Глава 60: 3.17: Гнев

Конец. И жили они долго и счастливо. Они поцеловались, помирились и любили друг друга до старости. Если бы всё было так просто, — подумает Сакура позже, когда пепел воспоминаний оседает на сердце. Но они с Саске уже давно переросли наивность простых жизней, беззаботность разговоров и лёгкость мимолётных радостей. Забыла ли она, как это — просто наслаждаться моментом? Сможет ли вспомнить? Нет. Всё было совсем иначе. Это напоминало медленную, тягучую капель, переполняющую цветочный горшок. Или, вероятно, это случилось внезапно, словно в одно мгновение краб осознал, что вода вокруг него закипает. В сущности, разница невелика: медленно или внезапно, но не прошло и двух минут после поцелуя, как её пронзила ледяная игла оцепенения. Она словно выжгла ту искру тепла, которую смогли пробудить его слова. И вот он – предел, отпущенный реальностью для забвения битвы. Всего девяносто секунд на то, чтобы забыться в любви. Полторы минуты, чтобы почувствовать себя обычной, счастливой — кем угодно, лишь бы не той пустой оболочкой, в которую она превратилась за эти дни. Чумой, которую она наивно полагала, что заперла за стенами Конохи. Ей нужно двигаться вперёд. И всё же, какая разница, если оно снова здесь? Леденит губы на его губах, стирая чувства. Выталкивает на поверхность сознания тяжелое и болезненное осознание, кричащее во весь голос: Это неправильно. Всего лишь крохотная, как укол, мысль. Достаточно быстрая, чтобы проскользнуть сквозь брешь между блаженством и отрезвлением, достаточно тихая, чтобы подкрасться незаметно. Сакура судорожно зажмурилась, и нить ускользнула из её пальцев. Это был настоящий «Конец» для их с Саске попытки стать… кем бы ни стали нормально адаптированные мужчина и женщина, получив свой шанс. Смех смолк, Сакура отпрянула, словно от удара, чувствуя, как желудок скручивается узлом. Саске тут же опустил взгляд на маску, лежавшую у него на коленях, и она невольно задумалась, не мог ли он слышать её мысли. Те самые, что настойчиво твердили: Это неправильно, я не должна здесь быть. Я не должна этого делать. …Ей хотелось плакать. Но, подобно её недавнему смеху, слёзы были бы совершенно неуместны. В конце концов, это была такая милая сцена. Или должна была быть. Саске рядом, чистое голубое небо над головой, пение птиц и лёгкий освежающий ветерок. Свобода остаться или уйти, когда захочется. Никаких приказов, никакой ответственности. Никакой печати. Никаких подавителей. Никакой всепоглощающей войны. Идеально. Всё это было до тошноты мило и совершенно, так, что хотелось заорать. Всё это было неправильно. Смех. Признание. Целовать его, словно это было началом их истории; как будто у неё вообще могло быть начало чего бы то ни было. Неправильно ездить в другие страны, не оглядываясь через плечо, уходить из госпиталя пораньше, потому что никто не умирал. Принимать извинения от бывшего врага, который никогда не причинял ей вреда. Наблюдать, как незнакомые люди относятся к ней, словно к святой. Она не должна была быть здесь, наслаждаясь всем этим, хотя другого места для неё просто не существовало. Для неё нигде больше не осталось места. Те места исчезли. Потому что она не сделала ничего правильно. Поэтому всё это было неправильно. Так не могло быть. Нельзя было, чтобы только она это заслужила. И не предполагалось, что только она это получит. Когда Цунаде давала ей это задание, у ворот Конохи должны были стоять Сай и Наруто, заверяя, что удержат джинчуурики под контролем, пока она будет отсутствовать. Ино тоже должна была быть там. Ино стоило быть здесь больше всех. Здесь должны были быть все. Не только Команда Семь. Не только она. Они должны были устроить праздник – Коноха 11, Сай и Саске. Они должны были всем вместе отпраздновать конец ужаса, напившись до беспамятства в каком-нибудь баре на городской площади. Киба и Чоджи должны были кричать на Саске за всё, что он натворил. Она и Ино должны были поспорить из-за него по старой памяти. Они должны были напиться до такой степени, чтобы даже Неджи начал говорить о том, через что ему пришлось пройти, а ТенТен должна была уйти пораньше, чтобы проводить его домой. Шино должен был проиграть Ли пари и танцевать с ним, пока все смеются. Здесь должен быть кто-то из них. У них должна быть возможность наслаждаться солнцем, и спокойствием, и красотой, и совершенством. Здесь должен быть кто угодно, но не она. Внутри неё нарастала ярость. На себя – за то, что позволила себе счастье, хотя бы на минуту. За то, чего удостоились те, кого она любила. На Саске – за то, что он смотрит на свою маску так, словно не может вынести взгляда в её лицо после того, как опустил свои стены. На Бога? На вселенную? На то, что она больше не могла наслаждаться жизнью, не чувствуя, как её пожирает гнев? — …Пойдём в лагерь. Его голос вернул её в реальность. Она поняла, что пристально смотрит на него. Моргнув, она постаралась придать лицу спокойное выражение. Наблюдала, как он проводит большим пальцем по клюву совы, прежде чем надеть маску, завидуя тому, как легко он мог спрятаться, когда захочет. Но… «В лагерь?» Неужели он даже не спросит, почему она внезапно отпрянула? Почему замолчала? — Да. Ты закончила свою работу на сегодня, верно? — Саске поднялся на ноги и кивнул в сторону леса. — Тогда пошли обратно. Тебе нужно отдохнуть. …Значит, он не собирался ничего спрашивать. Что ж, она не собиралась его заставлять. Хотя, конечно, им было о чём поговорить? Они так ведь ничего и не решили? Она даже не помнит, чтобы дала ему ответ. И хотя она едва разбиралась в любви и отношениях, ей, к сожалению, было достаточно хорошо известно, что чувствует тот, кто открывает своё сердце. Обычно тот, кто обнажает душу, хочет получить хоть какой-то ответ. Ясности большей, чем та, что она дала. И раз он этого ждал, им следовало остаться. В их лагере у них всё равно не будет возможности поговорить, когда вокруг крутятся миньоны. Однако, вдохнув несколько раз, она уже стояла рядом с ним. Безмолвно соглашаясь с тем, как Саске захлопывает ту самую дверь, которую сам же и открыл. Как обычно, он решает, когда разговор начинается и заканчивается. Темы. Его глубину. Наверное, это несправедливо, ведь это она прервала разговор поцелуем. Она так же могла возобновить его. Вместо этого она стиснула зубы, боясь сказать то, чего на самом деле не имела в виду. То, о чём потом пожалеет. Честно говоря, она не знала, что хотела сказать. Костяшки пальцев побелели, сжимаясь в кулаки, мир окрасился в красный цвет, и ярость клокотала в каждой клетке её тела, но… что она могла сделать? Куда, чёрт возьми, это девать? Она чувствовала себя бессильной под бременем этого невидимого груза. Он рос, когда ей было хорошо; он рос, когда ей становилось грустно, словно тень, неотступно следующая за ней. Он пожирал её изнутри, разрастаясь до немыслимых размеров, и не осталось никого, на ком можно было бы сорвать его, кроме Саске. Но после всего, сорваться на Саске означало бы лишь усилить мучительное чувство вины, захлестнувшее её. В этот идеально прекрасный момент, который он ей подарил, и который она, несомненно, осквернила своей неспособностью радоваться, Сакура не могла понять, почему её всё ещё терзает эта разъедающая злость. Почему она, словно червь, гложет её изнутри, тихо тлея под маской повседневных забот, даже когда её охватывает апатия или мимолетная скука. Даже в моменты кратковременного, хрупкого довольства. Теперь, когда она осознала это, злость ощущалась как истинное чудовище, укрывшееся в глубинах её души. Не имея способов истощить его, не имея места, чтобы выплеснуть накопившееся, что ей делать со всем этим ядом? — Сакура? Её взгляд оторвался от земли и скользнул к его фигуре, застывшей в нескольких шагах впереди. — Мм? — Где-то по пути она спрыгнула на землю и поплелась следом за ним от ворот Конохи. Они уже почти добрались до лагеря. — Прости, что ты сказал? — Я спросил, не хочешь ли ты вернуться в Коноху. И не извиняйся… Передо мной, ни за что. Я говорил тебе это много раз, не нужно, — приостановившись, он бросил на неё мимолетный взгляд. — Пожалуйста. — Изви… эм. В смысле, прямо сейчас? — Не в эту секунду, конечно, — ответил он, повернувшись вперёд и слегка кивнув. — Но скоро. Сегодня вечером. Завтра. Ты говорила, что здесь ты мало чем можешь помочь. Что отправишь Мизукаге наброски, как только вернёшься домой, и сможешь спокойно обдумать всё там. Её руки невольно разжались, словно выпустив что-то важное. — Я это сказала? — Да. — Когда? — После твоего первого дня встреч с союзниками. — Ох. Точно. Кажется, говорила, — пробормотала она, словно вспоминая далекий сон. — Ты это запомнил? — А не должен был? Ускорившись, чтобы идти с ним вровень, Сакура легонько толкнула его локтем в плечо. — Да, должен был. Просто я привыкла, что люди не слушают меня, когда я болтаю о работе. Бойцы считают медицинские вещи скучными. — Тц… Я знаю, о ком ты говоришь, так что сделаю вид, что ты меня сейчас не сравнивала с Наруто. И я сомневаюсь, что он тебя не слушает, — его тон стал сухим, словно осенний лист. — Просто этот идиот не понимает и половины слов, которые ты используешь. Она расхохоталась, и этот звук, словно колокольчик, прозвенел в тишине леса. Смех разнёсся окрест, резкий и лёгкий, вспугнув птиц с их насестов. Испугав даже её саму. Медленно — очень, очень медленно — безымянный гнев отступил, словно отпрянул от яркого света. Сжался до размера, когда перестал ползать по её коже, вызывая мурашки. На периферии её зрения, под трепетом крыльев и щебетанием птиц, жёсткая поза Саске смягчилась, как глина в руках мастера. Ещё с печатью ей было бы легче понять, что он чувствует, хотя, похоже, она научилась читать его знаки и без всяких уловок. Его походка замедлилась, плечи расслабились, словно освобождаясь от невидимого бремени. Едва уловимые сдвиги. Вещи, на которые она, возможно, не обратила бы внимания много лет назад, когда была слепа и наивна. То, что она заметила, могло, конечно, ничего и не значить. Просто результат того, что она слишком долго и нездорово прислушивалась к нему, беспокоясь о каждой микроскопической перемене в его поведении. Но ей нравилось думать, что теперь она знала Саске немного лучше. Ей больше не нужно было отчаянно убеждать себя, что его маленькие жесты не имеют никакого значения. Он дал ей уверенность, чтобы она могла видеть дальше поверхности, чтобы не тонуть в сомнениях, не так ли? Так что, возможно, это всё-таки кое-что значит… Возможно, она была не единственной, кого нервировал этот сладкий запах на ветру, который раньше был пропитан гарью и металлом. Спокойствие леса, в котором когда-то таились враги. Неожиданный человек, всё ещё рядом с ним, вопреки всему. Возможно, её отстранение во время поцелуя так же расстроило его перед лицом всех этих перемен, которые казались неправильными, чужими. Позволив себе руководствоваться тем смыслом, который она улавливала в его некогда бессмысленных действиях, её мысли заметались в вихре надежд и сомнений, когда его напряжённая аура рассеялась, и он небрежно сунул руки в карманы. — Он не худший человек, которого я могла выбрать, — начала она, не совсем понимая, как они пришли к столь несерьёзному разговору, но всё же благодарная за это маленькое отвлечение. — Герой войны. Следующий Хокаге. Человек, в одиночку поддерживающий работу всех раменных в городе. Ты должен быть польщён. Если бы я сравнивала вас двоих, конечно. Чего я, разумеется, не делала. И я общаюсь не только с Наруто, знаешь ли. Нервы и сумбур в её голове заставляли её тараторить, словно сломанную пластинку… — Командовать людьми — это не то же самое, что общаться с ними. — Эй! Я не командую людьми! На этот раз она вложила немного чакры в локоть, которым прицелилась ему в талию. Рефлексы сработали стремительно, Саске удалось смягчить удар, и он лишь зашипел себе под нос. Остро осознавая длинные пальцы, обхватившие её руку, она замерла, словно поражённая молнией. — Ты… ты дразнишь меня, да? Прекрати. — Хорошо. Я перестану, — слегка потянув её вперёд, его прикосновение исчезло, словно мираж. — Всё, что ты захочешь. — Всё, что я захочу, да? — …Да, Сакура. Всё, что ты захочешь, — повторил он, так тихо, что это едва доносилось до её ушей, словно шепот ветра. — Просто дай мне знать. Она определённо всё ещё умела читать его знаки, словно открытую книгу. В отличие от того, что было два года назад, когда она мучительно крутила бы эти двусмысленные предложения в голове целую неделю, сейчас она сразу поняла, что он говорил вовсе не о том, чтобы прекратить её дразнить. То же смутное, щемящее чувство, которое она испытала от него в палатке после того, как он разбудил её, словно робкий цветок, распустилось вновь, застряв терпким комом в горле. В воздухе витало едва уловимое приглашение, словно обещание невысказанных желаний. Саске хотел, чтобы она о чём-то спросила. О том, что он имел в виду на самом деле, или, может быть, о чём-то более глубоком — возможно, о том настоящем сокровенном вопросе, который маячил у них на пороге. О чём-то вроде: что именно они теперь, после его признания? В данном случае она решила, что спрашивать должна именно она. В конце концов, пришло время внести ясность в их отношения; и на этот раз он сделал гораздо больше, чем она. Она могла отдать ему должное, когда это было уместно, хотя это и стоило сделать давным-давно. Но это казалось до абсурда смешным. Когда дело касалось Саске, всё всегда возвращалось к этой нелепой, щемящей комичности. Потому что она понимала, что им нужно это обсудить, знала, что ей нужно поднять эту тему. Но хоть убей, она не могла вымолвить заветный вопрос, словно её языку не хватало смелости. Ведь, несмотря на то, что ему, возможно, и удалось подавить её гнев, ничто из того, что он мог сказать, не сделало бы ситуацию правильной, приемлемой. Чёрт возьми, а что, если она спросит, и он ответит, что они вместе? Типа… встречаются? Что, если Саске скажет, что он её парень? …Это было бы так нормально. Так просто. В её затянувшемся молчании плечи Саске снова напряглись, словно он готовился к удару. Когда он с усталым вздохом выдохнул воздух сквозь стиснутые зубы, над хрустящими под ногами ветками, Сакура наконец дала имя безымянному чудовищу. Оно снова начало расцветать в её груди, как уродливый синяк, расползаясь щупальцами вины и сомнений. Оно исподтишка подкралось к ней во время их путешествий, но никогда не было таким сильным, всепоглощающим. После их поцелуя в мотеле, когда она лежала без сна, гадая, что могла бы сказать Ино, если бы увидела их вместе. Когда он тихо упомянул о повторном посещении резиденции, когда они пересекали бескрайний океан, и она почти физически ощущала недоверчивый смешок Цунаде, который она бы несомненно ей послала. Если бы Сай застал их целующимися под дождём вместо Суйгецу, прекратились бы ли постоянные насмешки и поддразнивания? Смогла бы она вообще когда-нибудь снова посмотреть своему товарищу по команде в глаза? Что бы они все о ней подумали? Что бы подумала ТенТен? Или Шино? Этот безногий человек из Ива, тот ребёнок, который утонул на её медицинской койке, потому что она не знала противоядия от его редкого проклятия. Самуи, Каруи, Мабуи. Генма. Слишком много имен, чтобы их все перечислить. Тысячи тех, чьих имен она даже не знала. Так много было по её вине. А ещё большая часть – по вине Саске. И теперь они с ним — что? Вольны праздно шататься по Водному лесу, пока её мучает вина и вопрос о том, встречаются ли они вообще? Это было отвратительно. Ей было тошно от осознания, что она должна быть счастлива, но вместо этого её парализовал страх. Так что да. Она не могла описать это назойливое чудовищное чувство иначе, как щемящую, почти болезненную забаву. До самого момента, когда это стало реальностью, она отчаянно жаждала сердца Саске. И всё же, когда оно было прямо перед ней, стоило лишь протянуть руку — Она не могла заставить себя сделать этот последний шаг. Она не могла сойти с поля боя, не могла сложить оружие. День был прекрасным, момент почти беззаботным, но всё, что она могла чувствовать, это тошнотворную тяжесть вины. — Смотрите-ка, кто у нас тут помирился, — прозвучал ехидный голос Суйгецу, словно плеснувший холодной водой ей в лицо. …Они прибыли в лагерь. Она растерянно огляделась. Всё было так, как она оставила, как, казалось, и должно было быть всегда. Две палатки, тщательно спрятанные под слоями гендзюцу, искусно замаскированные в густых зарослях Водного леса. Холодный и почерневший кострище, словно верный страж, охранявший их укрытия. Ближайший ручей, оживленно журчавший, словно стараясь заглушить их приглушённые голоса. — Орочимару не доставлял никаких неприятностей? — спросил Саске, словно не замечая напряжённой атмосферы. — Расцеловались и помирились, а? — Сидя на обтёсанном камне, который он по обыкновению притащил поближе к старому пепелищу, взгляд Суйгецу хитро перебежал от неё к Саске, словно выискивая доказательства их примирения. — Ты слышал мой вопрос? Отвечай. — Что за увёртки? Ты внезапно стал стеснительным? — Внимание Суйгецу с показным равнодушием переключилось на его массивный дзоба-бочо, лежащий у него на коленях, пока он старательно протирал тряпкой его зазубренное лезвие. — Я же не видел, как вы уже это делали — Задушенный, давящий звук внезапно проглотил его фразу, оборвав её на полуслове. С выпученными от ужаса глазами Суйгецу отчаянно схватился за горло, скрючившись от внезапной нехватки воздуха. Меч с глухим стуком упал на землю. — Саске, — тихо произнесла она, словно умоляя. Знакомая сцена была слишком близка к её ночным кошмарам, чтобы чувствовать себя комфортно. Если бы она не была слегка польщена скоростью и точностью догадки Суйгецу, старые выходки друга могли бы даже вывести её из себя окончательно. — Прекрати немедленно. Сняв маску АНБУ, Саске небрежным жестом отменил дзюцу, словно ничего и не произошло. — Змей что-нибудь выкидывал или нет? Говори. — Какого дьявола, а? Ты хочешь накликать на меня грёбаные флешбэки? — прохрипел Суйгецу, закашлявшись, словно комья земли выплевывал. — Это была просто шутка! Он в этой чёртовой палатке загибается. Что он может сделать без чакры? — В следующий раз отвечай сразу. Сакура, словно застывшая статуя, наблюдала, как Суйгецу вытирает глаза и жадно припадает к фляге. Её взгляд невольно скользнул к её палатке. Одиночество, казалось, было не лучшим лекарством, но и перспектива выслушивать подколки Суйгецу не прельщала ничуть. У этого пройдохи было поразительно острое чутьё. И она всеми фибрами души не хотела сейчас лезть в пекло. Ей нужен был воздух; предлог для побега — от Суйгецу и от Саске, да такой, чтобы не вызвал подозрений, и чтобы не прозвучал как бегство. Закрутив крышку фляги, Суйгецу смерил взглядом двух столпившихся новичков. — Ладно, понятно, никаких поцелуев… Опять подрались что ли? Почему вы оба как истуканы стоите? Саске сделал шаг вперед. — Присмотри за Орочимару, Сакура, — и, спохватившись, что ему больше не нужно смягчать свои приказы, добавил: — Если хочешь. — Хорошо… Куда ты? — На спарринг. С охраной справишься? Самолюбие кольнуло её под дых, и Сакура нахмурилась. — Почему бы и нет? Ты же оставлял Суйгецу одного его охранять. — Да это не… — Поравнявшись с Суйгецу, Саске повернулся к ней. — Я знаю, что ты справишься. Я просто хотел сказать, если ты устала, и тебе лучше… — Я не говорила, что устала. Это ты мне предложил отдохнуть. Я могу отдыхать и охранять его, если мы будем в одной палатке. — Тебе необязательно быть в одной палатке. Посиди снаружи. Уголки губ Суйгецу предательски подёргивались, а голодный взгляд метался между ними. Она бы предпочла не разыгрывать эту сцену перед ним, но сдержать колкость было выше её сил. Неужели тот, кто только что признался в многолетней любви, может так легко говорить с ней свысока? И это спустя полчаса? — Я могу войти, куда захочу, Саске. Он не в себе. И даже если бы был, я в состоянии его удержать, — она скрестила руки на груди. — Так в чём проблема? — …Нет никакой проблемы, — отрезал он. — Иди в его палатку, в нашу, оставайся здесь… как хочешь. — Должен сказать, я забыл, как забавно смотреть, как ты перед ней стелешься, босс, — захихикал Суйгецу. Сакура закатила глаза, заметив, как заиграл желвак на челюсти у Саске. Иногда ей казалось, что Суйгецу специально подливает масла в огонь, или же он просто родился без инстинкта самосохранения. — Мы вернёмся через час, — Саске схватил Суйгецу за плечо. — Ты. За мной. Суйгецу обратил конечность в воду. Выругавшись сквозь зубы, Саске вцепился в воротник его рубашки. — Ты это видишь? Видишь, какой он? Скажи ему, чтобы он перестал меня доставать, Сакура! — Он запнулся, словно отвык от того, что Суйгецу называет её по имени. — Прикажи ему быть со мной милым, что ли. Уф, посмотри на него! Он смотрит на меня как на сумасшедшего! Вяло махнув рукой, она поддразнила: — Удачи, Суйгецу, — бессмысленно помогать тому, кто сам себе роет могилу при любой возможности. К тому же это избавляло её от необходимости придумывать предлог, чтобы уйти. — Постарайтесь не попадаться никому на глаза. — Ух ты, вот это предательство! После всего, что я для… — Сейчас же, — процедил Саске, рывком потащил Суйгецу к деревьям и исчез в лесной чаще. Без Саске рядом напряжение отпустило. Сакура выдохнула. Нужно как можно скорее разобраться со всем этим. Им ещё нужно вернуться в Коноху, а с подавленным Саннином это займёт добрую неделю. Она не могла избегать его всё это время. Но почему, собственно, ей хотелось его избегать? Она ведь получила то, что хотела, разве нет? Прежде чем она успела разобраться в этом клубке мыслей, из палатки выполз змей. Его новая форма при ярком солнечном свете казалось особенно жуткой. Татуировки остались прежними, коварная ухмылка — тоже. То же касалось глаз и волос. И всё же, несмотря на то, что перед ней явно был Орочимару, это был не тот Орочимару, к которому она привыкла. Этот выглядел старше. Чуть выше. Его щёки запали, а конечности стали более угловатыми. Ему словно сделали неудачную трансформацию, пытаясь изобразить, каким, по их мнению, должен быть Орочимару. И что ещё тревожнее… Она слишком хорошо знала его черты, чтобы заметить разницу. Фыркнув, она отвернулась к костру. — Я нисколько не сомневаюсь, что ты будешь отличным тюремщиком. Я в твоём распоряжении, Сакура Харуно. Прошу, позаботься обо мне, — насмешливо произнес он. — И как ты себя чувствуешь, кстати? Ужасно. У неё дико болела голова. Было такое ощущение, будто она лишилась конечности или части рассудка, и она подозревала, что он уже знает об этом. Она потёрла висок. — Гораздо лучше. — Отлично, отлично. Я боялся, что Саске не оставит нам времени наедине. Как мне повезло, что он, кажется, стремится избегать тебя. Ностальгично, не правда ли? Как в те времена, когда мы только заключили соглашение. Её взгляд стал острым. К счастью, эта сторона его личности ничуть не изменилась. Как и прежде, было трудно понять, пытается ли он вывести её из себя, или просто манера речи у него такая раздражающая. — Живо в палатку, Орочимару, — приказала она. — Ты знаешь, что тебе нельзя здесь находиться. — Ты могла бы научить меня этой трансформации, которую ты использовала, — возразил он, позволяя ей проводить его внутрь. — Тогда мне не пришлось бы прятаться. — Чтобы ты мог сбежать? Он уселся на свой коврик, пока она застегивала полотняные застёжки палатки. — Как я уже говорил, я не собираюсь бежать от своих благодетелей. Неужели так трудно поверить, что я ценю знания ради знаний? У нас это общее, разве нет? — Если ты намекал на то, что тебе нужно время наедине, то это слабая попытка. Я тебя этому не научу, — но, главное: — И больше не говори со мной о времени наедине. Меня от этого передёргивает. — Тебе стоит следить за своими выражениями. Даже твоё извращение моего невинного заявления может отправить меня туда, где сейчас Суйгецу, и этот сосуд, который ты заполучила, пока не развалится на части. Это был не первый его комментарий такого рода. Суйгецу тоже раньше журил её подобным образом. Однако сейчас она впервые не растерялась от его завуалированного намёка. И по ухмылке Орочимару она поняла, что притворяться дурочкой уже слишком поздно. Что ж, тогда лучше сразу перейти в наступление. Если змей склонен к намёкам, то рано или поздно он всё равно втянет её в этот разговор. Пристально глядя на него, она спросила: — Ты знал? — Что я знал? — …Как Саске к тебе относится. — Как Саске относится к чему? Сакура испепелила его взглядом. — Хватит. Больше никаких игр. Я прослежу, чтобы Какаши не казнил тебя на месте, если сможешь это вытерпеть. — Странно, — промурлыкал он. — Насколько я помню, Каге даровал мне помилование. — А ты однажды сказал мне, что я слишком высокого мнения о Каге. Его ухмылка говорила, что он знает, что её угроза имеет такой же вес, как бумажный кунай. — Ну, хорошо. Полагаю, я хочу, чтобы ты была на моей стороне, учитывая, что это сотворит чудеса с моим дорогим учеником. Приятно видеть, что твоя память не так повреждена, как я предполагал. Зевнув, Саннин откинулся назад и устроился поудобнее, словно они были старыми друзьями. Словно навёрстывали упущенное. Это было самым неестественным, подумала она. Не она должна была быть здесь, и он не должен был быть здесь. Но и некто другой не должен был здесь оказаться вместо Орочимару, который мог бы расслабиться и бездельничать. Если бы она не потеряла веру в Богов много лет назад, то несправедливость этого момента сделала бы это. Чистейшая несправедливость того, что он жив. Что он здесь, перед ней, невозмутимый и без всякой совести. — Так ты знал или нет? — потребовала она. — Странный вопрос, если ты уже знаешь ответ. Я никогда и не пытался это скрыть. …Он был прав. Потому что она действительно знала; оглядываясь назад, он делал всё, кроме того, что не напечатал это на баннере и не размахивал им. Все эти хитрые намёки на то, что Саске, возможно, заботится о ней больше, чем она осознавала. Сдержанные смешки. Тот блеск в глазах, когда он изучал её, словно знал шутку, которую она ещё не уловила. Но ему не нужно было указывать на это так самодовольно. Собираясь с мыслями, она окинула взглядом внутренность палатки, пытаясь изобразить небрежность. В больнице она пришла к выводу, что хочет стать лучше. Для себя. Для тех, кого она потеряла. Работа по фактическому улучшению начиналась с примирения — а примирение требовало ответов. Если бы исцеление заключалось в том, чтобы зарыть голову в песок, она была бы уже давно здорова. В жизни, полной секретов, нельзя обрести завершение. Как боль, которую Ино скрывала за натянутыми улыбками, или война, вокруг которой деревня ходила на цыпочках, словно она могла сломаться. Как её память, скрытая в Печати Завета. И не разгадав все загадки, она не могла смотреть в глаза Саске. Он был слишком тесно связан со всем, что было неправильно. Чтобы двигаться вперед, ей нужно было принять прошлое целиком. Узнать всю правду, какой бы горькой она ни была. Ей необходимо было понять всё до мельчайших деталей, иначе его чувства навсегда будут отбрасывать тень вины и гнева, обрекая её на вечное скитание в поисках ускользающей простоты. Поэтому она решила начать с истоков – с момента зарождения их запутанных отношений, с того самого рокового требования, которое втянуло её обратно в мир Саске. Она должна была закончить Академию с Девятихвостым. С глубоким вздохом, наполнившим её решимостью, она взглянула в глаза Саннину. — Так это должна была быть я? Почему именно меня ты потребовал в качестве связующего звена? Неужели ты знал, что он чувствует? — Я уже объяснял, почему хотел, чтобы именно ты стала этим связующим звеном. Неужели ты забыла? — Нет. Но я уверена, что ты не рассказал мне всей правды, — уточнила она, не отводя взгляда. — Если тебе нужен был всего лишь кто-то, обладающий достаточными полномочиями для обеспечения безопасности Саске, то нашлись бы десятки других кандидатов. Я уверена, что кто-то посторонний, не связанный с ним узами товарищества, был бы гораздо более безопасным вариантом. Никто не воспринимал мою защиту всерьез. — Разве ты не нашла ту записку, что я оставил в своих дневниках? — Орочимару поднял книгу, лежащую рядом, и провел пальцами по её истрепанной обложке. — Я был уверен, что ты сумеешь её расшифровать. — Ты не хуже меня знаешь, что большая часть этой записи – это твои бессвязные разглагольствования о брошенной пустоте и о том, как тебе было весело. — Значит, ты хмурилась, читая эти строки, – в голосе Саннина прозвучала насмешка. — Очень смешно, – монотонно отозвалась она, оставаясь невозмутимой. — Не забывай, Орочимару, ты мне обязан. Возможно, я и подписала этот контракт, но он не подкреплен никаким дзюцу. Ты здесь только потому, что я сдержала свое слово. Ничего более. Так что просто отвечай на мои вопросы. — Не нужно так напрягаться. Я отвечу тебе, просто прояви немного терпения, – он открыл книгу и лениво перелистнул несколько страниц. — Страховка, конечно, была частью этого плана. Твоё влияние на Каге имело значение. Но для печати также требовался кто-то с достаточно отточенным контролем чакры, чтобы выдержать слияние, не нарушив чакру Саске. Кто-то, обладающий достаточной эмоциональной силой, чтобы стабилизировать его разум во время… переходных фаз. — Он был нестабилен? — Гораздо меньше, как только печать начала перекачивать его нестабильность в тебя. Ему нужен был якорь. Тот, который он не отверг бы сразу. Как я писал в своем дневнике, брачная печать не работает без элементарной симпатии, – Орочимару остановился на одной из страниц и повернул книгу к ней. – А что может быть лучшей основой для Саске, чем девушка, ради которой он едва не остался в Конохе? Сакура наклонилась, пытаясь разобрать почерк. Буквы были сжатыми, чернила выцвели от времени. Язык был настолько архаичным, что она не сразу смогла понять смысл написанного. Вверху стояла дата – более старая, чем всё, что она могла предположить. Запись в дневнике? — Но Саске никогда не казался нестабильным, – пробормотала она, вглядываясь в витиеватые символы. – Ни во время наложения печати, ни после. — Ты имеешь в виду его талант это скрывать, – Саннин захлопнул книгу и положил её на колени. Сакура нахмурилась. — Зачем ты показываешь мне это, если не даешь время прочитать? Что это? — Это не та нестабильность, о которой ты думаешь. Нестабильность Саске проявляется в его одержимости. Её брови сошлись еще плотнее. Она почти забыла, кто научил Саске его раздражающей привычке игнорировать её вопросы. — Дай мне книгу. — Он слишком зацикливается на цели и из-за этого навлекает на себя беду, – продолжал Саннин, постукивая пальцем по обложке, будто не слышал её слов. – Этот отчет натолкнул меня на мысль, как противодействовать этой тенденции. — Отчет? От кого-то, кто когда-то был запечатан? — Да, давным-давно. Молодец, маленький медик. Как всегда, быстро схватываешь. Он был настолько нестабилен, — Не покровительствуй мне, – предупредила она. — Где ты его взял? — Это одно из сочинений, которое я позаимствовал из архивов Конохи. Ну, ну, не смотри на меня так. Я верну его. Почему ей никогда не приходило в голову поискать что-то подобное? Она знала, что Печать Завета когда-то широко использовалась. Само собой разумеется, должны были существовать какие-то отчеты. Исследовательские заметки. Что угодно. Искать в Конохе было бесполезно, так как Орочимару уже украл записи, но она должна была хотя бы об этом подумать. Сакура протянула руку. — Дай сюда. — Разве тебе больше не интересно, почему именно ты? — Он спрятал книгу за спину, ухмыляясь, как родитель, прячущий конфету от ребенка. — Всему свое время. Давай сначала закончим этот разговор. Сакура вздохнула, закрыв глаза. — Тогда продолжай. Ты слишком многословен. — Я просто всё тщательно объясняю. Мне бы очень не хотелось, чтобы ты спасала меня от рук своего новоиспеченного Хокаге. — Орочимару. — Ах, как я соскучился по нашим беседам! — воскликнул он, смеясь без капли искренности. — Как я уже говорил, этот отчет натолкнул меня на мысль. Саске нужно было что-то, о чем стоило бы думать, помимо убийства Мадары. Что-то, что могло бы обуздать его натуру, и печать предоставила идеальное средство. Альтернативная точка фокусировки, способная ослабить его одержимость, перенаправив ее в другое русло. Она улавливала ход его мыслей, еле улавливала. Неужели ему так трудно говорить как нормальный человек? — Ты хотел, чтобы я… обуздала его натуру? — Я хотел, и ты превзошла мои ожидания. Он стал гораздо более рациональным, как только вы двое наложили свои печати. Она покачала головой. — Саске всегда был рациональным. — Из вас двоих, разве не ты та, кто обычно проявляет рациональность, Сакура Харуно? — Определенно нет. Я никогда не была такой хладнокровной, как он. Он такой отстраненный, а я… — Она замолчала, и старый стыд сжал её в тиски. Люди постоянно намекали на это; некоторые даже не утруждали себя намеками. Шиноби никогда не должны показывать слезы во время миссии. Правило 25. Шиноби никогда не должны проявлять слабость. Правило 32. Правила, которые она нарушала чаще, чем могла сосчитать. Одна в своей палатке. Открыто на базе. На поле битвы. — Я слишком эмоциональна, – закончила она. — Проявление эмоций не делает человека иррациональным. И наоборот, сокрытие эмоций не делает кого-то рациональным. — Следуя этой логике, я должна была стать еще более иррациональной с печатью. Я совсем не чувствовала себя по-другому. — Но ты чувствовала большую одержимость чем-то, не так ли? Возможно, даже по отношению к нашему дорогому Саске? — Голос Орочимару приобрел слащавую мягкость, больше настораживающую, чем шелк. — Ах, вот оно что. Я сбился с пути. Тебе были любопытны не внутренние механизмы печати. Ты просто хотела, чтобы я подтвердил то, что он наконец-то тебе сказал. Верно? Застигнутая врасплох, она моргнула. Неужели это то, что она делает? Она думала, что ей просто нужно завершение. Нужны ответы. Но на самом деле она пришла в эту палатку, потому что не доверяла Саске? Она сомневалась в его признании? Для этого не было никаких причин. За исключением, разумеется, тех лет, что он потратил, убеждая её в обратном. — Нет, – сказала она слишком быстро. — Я просто хотела знать, почему это должна была быть я. — Конечно. Разумеется, – его ухмылка стала шире. — Тогда я ответил тебе исчерпывающе? Да. Сейчас стоит остановиться. Этого завершения достаточно на сегодня. Даже слишком много. И Орочимару слишком проницателен; чем больше он раскрывался, тем более некомфортно ей становилось. Примирение не должно быть приятным времяпрепровождением, но ей не обязательно делать это всё сразу. Саннин лучше всего воспринимался в самых малых дозах. И он никуда не денется. — Ответил. Спасибо. — Всегда пожалуйста. Теперь, когда ты удовлетворена, могу ли я кое о чем спросить? Воодушевленная сменой темы, она пожала плечами. — Зависит от того, что ты хочешь спросить. — Высекли ли Цунаде на Скале Хокаге? Её сердце подскочило, когда Орочимару посмотрел ей прямо в глаза. Как давно никто не произносил имя её шишо при ней. Когда Сакура была в комнате, Цунаде была Пятой Хокаге. Только Какаши и Наруто осмеливались обращаться к почившей Саннин как-то иначе, и даже они делали это как можно реже. Слёзы защипали глаза. Но они не были такими обжигающими, как раньше. Они не парализовали её. На самом деле, ей почти понравилось, как Орочимару спокойно ждал ответа, не проявляя беспокойства, словно он совершил ошибку. Когда никто не упоминал её шишо, Сакура не могла о ней говорить, и это обрекало её на заточение с худшими воспоминаниями. Яркими. Последними. С морщинистой Цунаде, прикованной и пригвожденной к земле. Молчаливой, смотрящей на неё, пока не перестала быть собой. Пока не стала обезглавленной, окровавленной и рухнувшей у ног Саске. Но если бы ей дали шанс, если бы кто-то спросил, Сакура бы иначе рассказала про Цунаде. Она бы копнула глубже. Она бы нашла выход за пределы последних мгновений. Потому что за завесой скорби скрывалось гораздо больше её шишо, чем то, что существовало внутри неё. Цунаде была суровой женщиной, которая разлучила Сакуру с её ближайшими друзьями. Холодной женщиной, которая отправляла её в бои, к которым та не была готова. Благородной женщиной, которая приняла должность, от которой всегда отказывалась. Она также была женщиной, которая научила Сакуру всему, что та знала. Которая сделала её той куноичи, которой она является сегодня. Той, кто поддерживал её, когда умерли родители. Кто защищал её без вопросов, верила в неё всем сердцем и отдала свою жизнь, чтобы Сакура могла сейчас находиться в этой палатке. С бывшим товарищем по команде. Говоря о ней. Это было греховно. Но в этом крошечном, вырванном из реальности уголке, это не ощущалось как абсолютное зло. — Высекли камнем, — прошептала она, словно ветер доносил эхо чужой боли. — За что? — Что ж… Возможно, тебе это покажется немыслимым, но я… надеялся это увидеть. В конце концов, она была единственной в Конохе, кого я готов был просить Мадару пощадить. Казалось, ее брови вот-вот взлетят в космос, покинув бренное чело. В Стране Молнии, на том поле, окрашенном кровью и снегом, она не обращала на него внимания, но… Содрогнулся ли Орочимару, когда Саске оборвал нить жизни Цунаде? Отвернулся ли, не в силах смотреть в лицо свершившемуся? Какое выражение застыло на лице последнего Саннина в эти секунды после падения Пятой Хокаге? Он никогда не выказывал особого почтения к Пятой Хокаге. Ни при жизни, ни после ее кончины. Или Сакура просто не помнила? Или не могла заставить себя вспомнить? С другой стороны, если она – плоть от плоти своего шишоу, то разве Саске не был порождением своего учителя? Кто выковал Саске таким, каким он стал? Кто вложил в его разум те знания, что он теперь так безжалостно использовал? И как долго Саске убеждал ее в своей бесчувственности и отсутствии уважения? — Правда…? — прошептала она, словно боясь спугнуть ускользающую мысль. — Безусловно. Команда навеки остается командой, Сакура Харуно. И смею предположить, моя дорогая Цунаде не упустила бы возможности обложить меня отборным матом. Я обязан почтить ее память, посетив могилу, прежде чем ты отправишь меня гнить в темнице по прибытии, — Орочимару протянул ей дневник, его пальцы, словно когти, впились в обложку. — Туда я и направляюсь, не так ли? Как и было предложено Саске, они покинули деревню на следующий день после его признания. Завершив свой фарс задания в Кири, она оформила отчеты и попрощалась с Мизукаге. К закату они оставили Суйгецу и отправились в путь. И, как она и подозревала, присутствие Орочимару растянуло трехдневное путешествие до шести. Шесть дней, наполненных лишь тишиной, холодной и пустой, словно космос между звездами. Время, которое нормальные люди использовали бы, чтобы разобраться в себе. Но она и Саске не были нормальными. Как и прицепившийся к ним репейник. Орочимару нельзя было оставлять без присмотра, поэтому он всегда был рядом. Вытягивал из них обрывки новостей, задавал вопросы о том, что пропустил, наблюдая за ними своей змеиной улыбкой. Бросал реплики, от которых Сакура начинала подозревать, не прятался ли он с Суйгецу в листве за воротами Кири. По ночам они с Саске по очереди дежурили – мера предосторожности, бесполезная, как доспехи из бумаги. Саннин не проявлял ни малейшего желания сбежать. Не раз ей хотелось, чтобы он предпринял попытку. Тогда у нее был бы повод вырубить его и ненадолго забыть о его взгляде. Но между дежурствами и бесконечной болтовней Орочимару Сакура не могла найти подходящего момента, чтобы задать Саске мучившие ее вопросы. Что он планирует делать теперь, когда печать снята? Покинет ли он Коноху после испытательного срока? Снимет ли он собственную квартиру? …Они вместе? В их недельном путешествии всегда находилась причина, по которой слова не могли сорваться с ее губ. Саннин. Если не он, то провизия, которую нужно было закупить в ближайшем городе. Если не это, то она просто слишком устала, и наступала ее очередь спать. И, ладно, она не отрицала этого. Ответственность за то, чтобы противостоять слону в комнате, по-прежнему лежала на ней. Но ее истерзанные нервы твердили, что Саске тоже не спешит поднимать этот вопрос, тем самым предоставляя ей еще одно удобное оправдание для малодушия. Так они и вошли в ворота Конохи шесть дней спустя, такими же встревоженными, как и когда покидали Страну Воды. Миссия завершена. Она передала Орочимару Какаши, который отправил его в темницу и повелел Саске вернуться в ее квартиру. С условием, что ей и Саске запрещено контактировать в течение недели. Что-то насчет Совета, отчета и каких-то бумаг. Ошеломленная неожиданным приказом, она даже не моргнула, когда появился АНБУ и увел Саске. К тому моменту, как она повернула голову, он уже растворился в сумерках. Сначала она восприняла это вынужденное расставание как благо. Без его присутствия, освобожденная от печати, она могла бы переварить все, что он на нее обрушил. Понять, чего она хочет, и почему ей так сложно признаться в этом. Увы, ее планы пошли прахом. На следующее утро Сакура проснулась в тишине, внезапной и гнетущей, словно могильная плита. Десять минут она лежала, затаив дыхание, не в силах пошевелиться. Более двух лет чакра Саске была с ней. Неясное, едва уловимое жужжание на задворках сознания. Когда они были в одной комнате. Когда их разделяли страны. Несмотря на то, что он редко использовал печать, это едва ощутимое присутствие стало еще одним ударом сердца, о котором ей не нужно было думать. Единство, которое она принимала как должное. Если бы ее жизнь была фильмом, эта сцена была бы его лейтмотивом: осознание, как часто она на что-то полагалась, лишь после того, как потеряла это. Теперь, в эти размытые секунды между сном и явью, она инстинктивно потянулась к этой связи. Сегодня все было так же: ее чакра натягивалась, словно струна, и обрывалась, наткнувшись на пустоту. Лишь пустое пространство. Лишь она сама. И, Боже, как же это было одиноко. Это было единственное слово, способное описать это чувство. Одиноко. Каждое утро она просыпалась с этим ощущением, словно ее оставили одну в огромном, безмолвном мире. Это не было разрушительно… Этот вакуум, возникающий при пробуждении, не был концом света. По сравнению с тем, что ей довелось пережить за последние шесть лет, тоска в пустой квартире была лишь легким уколом. Ничтожная капля в океане потерь, в котором она плыла, просто идя по улице каждый день. Она даже могла признать, что снятие печати было правильным решением. Хотя это не был идеальный способ начинать каждый новый день. Как и любая привычка, это не продлится вечно. Она это знала. Но прошло всего две с половиной недели, этого явно недостаточно, чтобы избавиться от зависимости, и ей оставалось только ждать, пока ее отпустит. В целом, однако, ей порядком надоело ждать, пока отступит этот озноб. Стоило ей смириться с одиночеством, как Сакура встала. Заправила постель. Одевшись для работы, она поплелась в ванную, чтобы привести в порядок волосы и почистить зубы. Тщетно попыталась замаскировать кремом темные круги под глазами, превратившиеся из недостатка в неотъемлемую черту лица. Затем она неспешно спустилась вниз и поставила вариться кофе. Автоматическая рутина. Шаг за шагом. Почти как изготовление солдатских пилюль – еще одна привычка, от которой она решила отказаться, поскольку повторение рецепта больше не успокаивало ее, как раньше. Вместо этого новый утренний ритуал давал тот успокаивающий ритм, что раньше дарили мэш, смэш, микс. Достаточно стабилизируя ее мысли, чтобы они не разбегались в разные стороны до начала хаоса в больнице. Эта привычка, этот путь, по которому блуждал ее разум, давно превратился в ее натуру. Она перестала пытаться избавиться от него. Неизбежно это привело бы к Саске. А после их миссии в Кири мысли о Саске закручивали ее в еще более тесный круг, чем когда-либо прежде. Что было немного иронично, учитывая, что новое развитие в их отношениях на самом деле не было развитием вовсе. Он был немного добрее к ней, наверное. Хотя она уже не помнила, когда он в последний раз был жесток. Он стал больше разговаривать с ней, но не о чем-то важном – что было в духе каждой версии Саске, с которой ей когда-либо приходилось иметь дело. Помимо его признания, которое повторялось в ее голове перед сном, на самом деле ничего не изменилось. Как ни странно, это не беспокоило ее так сильно, как могло бы, если бы на ней все еще была печать. Оставить все как есть. Так и не определиться. С Саске ей было комфортнее всего в этих серых зонах. Это были места, где она провела большую часть своей жизни, и она еще не нашла в себе достаточно смелости, чтобы покинуть их. Слишком многое оставалось нерешенным, чтобы добавлять в эту и без того сложную смесь простоту. С какой бы стороны она ни подходила к этому, она не могла отделаться от ощущения, что все это неправильно. Да, она хотела быть с ним. Но одного этого было недостаточно, чтобы это стало правильным. И да, она хотела простить его. Но это не давало ей на это права. Если честно, она начала подозревать, что пребывание дома только усугубляет проблему. Возможно, в Конохе ей могло бы найтись место. Возможно, и Саске тоже. В прежней Конохе, где ее друзья и наставники не были лишь надгробными плитами, им с Саске определенно могло бы найтись место. Они могли бы существовать там вместе. Но это была уже не та Коноха. Снова оказавшись в плену своих "должно быть" и "могло быть", разрыв с реальностью ощущался как бездна. Поэтому, когда неделя запрета на контакты подошла к концу, и она вернулась домой с работы и увидела Саске, сидящего в гостиной Хинаты, она не приблизилась к решению ни на шаг. Спор, разгоревшийся между ним и Наруто, стих, как только она открыла входную дверь. Скрывая удивление, она поприветствовала Наруто как обычно и небрежно кивнула Саске. Он едва ответил на ее "Что привело тебя сюда?", что она проигнорировала, привыкнув к его молчаливости в присутствии других. Они с Наруто болтали. Хината принесла закуски. Саске наблюдал за ними с противоположного дивана, излучая скуку. Еще два года назад она поверила бы в это, пока не истек его комендантский час. Появился охранник, чтобы проводить его. Ну, проводить его в ее квартиру. Так закончилось их вынужденное одиночество четыре дня назад. Незаметно, как вздох. И с тех пор каждый вечер, возвращаясь с работы, она видела одну и ту же картину: Саске и Наруто сидят напротив друг друга, разговаривают, спорят или делают вид, что терпеть друг друга не могут. И каждый раз глаза Саске останавливались на ней, а лицо становилось непроницаемым. Он замолкал, пока не приходило время уходить. Странное поведение. Не молчание, а вторжение в чужой дом, словно тень, крадущаяся в ночи. В Резиденцию Хьюга. Она поспешила отмахнуться от этой мысли, как от назойливой мошки. Возвращение её мальчиков было даром, моментом чистой радости, который она жадно вдыхала. Около пяти минут. Пока её чувства не настигли её, словно прилив, напоминая, что это неправильно, что она переступает черту. Вина, как она обнаружила, была зловещим двойником горя. Преследующее, гнетущее чувство. То, что возникает из ниоткуда и окружает со всех сторон, словно удушающий туман. Бывали дни, когда она могла сосуществовать с горем. Горе было как поваленное дерево в лесной чаще. Мёртвое и громоздкое, преграждающее путь. Но со временем мох покроет его ствол изумрудным ковром, животные найдут убежище в его трухлявых недрах. Путники проложат новую тропу, огибая преграду, пусть и спотыкаясь каждый раз. Но вина — это гниль, разъедающая корни задолго до падения дерева. Она просачивается в почву, едва только свершилось непоправимое, словно яд, расползающийся по венам земли. Тихо, незаметно, она отравляет здоровые деревья, что всё ещё тянутся к небу. С этим она не знала, как жить. Осквернение, что коснулось того, что должно было оставаться нетронутым. — Утро, — Сакура обернулась и увидела Наруто, зевающего в дверях кухни. — На работу? — Ага, — отпивая кофе, она мысленно пробежалась по своему расписанию. — Хотя день выдастся спокойным. — Круто. Тогда, может, пообедаем? Ты угощаешь. — Ты меня пустишь по миру, Наруто. — Да ты же врач! — простонал он. — Деньги лопатой гребёшь. Не будь скрягой. Она закатила глаза, устав от этой старой песни. Хотя он был не так уж и неправ, он встречался с бывшей наследницей самого влиятельного клана Конохи. Хината была щедрой, и их финансовое положение было более чем стабильным. Тем не менее, ей трудно было представить, чтобы Мистер Герой Войны разорился из-за одного обеда. Но почему-то платить всегда приходилось ей. — Да, да, — буркнула она, сдаваясь. — Заглядывай около двух. Я должна освободиться. — Я буду в новом отделении, когда будешь готова, так что просто спускайся. Раз уж это первый день Саске, — он искоса взглянул на неё, пока наливал себе кофе, не скрывая своего любопытства, — я собираюсь его проведать. Может, он пойдёт с нами. Педиатрическое отделение психического здоровья наконец-то открылось в полную силу. Отчаявшись найти общественно полезные работы, чтобы выполнить условия его помилования, не получив никаких предложений от желающих взять его под своё крыло, Какаши вписал Саске первым волонтёром отделения в какие-то бумаги, на которые он ссылался в течение недели после их возвращения. Хокаге не счёл нужным сообщить ей об этом плане. Конечно, он и не был обязан — Какаши был высшей властью в Конохе. И она бы не стала возражать. Это было разумно, и она хотела, чтобы Саске успешно прошёл испытательный срок, не давая Совету повода обвинить его в нарушении условий. Но это была её больница. Её клиника. Ей хотелось бы, чтобы Какаши хотя бы предупредил её об этом заранее, а не накануне вечером. Теперь половину утра придётся потратить на экстренную подготовку, сглаживая углы после этого внезапного заявления. Нужно предупредить персонал отделения о новом сотруднике. Определить обязанности, с которыми не-целитель мог бы разумно справиться, и которые не вызвали бы шумихи, если бы их выполнял бывший нукенин. Назначить кого-то, кто согласится курировать его работу. Найти способ максимально дистанцироваться от него во время всего процесса, чтобы не давать Совету лишней информации. Работа и без того была напряжённой. Больница должна была стать местом, где можно забыться. Как она сможет отгородиться от своих проблем, если самый проблемный аспект её жизни будет бродить в шести коридорах от неё? — Невежливо добавлять людей в счёт, который ты не оплачиваешь, — огрызнулась она, отгоняя навязчивые мысли. — Ха! Так я и знал! — Наруто указал на неё обвиняющим пальцем. — Вы поругались, да? С чего вдруг? Сакура вопросительно вскинула бровь. — Нет, мы не ругались. — Ну, что-то произошло. Ты ведёшь себя странно. Вы едва перебрасываетесь парой слов, когда он приходит. И что, я не замечаю, как ты стараешься держаться от него подальше? Много же лет я тебя знаю, Сакура? Достав сахарницу, он насыпал в свою кружку столько сахара, что она усомнилась, почувствует ли он вкус кофе вообще. — К тому же, ты не позволила мне поехать с тобой в Кири, — настаивал он. — Всё потому, что ты хотела поехать с ним наедине. Но теперь ты злишься из-за того, что он приходит на обед. Если вы не ругались, то объясни мне это, а? Она не солгала. Они не ругались. И если бы она сказала, что ничего не произошло, это технически тоже не было бы ложью. Ничего не произошло. По крайней мере, ничего нового. Она и Саске целовались почти два года. А если считать с момента её признания в чувствах, то их отношения тянулись ещё дольше. Допив остатки напитка, Сакура повернулась, чтобы сполоснуть чашку. Скрыть своё замешательство. Наруто не отличался особой проницательностью, но казалось, что он становится острее, когда дело касалось его товарищей по команде. И хотя она старалась не лгать, он явно чувствовал, что она не хочет рассказывать правду. Это касалось только её и Саске — пока что она хотела сохранить это в тайне. — Ничего я не странно себя веду, и я не злюсь. Невежливо приглашать людей, когда платить приходится мне, — твёрдо заявила она. — И ты не поехал в Кири, потому что тебе не назначили эту миссию. Это Какаши решил, а не я. — Я тебе не верю. Саске ведёт себя тоже странно… В смысле, ещё страннее, чем обычно. Сакура вздохнула и выключила воду. Повернувшись к нему, она оперлась о столешницу. Его взгляд был изучающим. Руки скрещены на груди, нога нервно стучит, и он выглядит, словно отец, собирающийся отчитать свою дочь-подростка. Она сдержалась, чтобы не засмеяться. Вместо этого она пожала плечами. — Тогда сам спроси его, что случилось. Я не умею читать мысли. — Я спросил его, а он послал меня куда подальше. Ублюдок. В моём собственном доме, — проворчал он. — Вот это невежливо. Это заставило её усмехнуться. — Не знаю. Звучит так, будто он вёл себя вполне нормально. Наруто нахмурился. — Не шути, Сакура. Я спрашиваю, потому что волнуюсь. Не можешь сказать, что происходит? Она любила Наруто. Очень любила. Она была готова на всё ради него, и она уже делала это. Но были вещи, о которых она не хотела, чтобы он знал, и это была одна из них. Как она могла объяснить то, в чём сама ещё не разобралась? Как она могла это сделать, не раскрыв, почему Саске не признался раньше? Не раскрывая, что Саске признался, когда Наруто был прямо там. Возможно, однажды она наберётся смелости рассказать своему лучшему другу, что она сделала для него. Может быть, тогда они оба будут достаточно исцелены, чтобы эта правда не разорвала их на части. — Мы втроём — ты, Саске и я — пойдём вместе на обед. Вот что происходит. Я даже сяду рядом с ним, чтобы доказать тебе, что всё в порядке. Но этот день ещё не настал. — Ладно. Не говори мне. Как будто я и не люблю, когда люди так поступают, — поникнув плечами, он отпил свою горячую, коричневую сахарную воду. — Но ресторан выбираю я. — Никакого рамена, — предупредила она. — Если плачу я… — О, мы идём за раменом. И не смей жаловаться на дополнительные порции, которые я возьму. — Целую неделю. Мне пришлось присматривать за ним, пока он купался, целую неделю, и о Боже! Я не знаю, это тело, которое он захватил, или он сделал это нарочно, но… — трава захрустела под её ладонью, когда она наклонилась вперёд; хор сверчков смешивался со звуками её голоса. — Ладно, ты не захочешь это слышать. Но если я должна знать, ты тоже должна. Клянусь, это… уф, прости, но это самый грёбаный… — Привет, Сакура. Она вздрогнула от испуга, закашлявшись. Как давно он здесь? Повернувшись и взглянув вверх, она кивнула человеку в маске, надеясь, что он не слышал её шепот. — Привет, Хокаге. — Мы снова перешли на официальные титулы? Ну же, — видимый глаз Какаши сморщился в лунном свете, и она прокляла себя про себя. Он наверняка слышал. — Ты же знаешь, я предпочитаю, чтобы ты называла меня сенсей. — …Сенсей, — пробормотала она, почувствовав, как щеки вспыхивают. — Прекрасная ночь, не находишь? Сакура посмотрела на небо. Звёзды мерцали в ответ. В её детстве сентябрь всегда был дождливым месяцем; в этом году, к счастью, не лило как из ведра. Эта местность приходила в уныние, когда шли дожди. Вода превращала землю в рыхлую, грязную жижу, и казалось, что можно утонуть прямо в ней, чтобы присоединиться к ним. — Да. Прекрасная, — согласилась она. — Не возражаешь, если я присоединюсь? Она подвинулась, приглашая жестом на свободное место справа. — Садись. В руках у Какаши – пышный сноп хризантем. Он опустился на колени рядом с ней, бережно положив один цветок у основания надгробия. Белое прикосновение к пестрому хороводу, окружавшему изваяние. Сакура неизменно приносила ветвь сирени. Каждую субботу, без пропусков. Пока последняя не начинала увядать, скручиваясь в причудливом танце прощания. Уважение. Память. Языку цветов ее научила Ино. Сакура, та самая, что десять лет назад наблюдала на заднем дворе цветочной лавки Яманака, как Ино с нежностью обрезает стебли, словно читая лепестки, не могла и представить, что однажды будет благодарна за эти уроки. Не могла подумать, что ей придется вспоминать их в одиночестве. Но сирень, увы, не столь распространена в Стране Огня, как хризантемы. Магазин Яманака – единственный оазис, где можно было найти этот ароматный цветок. И потому, раз в неделю, каждую пятницу, Хината с готовностью отправлялась за ним. Так кухонный стол в доме Хинаты и Наруто превращался в пестрый цветник, где находили приют десятки диковинных растений. Сирень. Хризантемы. Розы. Гвоздики. Лилии. Безмолвные дары тем, кто уже не мог их принять. Еженедельная дань памяти, которую они втроем приносили к пустым могилам. …По большей части пустым. История, едва зародившись на языке, увяла, стоило Сакуре перевести взгляд с белых лепестков на строго выгравированное имя Ино Яманака. Рассказывать ее сейчас – нелепость. Она и сама не понимала, почему ей вдруг вспомнилось… После работы она заглянула в темницу. Охранники выводили Орочимару из душа, и воспоминание вырвалось на свободу из тех потаенных уголков, где она так старательно пыталась его спрятать. А затем она пришла сюда. Ведь с кем еще она могла поделиться подобным? Наруто слишком наивен. Хината – слишком чиста. Саске… он просто Саске. Хотя, справедливости ради, в последнее время она делала все, чтобы избегать серьезных разговоров с Саске. Их беседы ограничивались рабочими вопросами, новостями об Орочимару или очередными выходками Наруто. Скоро. Она непременно поговорит с ним по душам. Как только поймет, что именно хочет сказать… …К тому же, Саске сопровождал Саннина во время возвращения в Коноху вместе с ней. Ей нет нужды рассказывать. Он и сам видел все. Скрыться от его взгляда было невозможно… Сакура поморщилась, отгоняя навязчивый образ, и вновь ощутила приступ тошноты. — Как успехи в новом отделении? — поинтересовался Какаши, осторожно смахивая пыль с надгробия Ино. — Ты давно не делилась новостями. Сакура обхватила колени руками. Здесь, у Мемориала Войны, подобная беседа казалась неуместной. Люди здесь, как правило, не замечали друг друга. Даже Какаши, который, судя по его частым визитам к могиле, бывал здесь чаще, чем она сама. — Все идет хорошо. Завтра представлю отчет. — Саске справляется? — Да. Детская клиника оказалась идеальным местом для Саске. Она лишь подписывала табели учета его рабочего времени, но регулярно получала отчеты от Шизуне. Он приходил вовремя, не пропускал ни дня. Сакура была осторожна в выборе напарников для него, но ни один из медиков не жаловался на какие-либо серьезные проблемы в его работе или поведении. А поскольку большинство детей были сиротами, не возникало лишней суеты со стороны обеспокоенных родителей. Большинство из них были слишком малы, чтобы понимать, кто такой Саске Учиха, кроме как просто взрослый, которого другие взрослые считали очень сильным. И, на удивление, он неплохо ладил с малышами. Впрочем, если подумать, ничего удивительного в этом не было. Саске вырос в клане, настолько большом, что он мог похвастаться собственным комплексом. Его отец был Главой клана. Когда-то давно его окружало множество маленьких детей. Осознание настигло ее внезапно, не оставляя шанса на отступление. И вновь она задалась вопросом, как он мог жить в этом месте, не испытывая желания сровнять его с землей, и почему вообще он удосужился вернуться. Зацикливаться на этих мыслях было опасно. Ей пришлось бы признать, что она уже знает ответы на эти вопросы. Но с таким грузом вины, давящим на ее плечи, осознание того, что он день за днем несет на себе бремя воспоминаний о прошлом, стало бы непосильной ношей. Поэтому она продолжала делать то, что начала в их последний день в Стране Воды. Избегать его. — Ты бы назвала меня трусихой, да, Ино? — прошептала Сакура, теребя лепесток розы у своих ног. Едва слышный, чуть насмешливый голос Ино эхом отозвался в ее голове. Трусиха и курица. Если он тебе не нужен, Лоб, отправь его ко мне. — Я рад видеть, что ты смеешься, — задумчиво произнес Какаши. — Давно не видел этой прекрасной улыбки. Сакура зажала лепесток между пальцами и отмахнулась от него. — Не смейся надо мной. — Я не смеюсь. Я серьезно. Мне нравится, когда вижу тебя здесь без слез, — он похлопал ладонью по земле между ними. — Им тоже. Стоило ему упомянуть о слезах, как они хлынули потоком. Лишь тут она осознала, что впервые с момента своего прихода ее глаза оставались сухими. Прогресс? Но можно ли это назвать прогрессом, если слезы нахлынули, стоило кому-то заметить их отсутствие? — Я не понимаю, почему не могу остановиться, — призналась она, вытирая щеки рукавом. — К этому времени должно было стать легче. — Все в порядке. Это нормально. — Это нормально…? — Да, — подтвердил он. Возможно, она сошла с ума, но она не была глупой. Она знала, что это ненормально. Эта уродливая, чудовищная эмоция поглощала ее целиком. Прошло уже пять недель с ее возвращения из Кири? Больше года с окончания войны? Нормальные чувства не держат людей в плену так долго. В ней больше не осталось ничего нормального. Хотя его попытка заставить ее почувствовать себя нормальной была не так уж и плоха. — Почему я никогда не вижу, чтобы ты плакал? — Как мне ни противно это признавать, я старше тебя на несколько лет. Как по возрасту, так и по опыту, — Какаши подмигнул ей. — Можно сказать, что со временем я стал лучше. Положив подбородок на руку, Сакура посмотрела на него. — …Сколько нужно времени, чтобы стало лучше? Игривость вмиг исчезла. Его глаза устремились к звездам. — Хороший вопрос. Не уверен, что знаю ответ. Полагаю, это зависит от того, как ты определяешь "лучше". Ночь была прохладной. Где-то неподалеку кто-то шмыгал носом. Сверчки стрекотали вовсю, луна светила ярко, и ей казалось, что Какаши, сидящий рядом, перестал быть Какаши-Хокаге или Какаши – будущим Хокаге. — А как ты это определяешь? — пробормотала она. — Поймала меня. Твой бесполезный сенсей и сам толком не знает. Возможно, лучше и не становится. По крайней мере, не так, как мы себе это представляли. И все же здесь, у могилы Ино, с охапкой цветов, ожидающих своего часа, казалось, время повернулось вспять. Он вновь стал Какаши, ее единственным сенсеем. — Просто все становится другим, Сакура. Вот и все. И мы учимся жить с теми изменениями, которые приносит «другое», — он вытер руку о штаны и бережно погладил ее по голове. — Но «другое» не всегда означает «плохо». «Другое» тоже может стать лучше. Пусть даже это не то «лучше», которое мы себе представляли. — Но когда тебе стало лучше, сенсей? — Когда мы вот так разговариваем. Когда я проходил мимо и увидел, как ты смеешься. Нет какого-то определенного момента, на который я мог бы указать, это происходит постоянно. Прямо сейчас, например, — он заправил прядь ее волос за ухо и улыбнулся, увидев, как она моргает, а слезы скатываются по ее ресницам. — Мне немного лучше прямо сейчас. Вина, решила она, давит сильнее горя. Это накапливающееся чувство, которое возникает из всего и ниоткуда одновременно. Но здесь, среди этих надгробий, два чувства – вина и горе – давили на нее с равной силой. — Звучит мило, — проговорила она искренне. Восхищаться мелочами, радоваться простым вещам – Сакуре так хотелось вновь стать той, кто способна на это. Прильнув к его теплу, она пробормотала: — Надеюсь, это скоро случится и со мной. Я устала злиться. Какаши обнял ее за плечи и притянул к себе. Они просидели так, наверное, целую вечность, молча глядя на Ино Яманака и прекрасные цветы в ее волосах.