Глава 1

      — Слушай, а у тебя есть кто-то, там, на родине?       Пронзительный взгляд карих глаз метнулся от разгорающегося огня на соседа, ковыряющего длинной палкой угли в костре. Совсем еще молодой парнишка с перевязанной головой невозмутимо игрался с языками пламени, порозовевшие щеки его обдавало жаром, а в голубых глазах проглядывались искорки неподдельного интереса. Его позывной «Немой» в голове Владимира перечеркнуло жирным, красным крестом — ни разу он не слышал, чтобы Гришка, их Гришка-молчун, проронил хоть слово. А теперь, видно, воодушевленный новостью о прекращении боевых действий и возвращении домой, сам, по своей воле, завел разговор.       Вова склонил голову на бок, как бы спрашивая, что тот имел ввиду. Но Гриша все еще ждал ответа, не в силах поднять глаза и посмотреть в глаза новообретенного собеседника. К чему вообще был задан этот вопрос — непонятно. Он посильнее сцепил руки в замок и подполз к костру — замерз, хотя, вроде, с казанскими январскими заморозками здешняя температура и рядом не стояла, шмыгнул носом, не отрывая любопытного взгляда от собеседника.       — Ну-у, — протянул он, задумчиво почесав затылок, так и не дождавшись пояснений. — Мать. Батя. Младший брат еще есть.       Слева слышится тихий смех. Лыбу смущенную давит, тупит взгляд в огонь. Стесняется Гришка, всегда его стеснялся, потому что он вел себя среди своих, как авторитет. Простая привычка, которая не раз подставляла Вовкину задницу под наказания от «старших» по роте. Но уважение он заимел даже тут. Уважение Гриши — первое в очереди.       — Я не про это, — замялся Немой. — Девушка у тебя есть?       Вова на секунду глаза прикрывает, зубы стискивает почти до скрежета. А потом прожигает Гришку взглядом, буквально испепеляет, как афганское солнце в июльский час пик. Ловит себя на мысли, что лучше бы Немой оставался немым, и никогда, никогда не заводил таких блядских разговоров. Однако, напряжение, пружиной, вот-вот готовой выстрелить, засевшей в мышцах, испаряется, как по щелчку пальцев, — Гриша же понятия не имел, что это может задеть. Просто спросил. А этот сразу в штыки.       — Девушка? Ты че, из «этих» что ли? На свиданку позвать решил?       Гришка как-то встрепенулся, отшатнулся от Вовы, как от прокаженного. Лицо его вытянулось, а потом стало мрачнее тучи, даже пунцовый румянец сошел с щек. Побледнел весь, позеленел, будто дурно стало, а Вове показалось это забавным — он, совсем еще юнец, таких у них на районе «скорлупой» называют, «шелухой», и наблюдать за такими было лишь в удовольствие. Специально ставить в неловкое положение, внимательно следить за реакцией — лучшее развлечение, — а потом говорить, что это лишь безобидная шутка. Тем более, когда под боком разворачивалась и набирала обороты самая настоящая война. Но теперь она окончилась. Настроение на высоте: брата скоро увидит своего малого, мамку свою, которая мачехой на самом деле ему являлась, которая досыта накормит, отца, с которым за жизнь под рюмочку беленькой поговорит, ребят своих, оттуда, с улицы. Универсамовских.       — Нет! — произнес Гришка громче обычного, заставив Вову шикнуть на него и напомнить, что многие из их товарищей уже завалились на боковую, и бросил свою палку в огонь. — Просто… есть у меня одна девчонка, — добавил он тише. — Ни в какую не замечала до тех пор, пока сюда не уехал. Из-за неё ведь в армию поперся. И тут оказался тоже из-за неё. Боюсь, как бы все это не оказалось зря.       Тяжелая рука грузно свалилась на плечо щуплого паренька. Только тогда Гришка собрал волю в кулак и посмотрел на Вову, давящего издевательски сочувствующую улыбку. Только сочувствия ему никакого и не нужно было, нужен был дельный совет, как, в случае чего, эту самую девчонку склеить. А Вова казался как раз таки тем, кто мог его дать, — на первый взгляд никто не мог сказать, что тот был обделен женским вниманием.        Этого в его нелегкой жизни было предостаточно, но все девчонки оказывались простушками, в головах которых крутились вихрем мысли, как бы охомутать какого-нибудь бандита. И, заводя с ним роман, разочаровывались — бандит не равно текущее прямо в карман бабло и беззаботная жизнь. Была, конечно, одна, которой было плевать и на количество хрустящих купюр в кармане, и на его статус в обществе. Еще в школе познакомились, сначала крутилась все вокруг него, старшеклассника, в друзья набивалась. Потом он выпустился, в университет поступил, а она лишь выпускной класс заканчивала. Тогда, на дискотеке в доме культуры после выпускного, она впервые его поцеловала — невинно так, совсем по-ангельски, — похлопала своими длинными темными ресницами и убежала. Поймал Вовка её только через неделю около консерватории, в которой она на фортепиано своем замысловатые сложные песенки играла, все бегала, шкерилась от него, как от врага народа. Поговорили, обсудили и встречаться начали. Вплоть до того момента, пока его в армию не забрали, Вова все хранил свой секрет и никак не мог ей рассказать. Выяснилось, что она узнала — как, он был без понятия, — объясниться не успел, она двери своей квартиры прямо перед его носом захлопнула, и не виделись больше. Вспоминать о ней Вова не любил и как можно тщательнее старался стереть все общие с ней воспоминания. Думал, что позабыл её окончательно. Однако, Гриша, пиздюк, снова вынул из-под замка её образ: зеленые глаза, фигурка что надо, шелковистые темные волосы. Он вспомнил, что она курила только парламент, любила, когда с неба валили огромные пушистые хлопья снега и ненавидела своего отца. Вспомнил ласкового серого кота, мурчащего, как трактор в колхозе, как только он переступал порог её маленькой квартирки, доставшейся от давно почившей бабули. Вспомнил их последний совместный Новый год… Как она там живет? Чем дышит? Что делает? Поступила ли на языковеда? Нашла ли с отцом общий язык?       — Бля-я-я, — тихонько прошипел Вова себе под нос. — Не ссы, малой. И запомни — все бабы это зло. Если ничего не получится, положи на нее болт. Еще такую найдешь.       Только, следуя когда-то своему же совету, такую, как она, Вова все же не нашел. Как бы не старался заменить — во всех блондинках он видел черные локоны, в голубых глазах зеленые, почти изумрудные крапинки, в тонких, как ниточки, губах, слегка припухлые от постоянных нервных укусов. Потом он перестал искать замену. Зачем, если и одному хорошо? По крайней мере, в груди перестает противно ныть, и сердце больше не стирает ребра в пыль.

***

      Улица встретила её колючим морозцем, обдавшим моментально порозовевшие щеки. Такси, как на зло, словить не удалось, поэтому девушка, посильнее закутавшись в шубку, подаренную на двадцатилетие её нерадивым отцом, отправилась на пары пешком. День вообще изначально не задался — молоко для каши убежало, нянечка опоздала на целых пятнадцать минут, а потом совсем выключили свет, так и не дав досушить волосы. Семья, живущая по соседству, сказала, что пробки выбило. На улицу она вышла, пряча мокрые темные локоны под огромной, пушистой лисьей шапкой, и надеясь, что завтра она не сляжет с температурой, чтобы не брать больничный. Это было бы совсем не кстати.              До рынка путь занял около двадцати минут. Пальцев на ногах она уже почти не чувствовала, руки до запястьев окоченели даже в черных кожаных перчатках с, казалось бы, теплым мягким подшерстком, а тело, которое она так тщательно пыталась спрятать под шубой и теплой, вязаной темно-синей кофтой, начинала пробивать мелкая дрожь. Оставалось совсем чуть-чуть, нужно было только пройти торговый ряд из палаток и завернуть за угол. Она уже готовилась резко повернуть, быстро перебирая ногами, пристроилась за крупным мужчиной, уже предвкушая, как войдет в теплое помещение и скинет с себя тяжелую верхнюю одежду, направившись в нужный кабинет на третьем этаже, но кто-то на всей скорости врезался в мужское плечо, мимо мелькнуло что-то синее, а потом перед глазами все заплыло серыми тучами. Боль пронзила затылок, в глазах заплясали назойливые черные мошки, а уши коснулось беглое пацанское «вы в порядке?». Темненький парень лет пятнадцати-шестнадцати, слишком знакомый, вторгся в её поле зрения, сквозь полуприкрытые веки девушка заметила, как тот удивленно округлил глаза и растянул губы в широкой улыбке.       — Живая, Лёлька? — хмыкнул тот, присев рядом. Помог приподняться ей, потянув за меховой воротник, усесться на холодный снег, а потом взял слетевшую с головы лисью шапку и отряхнул от налипших снежинок, хватаясь за ремешок выпавшей из её цепких длинных пальцев пианистки маленькой черной сумочки следом. Еще пару секунд она пыталась прийти в себя, держась за голову, а потом окинула взглядом паренька. Синяя куртка не по размеру. Где же она уже её видела? Карие глаза. Скулы острые. — Лёлька! Не признала чтоль?       Выглядела она как-то уж больно дорого, — пролетело в голове Марата. — Совсем не так, как он в последний раз её запомнил.       — Нет, — буркнула она, забирая шапку из его длинных пальцев. Снова натянула её на трещащую голову, попыталась встать. Когда попытка не увенчалась успехом и она снова уселась на заснеженную дорогу, вспомнила. Марат это. Только, когда они виделись в последний раз, он был сильно ниже, тощий, и голос у него был тонкий, совсем еще мальчишеский, юный. Брат младший Володькин. Показывать, что, наконец, тот неугомонный мальчишка, хвостиком крутившийся за Вовой, яркой искрой всплыл в воспоминаниях, она не спешила. Пусть отношения у них были хорошие до всех тех не очень приятных событий, и отрицательных чувств она к нему не питала, то, что он был младшим братом Володьки, делало свое дело. Уж лучше не общаться совсем, чем каждый раз беситься оттого, что видит в нем черты своего бывшего возлюбленного.       Марат вытянулся во весь рост, протянул ей свою руку. Однако, встала она сама, раздраженно отряхивая шубку от снега. Столько времени потеряла! Теперь, наверняка, на экзамене её будут спрашивать намного жестче, потому что она совершенно точно уже опоздала. Если, конечно, будут спрашивать, потому что Эмилия Ахтаровна терпеть не могла вечно опаздывающих. А Лёля как раз была в их рядах чуть ли не лидером. И, ведь, её можно было понять — все же, ребенок полуторагодовалый на руках. Но Эмилию Ахтаровну было не пробить даже классному руководителю и другим преподавателям. Она — женщина сама себе на уме, и единственным правильным считает только свое слово.       — Простите, мне надо идти, — вымученно бросила девушка, разворачиваясь на каблуках. Как-то резко потеплело, и та едва отдернула себя от желания расстегнуть к чертям эту шубу и бросить кому-нибудь на прилавок эту лисью шапку.       Слишком сильно стал похож Марат на Вову. И от этого становилось дурно — как по щелчку пальцев всплывали самые неприятные воспоминания, связанные с ним. Воспоминания, от которых она бежала, как от огня. Которые хотела хирургически точно вырезать тонким скальпелем. Которые она мысленно выбрасывала в урну каждую ночь, захлебываясь обидой.       — Лёля! — послышалось вдогонку. Куда-то спешивший Марат, видно, очень резко поменял свои планы, потому что быстрым шагом настиг её и пихнул ту плечом. Совсем безобидно, в шутку. — Лёлька, ну ты че? Марат я, Вовкин братец младший. Ну?       Не сбавив шагу, девушка тяжело вздохнула. Узнал ведь, как теперь отвертишься? Никак, даже если прикинуться дурочкой, абсолютно точно не получится. Марат парень умный, смышленный, все поймет сразу. Больше не было смысла говорить, что совсем его не знает. Младший брат Вовы разулыбался еще шире, а потом и вовсе разразился смехом, — видно, на лице её, от мороза раскрасневшемся, все волшебным образом отобразилось. Как будто на щеке написали печатными буквами яркой, красной пастой, и несколько раз обвели.       — А я ведь поверил. Ну ты и актриса, Лёлька, — сказал Марат, ловко огибая её и разворачиваясь спиной к дороге. Удивительно, но ему удалось не столкнуться ни с одним прохожим, и не споткнуться ни об одну выбоину или примерзший ледовый комок.       — Иди куда шел, — девушка отодвинула того с дороги и прошла мимо, слушая, как тот снова её нагоняет. До её ушей дотронулось шуршание обертки, частые, тяжелые шаги, и чавканье. Как только паренек вновь поравнялся с ней, в нос врезался знакомый запах жвачки Турбо. Той, в которой вкладыши с машинками — раньше она каждый раз отдавала их маленькому Марату, а тот был только рад пополнить свою коллекцию бесполезных фантиков. — Марат, ты меня не слышишь? Забудь, что ты меня видел.       — Эй, Лёлик! Ты че? Видеть меня не рада что ли, после двух-то лет? Мы ж с тобой, как это… не разлей вода были!       Ровный ряд разноцветных палаток окончился на перекрестке и девушка резко повернула, уже примечая вдалеке знакомое здание университета. Голоса продавцов, изо всех сил пытающихся втюхать зевакам товар, остались за спиной и постепенно стихали с каждым сделанным шагом. Еще пара минут, и они разойдутся, как в море корабли. Он — явно удовлетворенный, что снова встретил свою старшую подружку, а она — с неимоверной легкостью на душе, что он отстал.       — Вот именно, что были, — с нажимом произнесла она. Стало слишком жарко. Кровь закипала, а Марат, как будто издевательски, тащился за ней. Разве, это так сложно? Развернуться и уйти. Сложно? — Все поменялось, Марат. Мы с твоим братом разошлись. Меня и тебя теперь ничего не связывает. У нас двоих жизнь идет совершенно параллельно, понимаешь? Не пересекаясь. И то, что ты меня встретил на улице — ошибка. Давай проясним: сейчас мы расходимся, я иду в университет сдавать этот несчастный экзамен по немецкому, ты — туда, куда так сильно бежал. И мы забываем эти пятнадцать минут, как будто их и не было никогда. Ферштейн?       — Поступила все-таки, — пробубнил Марат себе под нос, как будто что-то отмечая. Ставя невидимые галочки напротив пунктов в воображаемом списке.       Лёлька его только губы в тонкую полоску сжала. Практически сорвалась на бег, часто шмыгая носом. А Марат за ней, как собачка верная на привязи, сжимая в руке миниатюрную черную сумочку, безвольно болтающуюся на запястье, совсем не чувствуя усталости. Бегать ему приходилось, и даже очень часто — настолько, что уже давно вошло в привычку. Поэтому, скрыться от искрящихся любопытством карих глаз бы ей все равно не удалось. Если только забежав в здание университета, захлопнув за собой большую, массивную деревянную дверь, но та не успела. Каблуки и скользкие дорожки, окружавшие их сплошь и рядом, делали свое дело.       — Лёля! — окликнул он откуда-то из-за спины.       — Лиля! — бросила она сквозь зубы. — Лёлей меня больше никто не называет.       — Лёля! Сегодня дискач в ДК. Придешь?       — Нет. У меня свои дела. Мне надо…       С её губ едва не сорвалось «Алю отпустить и Ваську спать положить». Не должен был Маратка знать, что за Вася. Василиса Владимировна так и должна была остаться тайной — почему и у неё своих скелетов в шкафу быть не должно? Она имела на это право. Вполне себе имела. И очень хотела, чтобы эта русоволосая девочка с зелеными, как два чистейших изумруда, не знала, кем являлся её отец, чтобы вообще не знала, кто он. Её отец всегда говорил, что это совершенно не правильно, но слова его Лёля уже приличное время ни во что не ставила. Сама разберется как-нибудь. Ведь им и двоим хорошо.       Прямо в лицо снова подул порывистый, свистящий ветер, принося с собой тонкий аромат выпечки из местной университетской столовой. Где-то в районе желудка болезненно затянуло узлом и Лёля вспомнила, что сама за все утро не успела и куска черного хлеба в рот положить. После экзамена, твердо решила, что перекусит там. Просто доплатит няне пару копеек за её задержку, Алия должна была понять. Синяя куртка Марата распахнулась, красно-черный шарф в клетку едва ли не сорвало с его шеи, а тому хоть бы хны. Шел себе рядом, бубнил себе под нос что-то, что Лёля не слушала. Просто шла вперед, пытаясь представить, что идет одна, что этого пацаненка она так и не встречала. Остановилась только у ступенек, ведущих на просторное крыльцо университета, развернулась лицом к нему, тяжело дыша. А у того глаза такие преданные-преданные, непонимающие, почему она так с ним. Марат-то, по сути, ничего не сделал, но все равно попадал под раздачу. И от этого на душе как-то тяжко становилось.       — Марат. Я серьезно, — начала было она, и Марат открыл рот, как рыба на суше, тоже пытаясь вставить свои пять копеек, но тут же захлопнул его. — Я хочу, чтобы хотя бы мы с тобой закончили наше общение хорошо. Давай просто будем жить так, как жили до этого. Мне так будет легче.       — Мне не легче, — буркнул он. — Я хочу так, как было раньше.       — Ну, ты же умный парень. Должен понять.       — Значит, не такой уж и умный, потому что я тебя не понимаю. Я не знаю, какую хуйню Вован тебе сделал, но я не при делах.       Он обвел взглядом пространство за её спиной, лишь бы не смотреть в знакомые зеленые глаза. Колонны, памятник Ленину, статуи, облысевшие, проглядывающиеся из-под массивной снежной шапки, кусты, которые летом заботливо обстригает острыми секаторами университетский садовник. Мимо этого здания Марат ходил слишком редко, больше, конечно, ошивался по дворам, но точно проходил мимо, когда шел в ДК на очередную дискотеку со своими. И вот как оказалось — пересечься они могли и раньше, будь он тут чаще. А пересечься он хотел. Сейчас, правда, желание потихоньку начинало угасать.       — Ты прав. Твоей вины тут нет.       — Так в чем твоя проблема?       — В том, что тебя никаким боком не касается. И брата твоего тоже, если он тебя спрашивал. Моя проблема — только моя.       — Не спрашивал он. Два года уже как в Афгане воюет.       Как бы она не старалась держаться молодцом, не получилось. Сердце предательски застыло в её груди, скованное январским льдом, с гулким свистом в ушах ухнуло в ноги и звонко разбилось. Сразу вспомнился разговор, практически перед самым их расставанием — тогда он сказал, что никто и ничто не сможет уломать его отправиться туда. Не обещал, но говорил утвердительно. Слово свое, получается, не сдержал. Лёля подняла взгляд в небо, затянутое тучами, серое и мрачное, шмыгнула носом и поспешила подняться по ступенькам. Марат спохватился слишком поздно — а сумка, сумка-то! — шубка быстро юркнула за массивную университетскую дверь.