и говорить нечего было: ни смысла, ни рифмовки, ни глубины. — Да как же, сука, скучно-то, блять! — не выдержала я однажды и выключила. — Что с вами? — спросил невозмутимый старик, который сидел со мной на скамейке и услышал это. — А что с миром?! — он молчал. — Вот и я о том же, — сказала напоследок и вернулась к своим поискам в чужих плейлистах. Солнце слепило и пыталось убить жарой. Скамейки в новом сквере у отреставрированного краеведческого музея накалялись. Я ушла на обед с работы и уже лишние пятнадцать минут сидела на скамейке под палящим солнцем и не хотела возвращаться. За несколько месяцев (почти год) я превратилась в то, во что можно превратиться, только окончательно сбившись с пути. И ничего не хотелось менять. Впрочем, было всё не так плохо снаружи. Плохо было внутри. Я чувствовала себя не живой и не мёртвой. Наверное, так и ощущается чистилище. Мне нужно было что-то, что вытащит меня, что-то куда сильнее этого бессилия, которое меня захватило… Или хотя бы то, за чем я, не раздумывая, пойду. Стишки, конечно, писались, но и они казались мне слишком уж простыми — не то, что я писала обычно. Трилогия была закончена, но в ней не было эпилога. Творческий кризис: всё созданное раннее — сжечь, забыть, отречься. А потом наступил август, и до меня безуспешно пытался дозвониться один поэт. Мне ужасно не хотелось с ним связываться, но что-то мне подсказывало, что связь с ним поможет мне в дальнейшем. И я согласилась с ним встретиться и собрать для него и его коллег свой Факультет. Так я попала в СМЛ-Кузбасс, но не собиралась погружаться в эту систему, зная, что рано или поздно я всё же сбегу и на меня не стоит рассчитывать. В какие-то выходные я уехала к Вергу, в Кемерово. Вышло так, что его компания мне стала куда интереснее, чем Ира, Макс и Женя и все остальные, даже весь оставшийся скорпионарий. Верг встретил меня на вокзале, предложил зайти перекусить каким-то фаст-фудом, но я отказалась и рассказала, что такое больше не ем. — Чё, как в меме? — почти засмеялся он. — Ага: чем больше панк до тридцати, тем больше ЗОЖ после тридцати. Ну, на самом деле я по больницам пошаталась, на цены лекарств посмотрела и решила, что яблоки вкуснее. Тем более, как сказал знакомый врач: мне можно в космос, всё хорошо. Вот пусть «всё хорошо» и будет как можно дольше. Мы взяли по кофе, вызвали такси и поехали в парк Веры Волошиной, чтобы спрятаться от городского шума и спокойно поговорить обо всём. — Без обид, но я не понял, чем закончилась трилогия, — говорил Верг. — Без обид: я сама не знаю, чем она закончилась, — мы шли вглубь парка, чтобы стало как можно тише. — И? — ждал он продолжения. — Нужно вывести на катарсис: напряжения дофига; да, Ада себе на горло наступила: ушла на госслужбу, закрыв глаза на прошлые дела и все свои слова, а что по итогу внутри — не прописано, чем кончилось дело с Ладой? Лада просто исчезла. Куда? Зачем? А чё приходила-то вообще? Ничего этого нет... — Но ты знаешь, что это надо. И чё не пишешь? — Мне нужна музыка. — Какая? — Да, блять, я не знаю какая, в том и дело, — это и вправду нереально бесило: казалось, что я переслушала всё, что только можно переслушать, но ничего не находилось. — Шерстить андеграунд — порожняк, — продолжала я рассуждать: — там вообще все разленились. Такое впечатление, что кругом какие-то клоны: это пение при жутком гайморите, а музыка вообще — пиздец; Коляну пыталась объяснить, а он опять свою концептуальную хрень наделал — ну, я взяла, конечно, но это не для финала точно. — А рок-звезда недосягаем... — опускаясь на скамейку, продолжил Верг, которому я тоже успела рассказать эту историю, но уже без лишнего драматизма, как другому Максу. — А рок-звезда идёт на хер, — заключила я, не собираясь даже обсуждать эту тему. — А сама? — два слова, которые вызывали восторг: своя песня, со своими словами и своей музыкой к своей книге — мечта! «Но у меня не хватит терпения», — мысленно заключила я. — У меня ноут еле Фотошоп тянет, угораешь, что ли? — полуправдиво ответила я. — Значит, надо вложиться в новый ноут, — рассуждал он, будто не знал обо всех моих проблемах. — Вот знаешь, почему Скорпиона ненавидят больше, чем Овна?! — меня начало накалять его занудство, и я решила сменить тему. — Ты же в это не веришь, — усмехнулся Верг. — А у меня крыша после аварии поехала, я во что угодно теперь верить могу, — огрызнулась я. — Нас могут ненавидеть только слабаки, — наконец выдохнул Верг, забирая у меня сигареты, чтобы тоже закурить. Мы оба видели смерть и теперь точно знали, что никаких слабаков в наших жизнях больше не может быть. И если Верг к тому времени восстановился, то мне это ещё только предстояло. — Давним друзьям больше повезло: их мы примем, какими бы они ни были, а новым… Бедолаги, — ответила я, понимая, что больше никого не хочу впускать в свою жизнь. — Я тебя знаю тринадцать лет, — напомнил он. — Дольше остальных тебя вытерпела? — хохотнула я. — А ты угадай. Теперь я прекрасно помнила, как он появился в баре: его привёл Женька. И он тоже ненавидел своё настоящее имя: Вергилий Филиппов, но спрятаться за псевдоним — у него не было повода. Пришлось прятаться в толпе безбашенных друзей. — Нет, Жеку ты знаешь больше, — наконец ответила я. — Ага, на два дня. — В смысле? Он тебя представлял как своего старого друга же... — не понимала я. — Ну, так я же старше. — То есть ты всех нас знаешь тринадцать лет? — в голове что-то не складывалось, но я не стала на этом сосредотачиваться. — Только не все мне друзья, — всё так же спокойно продолжал Верг. — То есть кого-то ты не считаешь другом? Макса? Женьку? Мирославу? — я была удивлена; мне почему-то казалось, что к каждому из нас Верг одинаково безразличен, или одинаково всех нас любит, или одинаково ненавидит. — А сколько у тебя друзей с таким характером? — теперь решил напасть он. На тот момент не было никого. Мы уже год с Вергом вдвоем вели мой проект, который из «Мира фикрайтера» превратился в «Мир писателя». А ведь когда-то начинали все вместе, но — всем вдруг стало некогда, и вообще: кому это надо, ради чего мы это делаем? После моей аварии сломалось всё. Мирослава ушла в образование: поступила на психолога, наконец-то решила получить высшее, а не заниматься только своими картами и гороскопами. Отношения с Ирой, Женей и Максом оставляли желать лучшего. Дель тоже решила заняться личной жизнью и встретила своего будущего мужа — у них тогда всё только начиналось. Другой Макс не сдавался и пытался писать свою музыку и свои песни, но шло всё слишком медленно из-за его же перфекционизма. Кирилл подумывал открыть онлайн-курсы для начинающих музыкантов, но Глеб тянул его открыть новый бар. — Ты да я, да мы с тобой, — грустно выдохнула я. — Но вот знаешь, в день аварии я узнала, что у меня много друзей, на самом деле, которые просто пришли на помощь, а я их и не просила, и большинство — с моей работы. — С другой стороны: люди любят помогать, — спешил он всё обесценить, не зная, что я сделала это ещё раньше него. — Смотря в чём, — смеялась я. — Если я попрошу: ребят, исполните мою мечту, скиньтесь мне... Не знаю... на «Фендер»! Скажут: иди и заработай. А когда ты в беде — это другое дело, это, знаешь... Вот я помог, и мне плюсик в карму. — А я думал, это я в людях разочаровался, — усмехнулся Верг. — Это «загоняться по всякой фигне меньше надо» — называется и просто жить, — мне эти рассуждения и самой не нравились, но что поделать, если я до них дошла после аварии. Что поделать, если разочаровалась в жизни? Как жить дальше? Кофе закончился, я предложила пойти купить ещё. — Ну, ты ищешь хоть? Песню или что там, — продолжал Верг. — Я устала искать, — выдохнула я, вспоминая, как совсем недавно выключила музыку с криками, сидя на скамейке рядом со стариком. — Сама меня найдёт, — добавила я, — столько херни всякой переслушала, что не хочу слушать ничего... — Влюбиться тебе надо, — внезапно выдал он. — Нет, ты посмотри на него, а: ноутбук новый купить, влюбиться. Дальше чё? Сжечь дом, остановить коня? Ты давай весь список, ну! — мне было так смешно… Впервые за несколько месяцев. — Это делает человека лучше. — Когда дом сожжёт? — Неля, — засмеялся Верг. — Что?! Это делает человека дебильнее. Ну, вот прям совсем. Я себя знаю, мне такое нельзя. И я себя правда знала и очень хорошо помнила в таком состоянии. У меня терялась связь с реальностью, я слишком идеализировала, а потом идеал рассыпался на глазах и я разочаровывалась. Человек не был в этом виноват. Человек ничего не мог с этим сделать. Но мне было так больно, что я больше не хотела переживать подобное. — Да и работы у тебя много, — продолжал Верг. — Смотрю на факультет — круто прям. «Ну, началось», — пронеслось в голове, но на Верга не было смысла злиться. Он просто был против того, что после аварии я всё равно вернулась на работу, по пути на которую чуть не умерла. — Ну, что не так? — устало, спросила я. — Ты в него сильно ушла – не забывай, что хотела переехать. Мы купили ещё кофе и пошли к скамейке напротив. — Это мне ещё нескоро светит, надо восстановиться, и... вообще. — Что? — Слишком много напряжения последнее время; мне, когда кто-то внезапно добро причиняет, я реву прям, прикинь. Ну, это точно что-то с нервами не так, а Ден говорит, что всё в порядке, пройдёт... — Верг уже хотел было что-то сказать, но тут я поняла, что я ищу: — Точно! Мне вот такая музыка и нужна! Вот как внезапное добро! Точно-точно. Чтобы довела меня до слёз! Чтобы после всех моих долгих поисков — она ворвалась и стала… каким-то светом в новой жизни! Внутри что-то едва всколыхнулось. Будто эта музыка тоже ищет меня. Просто не видит и не знает, куда идти, потому что Неля умерла, а Анжелика Лавицкая только училась жить заново. — Очень доступно объяснено, конечно, — снова смеялся Верг, не заметив, насколько для меня важен этот поиск. — Ну, а что там с факультетом? Так часто встречи проводите теперь... — возвращал он меня к теме работы. Я немного помолчала, чтобы услышать: показалось ли мне это волнение внутри или оно начинает разрастаться в искру… но ничего больше не было слышно. — Я сама себе Элю напоминаю: котята, которые мне в депрессию уйти не дают, — наконец ответила я. — Готовлю им что-то, рассказываю, но живут они своей жизнью, и по большому счету... — И по большому счету — плевать, ты уедешь, — перебил он. — Ну, какой же ты, блять, сухарь, — засмеялась я. — Они тебя и не вспомнят, если не уедешь, а если уедешь — всем будут рассказывать, что учились у тебя, — продолжал он. — С чего бы им это рассказывать? — «Меня учила поэтесса, которая живёт в Салаире» и «Меня учила поэтесса, которая живёт в Санкт-Петербурге» — это разные вещи, — не сдавался Верг. — Не место красит человека, ё-моё, вы сумасшедшие, что ли, все? — У большинства сейчас нет таких ценностей. — Ну, вот и как я должна верить людям после этого? Типа, пока я в Салаире — я им нафиг особо не сдалась, а стоит уехать... — …А стоило уехать: «Лицом к лицу — лица не увидать», вся мерзость видится на расстоянии, — говорила я разочарованно Вергу в трубку, спустя два года жизни в Санкт-Петербурге.