Глава 12

      Вокзал встречает её, еще совсем сонную, со слипающимися, тяжелыми веками, кашей из самых разных запахов и громким гулом людей. Это здание было как осиное гнездо, гудело все, металось из стороны в сторону с чемоданами и сумками наперевес, даже не смотря на то, что за окном все только начинало отходить ото сна. В это раннее утро люди спешили на только что объявленный вечно уставшим и гнусавым голосом рейс Казань-Москва, сходили с поезда, буквально десяток минут назад прибывшего на вторых путях, местом отправления которого был город Екатеринбург. Одна Лилия, которую постоянно кто-то пихал и грозно просил уйти с дороги, брела к кассам, сжимая в кармане расстегнутого пальто парочку купюр и мелочи.       Голова болела — она не спала почти всю ночь, лежа с Василисой на кровати. Вова вчера на полу устроился, в зале из шкафа вытащил подушку и два одеяла. Одно пополам сложил, чтобы совсем на ледяном полу не замерзнуть, вторым по подбородок укрылся, глаза прикрыв. Уснул, будто, быстро, но ей ясно было, как день, что он себя мыслями дурными сжирал. Как и Лилия, гуляющая задумчивым взглядом по очертаниям родного лица, освещаемого только отблесками тусклого фонаря за окном. Желающая рядом пристроится, за спиной широкой. Тонкими руками талию обхватить или мышцы на руках очертить аккуратным ноготком. Ногу на бедро мужское закинуть. Только, почему-то, не делала этого. Совсем пошевелиться боялась.       Все сном плохим казалось. В голове не укладывалось, как он мог такое сделать. Так безжалостно наставить дуло пистолета на человека, как набраться сил, снять с предохранителя и спустить курок. Но, этот раз же не был его первым. В Афганистане он уже убивал людей. Только то было во благо родины, а это во благо чего? Во благо чести своей? Во благо чести Айгуль? Он, сидя за столом и вливая в себя очередную стопку ядреной водки, так и не сказал. Произнес тихо только то, что если бы не он, Желтого убил кто-то другой, и это оставалось вопросом времени. Потому что Дом быта перестали жить по знакомым понятиям улицы, начали выстраивать свои. На Хади Такташ равняться. Единственное, если на хадишевских никто в здравом уме не сунулся, домбытовские уже через неделю бы все на глубине двух метров в гробу мерзли. По сути, так и случилось. Только не все полегли.       Вначале ей казалось неразумным то, что она отказалась уходить. Любая нормальная девушка, внутри черепной коробки которой все еще теплился здравый ум, в ту же секунду собрала все свои вещи и исчезла бесследно. А у неё на руках был ребенок, маленькая, почти двухлетняя дочка. Может быть, такое решение кому-то показалось бы полным абсурдом и отсутствием инстинкта самосохранения, но Лёля поступить иначе не могла. Потому что Вова за эти несколько месяцев снова стал одним из самых родных ей людей. Она знала его другого: нежного, заботливого, доброго, щедрого. Знала его, как справедливого, как трепетного до мурашек. Суворов, на самом деле, очень светлый человек, просто скрывался за маской сурового, серьезного бандита. И сейчас она понимала, что этот период в его жизни оказался самым темным, самым черным, самым мрачным. Осознавала, что должна помочь ему справиться с этим. Обязана.       Наверное, это и сподвигло её открыть заветную баночку со сбережениями на черный день у себя в квартире, запрыгнуть в ботинки, накинуть пальто и сломя голову бежать на трамвай. Дожидаться, пока чета Суворовых проснется, пока все встанут, обряд утренний проведут в ванной комнате с водой и мылом, Лилия не стала. Нашла ручку, нашла обрывок бумаги в клетку — наверняка, с тетрадки Марата по математике, о которой он никогда шибко не беспокоился, — и написала короткую записку.       Вова,       Доброго утра. Я убежала на вокзал. Как только встанешь, собери Василису и беги ко мне в квартиру. Где лежат запасные ключи — сам знаешь. Медлить нельзя. Постараюсь купить билеты на сегодня.

      Целую, твоя Лёленька.

      Каждую буковку старательно, красиво выводила, косясь на безмятежно сопящую доченьку, на Володю, что, наконец, смог провалиться в глубокий сон, и на Марата, лицом к стенке повернутого — ухо сильно досаждало, боль мешалась, поэтому засыпал младший из братьев Суворовых на спине, крутился все беспокойно, и, наконец, застыл в удобном положении. А теперь чувствовала, стоя в очереди, казалось, бесконечной и душной, как сердце ребра в пыль стирает. Волновалась очень, ведь, уехать нужно было в ближайшее время, пока на каждом столбе Казани, на каждой автобусной остановке, у двери каждого подъезда активно отстраивающегося города не повисла ориентировка с информацией о Владимире Кирилловиче Суворове и подписью большими жирными буквами «Внимание! Розыск!». Волнительно было и осознание того, что до спокойной жизни — рукой подать.       Только минут десять спустя, которые, по ощущениям, тянулись, как целые полчаса, девушка осторожно подошла к окошку кассы. Внутри миловидная женщина сидела в очках, улыбнулась приветственно, попросила подождать, в журнал какую-то информацию внося. У Лёли руки задрожали — а если не осталось билетов до Адлера? Или еще какая-нибудь проблема? Как они смогут покинуть этот город и умудриться остаться незамеченными? Кассирша взгляд на девушку подняла, ручки сложила друг на друга, одним своим видом показав, что готова выслушать очередного клиента.       — Три билета до Адлера, пожалуйста, на сегодняшнее число, — бегло пробормотала она, затолкав руку в карман. Деньги нащупала, только спокойнее не стало от этого. — Купе, — добавила Лилия, спохватившись.       В купе, ведь, гораздо удобнее, чем в плацкарте.       Сейчас она получит эти заветные бумажки и домой побежит. Может быть, с университета отчислиться успеет, с комиссионки уволиться до отправления. Главное, самое необходимое и самое нужное собрать. Женщина в окошке сочувствующую маску на себя налепила, а Лёльке еще тревожнее стало. Неужели она оказалась права, и билетов до Адлера нет?       Кассирша покачала головой:       — Купе до Адлера нет.       — Тогда плацкарт, — выпалила Лилия.       — Плацкарта тоже нет. Билетов до Адлера нет на ближайшую неделю. Могу предложить на двадцатое число.       — Блять, — выругалась Лёля себе под нос.       Женщина в окошке, видно, услыхавшая от приличной девушки такое не совсем приличное ругательство, поджала и без того тонкие губы. Глаза свои вниз опустила, на журнал, ручкой по строкам поводив. Может быть, ошиблась? Может, хоть один билет до Адлера остался? Лёля бы Вову отправила — с криками, с соплями, с ругательствами, с ссорами, но отправила бы, а сама пока в Казани осталась. С Василисой они уехали бы уже двадцатого числа, почти следом. Ведь, что могло случиться за такой короткий промежуток времени, верно? Тем более, когда в её окружении были те, кому было, как говорили на улице, незападло впрягаться за даму сердца старшего.       Тот же самый Вахит. Или Валера. Тоже, на самом деле, парень не плохой. Марат, что был уже не тем малышом, которым Лилия его помнила. Пальто, друг его закадычный. Да любого с Универсама возьми — все за Лёлю будут. Горой лягут, если будет нужно. Вова должен был это понять. С его родной, с его любовью, с его красавицей ничего не могло случиться, а с малышкой его тем более. Уж на своих-то пацанов рассчитывать было можно. Все же, через огонь, воду и медные трубы бок о бок, плечо к плечу прошли.       — Знаете, — начала женщина, пишущим кончиком синей шариковой ручки по пожелтевшему исписанному листу бумаги постучав. Лёлька взгляд на неё подняла, полный надежды и накатывающих в уголках зеленых глаз слез безысходности. — Есть один билет. Мною куплен. Сегодня мой последний рабочий день, хотела в отпуск съездить, к морю. Но вам, я смотрю, он нужнее.       С припухлых от частых укусов губ девушки сорвался благодарный вздох. Уголки их сами вверх подпрыгнули — надо же, какая удача! Отправит она Вовку, сегодня же отправит. А сама чуть позже приедет, когда Суворов там более или менее наладит свой быт.       — Я оформлю возврат. Нужно будет немного подождать.       — Спасибо большое! — в радостных чувствах пролепетала Лилия, схватившись за деревянный порожек тонкими пальцами, да так сильно, что фаланги их приобрели нездоровый, бледный белый, местами даже зеленоватый оттенок. Женщина за кассой смущенно улыбнулась, спрятав за модными темными кудрями пылающие пунцовым румянцем пухлые щечки. — Вы даже представить себе не можете, как меня выручаете!       — Твори добро и оно обязательно к тебе вернется. Правило бумеранга, — пожала плечами она, принимаясь за работу. — А остальные два, я так понимаю, на двадцатое число оформлять?       Лилия часто закивала головой.       — Отлично. Может, в поезде свидимся, — хихикнула женщина, зажав меж пальцами пустой бланк.       — Как я могу вас отблагодарить? — спросила Лёля, наклонившись чуть ниже, чтобы лучше видеть собеседницу. — Вы же… вы жизнь одну спасли.       — Скажете тоже, жизнь спасла. Прямо из мухи слона раздуваете! Мне одного спасибо хватает.       Обратно домой Лилия бежала, прижимая к груди ладонью заветный билет на вечер. Время отправления — девять часов. От переполняющего девичью голову счастья хотелось прыгать выше головы и пускаться в пляс, и девушка едва сдерживала себя, чтобы прямо на месте, посреди прохожих и занесенного грязным мокрым снегом тротуара не закружиться в вальсе с невидимым партнером и не запеть любимую Forever Young. В трамвай, на который она запрыгнула в самый последний момент, едва не потеряв слетевший с шеи белый пушистый платок, она впорхнула с широкой улыбкой, расплывшейся на раскрасневшемся от продолжительного бега лице.       Мимо летели знакомые дома, улицы родного города. Остановка «Теплоконтроль» продлилась чуть дольше положенного. Кто-то из местных ребят перегородил путь стареньким красным москвичом, но, после долгих разбирательств, преграду все же убрали, едва из-за угла показалась потрепанная патрульная машина милиции. В один момент Лёлька словила себя на мысли, что ощущает порыв выйти тут — отец её тут жил, все еще на заводе коротал свои пьяные деньки, приходил домой и беспробудно пил. Квартиру, которая раньше была под крылом Универсама в их районе, он продал, снял на бывшей территории небезызвестного, с плачевной историей, Тяп-Ляпа, скромную комнатушку, чтобы удобнее было добираться до работы. Лилия была там только один раз, и в тот горе-отец погнал родную дочь в шею. С того самого дня Лиля опустила руки и перестала бороться за, пусть и не наполненные заботой и родительской любовью, но хорошие в какой-то мере отношения.       Совсем позабыла про то, что помимо покойной матери в её жизни присутствовал еще один, вполне себе живой, родитель. Может, оно и к лучшему. Не погони отец её в шею, она спилась бы вместе с ним от тяжелой жизни и постоянной усталости.       Выходит она уже на своей остановке — пройти парочку домов во дворах, и она уже у своего подъезда. Добираясь по узкой, протоптанной жителями близлежащих хрущевок, колее, чуть ли не падает, но руки все равно у груди держит, боится, что этот самый билет в лучшую жизнь вырвет из цепких пальцев звенящим в ушах ветерком и унесет куда-то далеко-далеко. И так быстро, что она ничего не успеет понять. Уже у двери подъезда взгляд высоко поднимает, отсчитывает два окна снизу и взглядом цепляется за третье — её окно, кухонное. Там свет горит, и это значит, что Вова нашел её записку и сделал все так, как она и хотела. На улице Лилия не задерживается больше, чем на полминуты, вбегает за тяжелую деревянную дверь, что хлопает резко за её спиной, заставляя вздрогнуть и приостановиться у первой ступеньки первого лестничного пролета.       Аккуратными шагами преодолевает расстояние до первого этажа, заметив знакомые санки у металлического листа, что подпирает подвальную дверь — чтобы крысы и прочая живность вплоть до уличных котов не пролезали в подъезд в поисках чего съестного. А после него срывается на бег, перепрыгивая ступеньку за ступенькой. Уже на своем этаже на перила облокачивается, дух переводит. Кровь в висках стучит быстро, в ушах — шум. Икры начинают протяжно ныть, и пятки тоже. Все же, почти целый марафон пробежала. А теперь жутко хочется пить.       Когда более или менее её организм приходит в себя, дыхание нормализуется, девушка к двери своей бредет, к голубой. Кулак заносит над блестящей поверхностью, стучит громко, чтобы наверняка услышали. Шаги тяжелые за дверью слышит, затем тишину гробовую — Володя, наверняка, в глазок сначала дверной выглянул, чтобы не нарваться на неприятности раньше времени. Затем замок щелкает и в щель выглядывает растрепавшаяся русая голова. Из-под усов улыбка расплывается родная, любимая. Из-за которой хотелось в каком-то порыве легкости обхватить его лицо ладошками и зацеловать каждый его сантиметр. Каждую черточку. Каждый синяк и каждую рану. Суворов за руку её берет, за свободную, в квартиру затаскивает чуть ли не силой, дверь входную за ней закрывает. А Лёлька его на неё спиной падает, каблучками упирается в пол, с которых таявший снег каплями крупными на линолеум скатывается.       — Я урвала тебе последний на сегодня билет, Вов, — говорит Лиля, на Вову из-под длинных ресниц смотрит. Взгляд его, надеждой наполненный, непониманием в глазах сменяется. — Мы с Василисой к тебе только двадцать третьего марта приедем.       — Я без тебя не уеду, Лёленька, — качает головой Суворов. — Я не хочу оставлять тебя и Принцессу тут. Тебя же затаскают по отделам.       — Справлюсь, — отмахивается она, принимаясь сапожки с ног стягивать. А Володька наоборот, в комнату за свитером серым метнулся и куртку на себя натягивать принялся. — Ты куда?       — К пацанам. У них сбор сейчас, у старших. Мне переговорить с ними надо.       — Скажешь, чтобы меня как зеницу ока берегли? — посмеивается она, пальто свое с плеч сбрасывая. Только серьезно настроенный Суворов шутки не понимает. — Вова, давай аккуратнее, ладно?       Проводив Володю за дверь, девушка прошлась по комнатам. Сама не зная, зачем, будто бы хотела запомнить каждую деталь, ведь, возможно, сюда она больше никогда не вернется. Пусть до отъезда была еще целая куча времени, в голове своей, в воспоминаниях, хотелось зарисовать все. Вплоть до того, какие конфеты небрежно рассыпались по вазочке на кухне, и сколько сколов по корпусу фортепиано наделали молодые ребята-грузчики, когда это самое фортепиано поднимали к ней на третий этаж. Прошлась по коридору медленно, бесшумно почти, заглянула в спальню, заметив, что Василиса развлекала себя сама, ухватившись за яркие цветные карандаши и выводя на листе бумаги понятные только ей узоры. Затем двинулась в противоположную комнату, дверь в которую была чуть приоткрыта.       На собранном диване, меж подушек, хаотично разбросанных по нему, одиноко стояла незнакомая сумка. Вовина. До отказа набитая вещами, документами. Лилия прошла мимо, раздвинула тонкие занавески, создающие приятную темноту, отдернула прозрачный тюль и распахнула дверь на балкон. Оттуда ощутимо повеяло прохладой, по стенам комнаты полилось золото солнечных лучей. Затем вернулась к музыкальному инструменту и уселась поудобнее, подняв крышку и занеся тонкие пальцы над черными и белыми клавишами. Суворов прав был — давно она за фортепиано не сидела. Давно не отыгрывала красивые мелодии, считывая ноты со старой нотной тетради. А теперь… теперь даже вспомнить не может хоть один отрывок.       Зато, прекрасно помнит любимый Универсамом Ласковый Май. Помнит что-то отдаленно похожее на Седую ночь в исполнении Адидаса младшего. Нажимает, будто подбирая, парочку клавиш левой рукой, правой — октавы играет. Думает, как же не хватает заполненного нотного стана под рукой, потому что так, на слух, на память, играть что-то крайне сложно. Но, не невозможно, потому что нужные ноты и их порядок Лёлька находит сама. Начинает медленно, на пробу. Тонкие пальцы останавливаются в конце припева. Теперь в ход идет скорость и правая рука, ловко перепрыгивающая с начала октавы на конец и обратно. Произведение начинается снова.       Более энергично, весело — на этот огонек заглядывает и Васёна, опираясь на корпус музыкального инструмента. Внимательно наблюдает, как мама перепрыгивает пальцами кучу белых клавиш, играет вразнобой — левой рукой один ритм, правой другой. При ней Лёля не садилась за фортепиано больше года: когда Василиса только родилась, Лилия еще пыталась не забрасывать свое любимое хобби, а дальше… забота о маленькой дочери, домашние дела, учеба и работа свалились на голову, как снег в конце мая и поглотили её полностью. С головой накрыли, подобно сошедшей с горного склона лавине или цунами-гиганту, пожирающему своей огромной пастью целые города.       В проигрыше послышался истошный звон телефона. Вася обернулась на него первой, начала дергать Лёлю за подол юбки джинсового сарафана. А та замерла, застыла, задержав руки над клавиатурой музыкального инструмента. Затем медленно поднялась и на негнущихся ногах прошлась до комода, положив ладонь на телефонную трубку. Снимать или не снимать? Пару секунд она жевала губу, краем глаза замечая, что малышка смотрит на неё почти не отрывая взгляда, а потом, набравшись решимости, сняла ту и прижала к уху. По ту сторону раздалось твердое, мужское, незнакомое «Алло?».       — Виноградова Лилия Михайловна? — интересуется все тот же незнакомец.       — Слушаю, — неуверенно отвечает она, затарабанив кончиками пальцев по комоду.       — Я — старший оперуполномоченный второго отделения милиции города Казани. Меня зовут Ильдар Юнусович, вы по делу об убийстве свидетелем проходите.       Свидетель по делу об убийстве? Неужели Суворова взять успели? Дыхание девушки сбивается, она чувствует, как её потихоньку начинает сжирать изнутри паника. Нет, не могут же они так… оперативно сработать! Не похоже это на казанскую милицию, совсем не похоже.       — Жду вас во втором отделе к двенадцати часам. Необходимо прояснить пару вопросов.       — Я приду. Хорошо. До встречи.       Она кладет трубку.

***

      Володя возвращается ближе к обеду. Благо, запасные ключи хватило уму взять с собой — после продолжительного стука по двери, начиная от привычно тихого и заканчивая резкими, громкими ударами по гладкой голубой поверхности, никто не открывает. Когда ухо прикладывает, ощущая ледяное покалывание горящей, зудящей раны на щеке, не слышит ничего, кроме тиканья старых часов. Прямо как тогда, еще зимой, он приходил с букетом любимых девушкой лилий. Не хватало только вышедшей из своей квартирки соседней Глафиры Ивановны, чтобы та вновь за сердце схватилась от испуга, а потом принялась его, будто внука родного, в щеки побитые мусолить.       Как и ожидалось, квартирка пустовала. В сердце Вовино беспокойство странное закралось, зубами острыми в него вцепилось. Ничего она не говорила про то, что уйти нужно будет. И записки никакой не оставила. Пришла его очередь хвататься за сердце.       Побежать хотелось, найти её. Как маленькую девочку отругать за то, что беспокоится заставила. Только делал он все наоборот — в зал ушел, на диван свалившись, с сумкой своей дорожной рядом. Ждать начал, вслушиваясь в звенящую тишину, эхом отражающуюся от стен комнаты.       С пацанами увиделся — прокатило, пронесло. Второй раз высовывать свой нос из этой маленькой, но вполне уютной квартирки, Вове казалось безрассудством. Да и первый случай тоже. Однако, прояснить некоторые моменты было нужно — начиная оттого, что Суворов их, универсамовских, покидает, и заканчивая большой просьбой присматривать за его девочками в его отсутствие. Просьбой посадить её в вагон поезда, следующий до Адлера, и внимательно проследить за её благополучием до того момента, пока конец состава не скроется за горизонтом.       Не ушла же она с концами. Не в её стиле было поступать так. И вещи все её на местах были сложены аккуратно. Вернется она еще, обязательно вернется.

***

      В полицейском участке было шумно, крайне шумно. Сотрудники сновали туда и обратно, словно в их отдел приехала какая-то важная делегация с проверкой: с документами, с пустыми руками, компанией, в одиночку. Это был нескончаемый парад милицейской формы, пока она неловко переступала с ноги на ногу, плетясь за высоким, широкоплечим офицером милиции Ильдаром Юнусовичем, осматривая округу большими испуганными глазами.       Ильдар Юнусович встретил её у окошка дежурной части, в которой ту сразу же узнали — тот мужчина, что в прошлый раз всучил ей в руки с недовольным лицом лист бумаги и шариковую ручку теперь приветственно улыбнулся, слабо качнув головой. Только офицер и рта ей не дал раскрыть, сразу под руку взял, повел куда-то. Через пост, за тяжелую металлическую дверь. На второй этаж повел молча, вздыхая только тяжко периодически. А когда они настигли очередной преграды в виде решетки, сердце девушки встало. В голове крутилось лишь одно. Вова. Они его нашли. Они его закрыли. Они его посадят.       Об этом человеке Лилия была наслышана. Андрей отзывался о нем не совсем лестно при разговоре один на один, но на девушку он произвел впечатление властного, строгого, справедливого милиционера, который в семье своей души не чаял. Одним словом, Ильдар Юнусович вполне себе виделся надежным человеком, которому можно было довериться. И она совсем не понимала, почему этот малец, решивший вдруг пришиться к группировщикам, настолько сильно его ненавидел и ненавидит до сих пор. Может, в нем играет эта глупая подростковая ревность к своей матери?       Шум стихает только тогда, когда мужчина великодушно раскрывает перед ней дверь в кабинет и приглашает войти. Лёля примечает сгорбленную фигуру, сидящую на стуле у пустующего офицерского стола, в которой сразу узнает Кирилла. Прилично одетый: свитер синий, брюки строгие, ботинки. Со школы забрали, сразу в глаза бросается. Тот взгляд поднимает на неё уставший, улыбается слабо — рад видеть. Она улыбается в ответ, почувствовав какую-то едва уловимую легкость.       Не Вову поймали. По другому вопросу она была приглашена в этот милицейский участок.       Ильдар Юнусович большими шагами доходит до своего стола и падает на скрипящий стул, сложив руки друг на друга. Смотрит то на застывшую в дверном проеме Лилю, то на Кирилла, которому явно это место не нравилось. Взглядом одним показывает на пустующий прямо напротив Кирилла стул, добродушно вымолвив:       — Проходи, присаживайся.       Лёлька напротив Кирилла опускается. Желание ободряюще потрепать парнишку за плечо давит. Не за решеткой он — и то хорошо. Одной проблемой для него, и для неё, меньше.       — Вы оба проходите свидетелями по делу об убийстве Михаила Тилькина, — начинает он, прочистив горло.       Улыбка с лица Кирилла сходит. До сих пор тема больная. И у Лили резко начинает кружиться голова. Вроде, только недавно от всего этого оправились. И вот снова Ильдар Юнусович без зазрения совести вскрывает эту рану острием наточенного ножа, раздирает звериными когтями твердую корку. Девушка на Кирилла смотрит пристально, а тот губы тонкие в полоску сжимает, нервно водить вспотевшими ладошками по брюкам школьным начинает.       — У меня есть две хорошие новости. Одна персонально для вас, Лилия Михайловна. Вторая для обоих.       — Не тяните, — почти умоляюще просит Лёля, взглянув на офицера милиции только один раз, не задерживаясь на нем более секунды. — Начните с моей.       — Насколько мне известно, вам поступали угрозы от одного из наших сотрудников… от бывшего нашего сотрудника. Поступила наводка от доверенного лица, была совершена проверка в отношении этого гражданина, вследствие чего был выяснен тесный контакт его со старшим из так называемой группировки, носящей название Хади Такташ. Гражданин, злоупотребляющий своим служебным положением, прекрасно зная виновника такой страшной трагедии, зная в красках все, что произошло, всячески препятствовал поимке преступника. Покрывал, простыми словами, — мужчина поджал губы, постучав подушечками пальцев по поверхности стола. — Этого гражданина задержали сегодня утром с твердой доказательной базой. Суд назначен на пятнадцатое число и вы, Лилия Михайловна, обязаны там быть. И еще, от лица всего нашего отдела приношу вам свои глубочайшие извинения. Такого не должно было произойти.       — Не нужно всего этого. Главное то, что он наказан, — покачала головой Лёля. — А вторая новость в чем заключается?       Мужчина дергает щекой, откинувшись на спинку своего стула. Слышится его протяжный скрип, шуршание форменных брюк под столом. Пальцы Ильдар Юнусович стискивает на сидении, едва качнув головой в сторону.       — Тот кого он покрывал… мы и его поймали. Исаков Равиль. И соучастников его тоже. Почти весь возраст.       — Значит, наказаны все, я правильно понимаю? — спрашивает девушка.       Сидящий до этого молча Кирилл носом шмыгнул, тихо пробормотав:       — Не все.       — Как это не все?       — Понимаете, Лилия Михайловна, — шумно вздохнул офицер. — Самосуд в Советском союзе не приветствуется. Кто-то из ваших довел Исакова до реанимации, после которой он долго оправлялся. Это тоже нельзя не брать во внимание.       — Ты сказал? — девушка на мальчонку обернулась. Тот сразу взгляд свой стыдливо спрятал, а Лилия поймала себя на мысли, что начала злиться. Тут и ответ его не требовался, сразу ясно становилось что почем.       Злиться так, как злились ребята в тот темный холодный вечер, в плотный полукруг Кирилла взяв, к воротам прижав. Никаких путей отступления — оставалось только ожидать неизбежного. Поняла, наконец, почему Турбо едва сдерживал себя, чтобы не накостылять ему раньше времени. Почему предателем по улицам прослыл, почему долгое время из квартиры выходить боялся.       — Ты там был? — Лиля хмурится, поддавшись вперед. Громче говорит, сама того не осознавая. — Чего ты молчишь-то? Был там?       — Лилия Михайловна, — спокойно зовет Ильдар Юнусович. — Вы что-то об этом знаете?       — Не знаю я ничего, — огрызается та. — Не понимаю просто, откуда у него такая информация. Сомневаюсь, что он рядом был. И говорить что-то об этом и, тем более, обвинять кого-то он не имеет права.       — Не знаете, а злитесь. Несостыковка, — офицер дергает уголками губ вверх.       — Обостренное чувство справедливости, товарищ офицер, — раздраженно бросила она, поднимаясь со стула. — Я услышала все. Могу идти? У меня дочь у соседей осталась маленькая.       — Лилия Михайловна. Я — человек, прожженный временем. Меня обвести вокруг пальца не так-то и просто.       — Я и не пыталась, — девушка складывает руки на груди.       — Я Лилю давно знаю, — бормочет Кирилл, сцепив пальцы в замок. — Она и в правду такая. Это привычное дело. Она ничего не знает, честно.       Пара взглядов — один тяжелый, офицерский, и горящий злобой Лёлин, — задерживаются на пареньке. Взвинченная Лилия молчит, нервно покачиваясь из стороны в сторону, Ильдар Юнусович задумчиво пальцем указательным по губе нижней проводит. А потом нехотя машет девушке на дверь, мол, можно идти, отпускаю. Кирилл вновь глаза на неё поднимает виноватые, губы поджимает, щеку начинает покусывать изнутри. Врет, ради её же блага. Покрывает. Она, ведь, можно сказать, что единственная, кто на помощь пришел. Предупредила родителей, а те его снова отправили загород, пока проблема не решится. И теперь он отдавал ей долг.       Уже на выходе девушка обернулась на офицера милиции, отчеканив твердое:       — Я с группировками не связываюсь, Ильдар Юнусович. Я не их и они не мои. Не нужно меня причислять к ним.

***

      Не выдержав духоты общественного транспорта, Лилия вместе с небольшим потоком высыпалась у остановки. Вышла чуть раньше положенного — не хотелось возвращаться домой с бурлящей в венах кровью и неприятным комком нервов где-то в животе. Прогулочным шагом вошла во дворы, приметив знакомый подъезд и окошко на втором этаже, в котором уже привычно в светлое время суток горел свет. То была квартира Тилькиных, окно это в Машиной с Мишей комнате располагалось. Снова, наверное, над проектами своими засела, — пронеслось в голове девушки и та подавила внезапно возникшее желание забежать на кружечку чая. Машка занята сейчас, мешать ей было не нужно, а сидеть с Полиной Филипповной один на один и гонять чаи, обсуждая политику и советскую эстраду, сейчас желания не наблюдалось. То ли дело втроем.       В любом случае, перед отъездом она еще заглянет. На пару минут, чтобы попрощаться. А может и вовсе пригласит проводить. Тогда уж на вокзале точно не обойдется без прощальных слез.       Она шла по тропке, которая, с приходом теплых мартовских деньков, стала значительно шире. Теперь не нужно было балансировать, планируя каждый раз свой последующий шаг. Зато, ботиночки утопали в рыхлом, грязном и мокром снегу чуть ли не по щиколотку. Конечно, она могла и обойти по дороге, заставленной у бордюра автомобилями — времени это заняло бы гораздо больше. А так, преодолев это небольшое препятствие и парочкой сильных шагов стряхнув с обуви налипшие снежные шмотки на почищенном тротуаре, оставалось только обойти угол дома, возросшего перед ней стеной, и покажется коробка, на которой универсамовские обычно проводили сборы.       И сейчас было самое время для них. За высокими бортиками, которые и Марат, и все остальные ребята умудрялись так легко перемахивать в прыжке, и которые Лилия даже с большим желанием не смогла бы перемахнуть также, скучковался Универсам. Старшаки и супера были в полном составе, а вот ряды скорлупы значительно проредели. Среди знакомых лиц выделились Валера Турбо и Зима, стоящие к ней спиной. Они что-то активно обсуждали со старшими. Пальто стоял между ними и скорлупой соединяющим звеном, засунув руки по карманам, наверняка пинал какой-нибудь плотный снежок носком ботинка, как футбольный мячик. Рядом с ними маячил Альберт, наворачивая круги. Только Марата видно не было. Может, у Айгуль ошивался. Теперь-то от её дома он практически не отходил.       Девушка ускорила шаг, направляясь прямо к ним. Нужно было Пальто поблагодарить за оказанную помощь, да с другими ребятами поздороваться. И чем ближе она подходила к коробке, тем ярче играла на лицах молодых ребят какая-то тоска. Каждый был мрачнее тучи, сгущающейся над Казанью — значит, Суворов уже все сказал и ребята были в курсе.       — Лёлька! — едва завидев её, выпалил Лампа. Остановил свой бесконечный путь, сомкнутый в кольцо.       Стоящий спиной к ней Турбо первым повернул голову. Лилия толкнула калитку, неспешным шагом прошлась мимо глазеющих на неё ребят и подошла к старшим. Валера руку той протянул, а она охотно её пожала, слабо улыбнувшись. Следом поздоровался Вахит.       — Привет, ребята, — та помахала скорлупе рукой.       — Ты чё тут? — поинтересовался Зима.       — Мне Андрей нужен на пару слов. Отпустите?       — Андрюха, — Турбо подозвал парнишку рукой. — Сюда дуй. Накосячил что ли?       Подошедший Андрей отрицательно замотал головой, почти синхронно с Лилией.       — Помог мне Андрюша, сильно помог. Не знаю даже, что бы делала, если бы не ты, — улыбнулась Лиля, к Пальто опешившему повернувшись. В кольцо из своих тонких рук его сжала крепко, настолько, насколько только позволяли её силы. По голове коротко стриженной потрепала его, отстранившись, и снова к старшим повернулась, губы поджав. — Вы ему там… не знаю… премию что ли выпишите.       Турбо выдавил из себя смешок, на товарища своего закадычного посмотрел, локтем того пихнув. Премию выписать — не выпишут, но великодушно пропишут по лицу за то, что снова с сигаретой спалился сегодня утром. А может и не пропишут, раз пошла такая пляска. Валера, конечно, понятия не имел, что там такого случилось в жизни Лёли, но, если она сказала, что помог сильно, то, значит, какое-никакое вознаграждение должно быть.       — Это уже Зима решит. Он у нас главный теперь, — говорит Валера, на друга головой кивая. — Адидас сказал, что сегодня уезжает. Вы успеваете на дискотеку в ДК. Может, с песнями и плясками проводить?       Лилия качает головой, шмыгнув носом.       — Нет. Нельзя. Если у кого-то есть желание, можем встретиться на вокзале. Проводим так.

***

      — Бля, Лёль, ну ты могла хотя бы записку оставить, — вздыхает Володя, встречая девушку едва ли не с порога.       А она на него глазами большими смотрит от удивления, ресницами хлопает, застыв с платком в руке, что безвольно с шеи свисал. Наблюдает, как Суворов нервно нижнюю губу жует, подперев комод боком. Она же… ненадолго. Взглядом скользит по настенным часам, нахмурившись — вроде, по ощущениям, дома её не было едва ли час, а в действительности пролетело уже два с половиной. И все же, решение посмотреть, как пацаны играют на коробке в какую-то лабуду, смысл которой Лёльке понятен не был, оказалось лишним. Вова, вон, места себе не находил, пока она прохлаждалась на свежем воздухе. Беспокоился отчего-то. А теперь с неким облегчением в глазах на неё глядел, не моргая почти.       Из зала послышался шум работающего телевизора. Только записанный концерт группы Кино он не смотрел и даже не собирался — на фон включил, чтобы тишину эту тревожную не слушать. Лиля только губы виновато поджала, не хотела такого. Звонок еще этот сумбурный, мысли всякие. Платок с шеи, наконец, стянула, пальто бегло сняла, ботинки мокрые скинула.       — Мне с милиции звонили, в участок пригласили. Я подумала, тебя взяли, вот и сорвалась с места, — пожала плечами она, на кухню направляясь.       К чайнику ладонь прислоняет — теплый еще. Слышит, как Вова за ней тихо следует, рядом встает. Кружки чистые достает, со звоном на столешницу кухонного гарнитура ставя. Из чайничка заварочного, белого, фарфорового, от матери доставшегося, с цветастым узором вокруг, заварку по кружкам разливает.       — Этот… у Пальто который? — интересуется Суворов, принимая из рук девушки готовый теплый чай.       Лиля молча кивает головой и падает на стул, хватаясь за печенье тонкими пальцами. С вазочки его тащит, сразу ко рту подносит, но медлит. Надкусывать не спешит.       — Женю закрыли, пятнадцатого будет суд. И я должна буду прийти, — говорит, и кусочек сладости откусывает небольшой, сразу несладким черным чаем, крепким очень, запивает. — Этих, которые Мишку запинали до смерти, тоже. Спрашивали меня про ту ситуацию с Андреем и Равилем Исаковым в больнице. Я ничего не сказала.       Вовина чашка снова звякнула глухо от соприкосновения с твердой поверхности кухонной тумбы. Не сделав и глотка, тот оставил её стоять около раковины, а сам присел рядом.       — Ну вот, мы победили, получается, — улыбнулся Суворов. — А ты боялась.       — Да уж, победа, — произнесла неразборчиво Лилия. — Осталось только тебя подальше от места этого отправить, а потом и самой уехать. К черту эту Казань.

***

      В такси пахло вкусно. Хвоей и крепким зимним морозом, что с ожесточением вбивался в нос, заставляя едва вышедшую когда-то на улицу Лёльку ранним январским утром испытывать почти нестерпимую головную боль. Она с Маратом и Васькой на заднем сидении расположилась, уныло устремив взгляд в окно, на проносящиеся мимо дома и мелькающие тусклые, желтоватые вспышки уличных фонарей. Между ними, будто стена какая-то, лежала набитая Володькина сумка. Вова удобно расположился спереди, сразу заведя с таксистом настоящий диалог. Девушка на его месте бы только фразами короткими бросалась, всем своим видом дав понять водителю, что на душевные разговоры не настроена.       Суворов младший выглядел грустно и мрачно, сидя к ней практически спиной и спрятавшись по глаза в высокий воротник синей куртки, Лёля это видела и чувствовала всем нутром. И если бы не разговор, доносящийся спереди, о боксе и предстоящих соревнованиях сына таксиста, такой непринужденный и будничный, наверняка бы расплакалась, чувствуя неприятные пощипывания в носу. Да и чего тут плакать? Радоваться надо.       К вокзалу они подъехали быстро. Вывалились из салона всей гурьбой, Суворов старший сумку свою за плечо закинул, братишку младшего свободной рукой приобнял, вперед бездумно пялящегося. На огромных часах на фасаде здания стрелки показывали без двадцати минут девять. Еще немного, и Вова усядется в вагон поезда. Еще немного, и он увезет его далеко-далеко от семьи, товарищей, пацанов, любимой Лёленьки и не менее любимой Василисы. Желтый москвич с характерными шашками на крыше они провожали взглядом вчетвером, Суворовы — с сигаретой в зубах, Виноградовы — прижавшись друг к другу.       Холодать начало уже ближе к шести часам вечера, поэтому Лёлька молча перетаптывалась с ноги на ногу, благодаря себя за то, что умудрилась одеть Васёну потеплее. Старший и младший братья о своем переговаривались — Вова, конечно, больше Марата ободрял, чем рассказывал о чем-то непринужденном.       — Я пацанов просить не стал, но мне помощь будет нужна, — как-то сконфуженно начал Марат, выдохнув сизое густое облачко табачного дыма в воздух.       Толком не вслушивающаяся в разговор братьев Лилия навострила уши, потому что обращался Адидас младший больше к ней, чем к старшему брату. Однако, Вова выслушивал того с интересом, грея ладони в карманах теплой темно-синей куртки, мех от которой Лёльке пришлось отстирывать от крови несколько часов, сгорбившись в ванной комнатке над тазиком.       — Айгуль бежать из дома хочет. Родители не поверили в то, что не было ничего тогда. Загнобили её, бедную, — парнишка сплюнул на промерзлый асфальт и в очередной раз затянулся сигареткой. — Сейчас, к девяти, они за продуктами съездить решили, в эту… лавку круглосуточную на Советской. Перед выходом она с балкона мешок с вещами своими скинет, нужно будет забрать. Я её встречу.       — Бежать пешком будете? — интересуется Вова.       — Я у бати машину одолжил. Он спать уже лёг, сам понимаешь, завтра на работу рано.       — А жить к себе потащишь? — дергает бровью Лёлька, поудобнее Василису, лицо спрятавшую в материнской шее, руками перехватив.       — Вообще, я думал, что она у тебя поживет пока. Ну, я, там, приходить буду. Помогать тебе, продукты приносить. А потом решим.       — В курсе, что уже два подзатыльника себе заработал, Маратик? — издевательски почти улыбается Володька. — Даже я наглости такой не имел, чтобы у отца машину скоммуниздить. Лёльку перед фактом ставишь. Некрасиво как-то.       — Ей там плохо, — хмурится Марат, не выкуренную до конца никотиновую палочку подальше от себя откидывая. — Нет, Лёль, если ты не готова, то и не надо. Я сам проблему решу.       — Брошу я тебя в беде, ага, — улыбается Лилия, свободной рукой младшего по голове потрепав. — Мешок тяжелый? Дотащить до машины смогу?       — Ну, Мать Тереза, — насмешливо фыркает Вова, выбрасывая докуренную сигарету. — Ни дать, ни взять.       В здание вокзала они зашли ровно без пятнадцати. С каменными лицами прошли мимо дежуривших сотрудников милиции, миновали досмотр. Билет Суворов все при себе держал, смотрел строго прямо, на выход на перрон. Вроде, вот она — жизнь новая. С чистого листа все начинает, а на душе кошки скребли. Для Лёли-то он согласился поехать в одиночку, а для самого себя ни в какую. Поэтому, прибыв сюда, на этот вокзал, сделав шаг за порог, Вовка через себя переступил. Сопротивляясь внутри себя, ведя неистовую борьбу с самим собой, но нехотя перешагнул. Лёленьку и Васёну не хотел оставлять, Марата не хотел оставлять, семью свою, пацанов и улицу бросать не хотел. Но оставляет, бросает, чтобы шкуру свою спасти.       Чувствовал он себя крайне паршиво. Нутром всем своим чуял, что что-то не так должно было пойти. Осматривался все подозрительно, двери перед своими раскрывая. Только все шло своим чередом: люди бродили по перрону, вдоль состава, кучковались у стены вокзала, удобно уместившись на огромных сумках. Где-то вдали слышалась гитарная трель, громкие мужские возгласы, напевающие незнакомую ему песню. Лёля отошла от выхода на перрон, Василису с рук отпустив — устала держать; Марат рядом встал, брата старшего за куртку ухватив и за собой потащив. Мимо мелькнуло знакомое лицо, маленький, чумазый мальчишка, видно, брошенный, в обносках рванных, остановился у девушки, попросив пару копеек. Покушать купить. Маратка признал его сразу, Адидаса старшего локтем пихнул, а тот насупился гневно. Брови на переносице свел, украшенной ссадиной яркой щекой дернул, глазами карими блеснув. Молча убираться приказал, да так быстро, чтобы только пятки сверкали среди толпы людей. Мальчонка и без слов все понял, усвистал, пока Лёлька, душа безграничная, в карманах шарилась.       — Он у хадишевских на побегушках, — пояснил Вова, словив непонимающий взгляд девушки и скинув тяжелую сумку на землю, а Марат рядом только головой закивал, подтверждая каждое сказанное старшим слово. — Раньше с домбытовскими все водился, пришиться хотел. Не брали, чуяли, наверное, что ломануться может.       Зеленые глаза округлились, и Лилия приоткрыла губы, удивленно вздохнув холодного воздуха. С такой ситуацией она сталкивалась впервые. Даже в мыслях не могла допустить того, что совсем еще маленький мальчишка окажется обыкновенным ряженным попрошайкой.       — Так общак собирается, Матурым, — пожав плечами, с улыбкой произнес Владимир. — Не будет же он в кошельке мамкином лазать, чтобы взнос ежемесячный внести.       Гнусавый голос из громкоговорителей объявил о начале посадки на рейс. Лёля даже вздрогнула, услышав, вроде, заветное направление Казань — Адлер. Все. Пора.       — Вова, — тихо позвал старшего Марат. — Вов, там…       Сердце Марата заклокотало в горле, пальцы сжались на куртке старшего брата, потянув того прочь. Володя за взглядом странным, испуганным до дрожи в руках проследил. Среди незнакомых лиц выделялось одно. До боли знакомое, оскалившееся, пропитанное гневом и жаждой мести. Он имени у того не знал, но точно знал, что принадлежал он ныне развалившемуся Дому быта. Когда-то принадлежал. И теперь направлялся прямо на них, сжимая в руке поблескивающее, торчащее из рукава лезвие кухонного ножа. Лиля, заметив беспокойство, ярко выраженное на лицах Суворовых, Васю на руки снова подняла. Неладное что-то почуяла — оба напряженные, засуетились резко, Марат сумку тяжелую себе забрал, Вова Василису в своих руках сжал, свободной рукой запястье схватив.       — Бежим, — на выдохе пробормотал он. Лиля, отшатнувшись от мужской груди, небрежно толкнувшей её вперед, растерянно обернулась. — Бежим!       И побежала. Сломя голову, до жжения в легких. Отстала бы сразу, только Вова останавливаться не давал, за собой тянул.       — Стой, сука универсамовская! — едко выплюнули в спину. — Не уйдешь, Адидас!       Расталкивая толпу людей вокруг, они бежали только вперед. В ушах шумел адреналин, заглушая возмущенные вскрики прохожих, в голове яркими, красными буквами пульсировало одно. Бежать. Скрыться. Выжить.       Третий вагон. Четвертый. Пятый! Они остановились у входа, Вова, на щеке дочурки звонкий поцелуй оставив теплиться и передав ту матери, наспех Марата обнял, по спине похлопав горячей ладонью. Лёлю по губам своими мазанул, обхватив ту за талию, свободной рукой крепче к себе прижав. Она в глаза его заглянула, почувствовав, как в носу начинало неприятно пощипывать. Нет! Не плакать! Не в коем случае! Только поздно было себя останавливать — в уголках зеленых глаз тут же накатили обжигающе горячие слезы, срываясь с кончиков черных ресничек, падая на розовую щечку, бегущую по коже вниз, скрываясь в пушистом белом платке, намотанном на шею.       — Мин сине яратам, Матурым, — произнес Володя, одарив Лилию напоследок счастливой улыбкой.       И нырнул в вагон. Марат, как брат старший, ту, совсем разнежившуюся, за запястье схватил, дальше вдоль состава потянув. Лиля обернулась, заметив, что тот выглядывал из прохода, побольше воздуха набрала в легкие и выкрикнула, приостановившись:       — И я тебя люблю!       — Давай сюда, — Суворов младший Васёну к себе на руки забрал, отдалившись от девушки. — Побежали, Лёль. Бежим, прошу!       А та его будто не слышала. На месте стояла, как завороженная, глядя в черноту прихожей пятого вагона, в котором мелькали одетые в серую форму проводницы. Смотрела, как состав тихонько трогается, зашипев, скорость набирает и вовсе скрывается из виду. Чувствовала, будто опустело в ней что-то, словно Вова с собой в глубь состава утащил какую-то её частичку. Частичку души… Или сердца… Уже не ощущала той тревоги, закравшейся в вены, не ощущала, как страх, скручиваясь в неприятный комок в животе, все нарастал с каждой секундой.       — Лёля! — истошный вскрик Марата, смешивающийся с надрывным ревом Василисы, звоном застыл в ушах.       На секунду девушка почувствовала невесомость. Затем спина больно соприкоснулась с бетонным перроном. Перед глазами встало перекошенное от ярости лицо молодого парня в черной кожаной кепке и красным шарфом на шее, блеснул нож, лезвие которого холодом обожгло тонкую девичью кожу на шее. В глазах его карих, потемневших до черноты демонической, в бушующем пожаре лицо свое увидела. Тусклое совсем, каменное будто. Ничего не выражающее, кроме сковывающего движения шока. Ни страха животного, ни тоски, ничего.       — Говори, где крыса эта, — прошипел незнакомец, плотнее острие к коже прижав. Лилия обжигающую боль почувствовала, взгляд на Марата, оставившего Василису стоять на месте чуть поодаль, перевела быстрый. И снова в черноту вернулась. — Говори, куда Адидас делся! Мин сине эт кебек кисәм!       — Не знаю я, — спокойно говорит Лилия, шумно сглотнув ком в горле и прерывисто выдохнув облачко пара в мартовский воздух. — Убежал.       — Кинул подстилку свою? — спрашивает, мерзкую ухмылочку давя.       — За словами следи! — рыкнул Марат, замахнувшись, и с ожесточением заехал ботинком домбытовскому по лицу. — Подстилка, бля… Мамка твоя подстилка!       Ботинок снова со свистом мелькнул перед глазами девушки, с глухим стуком соприкоснулся с лицом нападающего. Тот отшатнулся, но ножа не выронил. Наотмашь резанул лезвием воздух почти сразу же, зацепив ногу Марата. Суворов зажмурился, резкую боль пульсирующую ощутив, на землю повалился мерзлую. Отполз подальше, малышку к себе прижав. Лилия замерла, прожигая взглядом занесенную над ней руку. Лезвие, острием вниз, смотрело прямиком ей в грудь…       … а перед глазами вся жизнь в одну секунду пронеслась. Все воспоминания в картинках бегло сменялись в голове одна за другой: и семейные пикники в детстве, её первая кукла, которую вручил отец на седьмой день рождения — красивая такая, импортная будто, с волосами блондинистыми и голубыми-голубыми глазами, как небо чистое, — домик в деревне у бабушки с дедушкой, куда Лилю часто отправляли летом погостить, её первый велосипед, первый класс, друзья, встреча с Вовой. Такая нелепая до смеха. Стыдно которую было вспоминать. Их поцелуй первый, на дискотеке. Настоящий поцелуй. Знакомство с еще мелким Маратиком, которому постоянно нужно было обрабатывать побитые коленки. Знакомство с Суворовыми. А затем и с Виноградовыми. Дальше все как по накатанной, вспышка за вспышкой: мамина смерть, папин усилившийся и выбившийся из-под контроля алкоголизм, горькое расставание с Володькой и беременность. Период её одиночества был покрыт дымкой постоянной, почти хронической усталости вплоть до того момента, когда она не встретила Адидаса младшего по дороге в университет.       Раздался оглушающий хлопок. Свист. Крики людей. Выстрел.       Лезвие ножа звонко брякнуло о бетон около её уха. Парень, приоткрыв рот от жгучей боли в области лопатки, нахмурив брови от невозможности сделать вдох и схватившись опустевшей ладонью за грудь, сквозь пальцы которой просочились тонкие алые струйки, повалился на зажмурившуюся Лилю, беззащитно похрипывая. Тяжесть мужского тела пропала в ту же секунду. Перед глазами встали пара молодых милицейских с наполненными ужасом глазами — один из них осматривал тело и изучал холодное оружие, покоившееся рядом с её головой, второй протянул девушке раскрытую ладонь, которую та охотно приняла, поднимаясь на ноги.       — Как вы? — обеспокоено спросил один из них, осмотрев Лёлю с ног до головы. — Не задел?       — Все в порядке, — выдохнула она, отмахнувшись от него.       К Марату направилась, вокруг которого, как коршун над падалью, кружила третья из компании погонов, молоденькая дамочка, и который Василису к себе прижимал, в истерическом реве бьющуюся. Бегом легким, с таким же легким дурманом перед глазами. Васёна на руках её оказалась подрагивающих, зашептала она что-то ласково ей на ушко, по головке маленькой погладила.       — Не надо мне никакой, нахрен, скорой! — взревел Суворов младший, поднимаясь на ноги, походил для достоверности из стороны в сторону. Два шага вперед, два — назад. — Я не инвалид, ходить могу.       — Вы хромаете! — возразила сотрудница, метнувшись к покачнувшемуся пареньку с протянутыми руками. Приготовилась ловить, только он на ногах своих устоял и зыркнул злобно из-под темных, нахмуренных бровей, глазами темными сверкнув устрашающе.       — Как на собаке заживет, — плюнул Суворов, в сторону девушки повернувшись. — Пойдем, Лиль.       — Куда ж вы?       — Вы с сумасшедшим этим разбирайтесь, — раздраженно выпалил Марат и злобно зашипел. — Как вообще его сюда с оружием пропустили? Не безопасность, а хрен разбери что.       — Но…       — Не нокайте! — бросил Марат через плечо, спиной к девушке повернувшись. — Сестренку мою чуть не угробили! Племяшку! Вот и думайте теперь, господа менты.       — Мы уходим, — быстро качает головой Лилия, руку Марата себе на плечи закидывая, чтобы ему легче было. Добавляет тихое после: — Господи.

***

      — Ты машину вести-то сможешь? — спросила Лилия, из-за угла дома выглядывая на подъезд.       Маратка цокнул раздраженно, ключи отцовской машины наготове в ладони сжимая:       — Мне не ногу оттяпали. Царапина обыкновенная.       — Ага, такая, что тебе её зашить бы по-хорошему да перевязать.       Айгуль в сопровождении её родителей они ожидали уже около двадцати минут, как показывали стрелки наручных часов, закрепленных на запястье Суворова. Мешок с вещами девичьими покоился в багажнике белой волги, на заднем сидении которой уже во всю сопела, свернувшись калачиком, Василиса. Сегодняшний вечер отнял у неё слишком много сил — пусть малышка еще совсем не понимала, что стряслось на перроне возле состава, следующего в Адлер, наблюдать за таким было страшно. Да и Лёля чувствовала, что совсем выбилась из сил. Как только они домой вернутся, та сразу в душ, смыть с себя все произошедшее, и в кровать под одеяло теплое. А Марат и Айгуль сами сообразят себе спальное место.       Только Марат подпер стену дома собой, прижавшись затылком к холодному бетону, из подъезда, кутаясь в темное коричневое пальто, вышел высокий мужчина. Остановился у синего жигули, обернувшись на подъездную дверь. Пробормотал что-то себе под нос, что-то о женщинах в его семействе и опоздания. Лилия была в этом уверена — так вел себя и её отец, и Кирилл Николаевич, да и сам Вова периодически бурчал об этом недовольно. Мол, все их ждать приходится, гонят, гонят, а в конечном итоге что…       Пальцы девичьи за шарф парнишки схватились, на себя потянули. Лёлька молча указала на мужчину кивком головы.       — Это её отец, — насупился Марат. Восторга в нем появление главы семейства Ахмеровых не вызывало.       У Лёли, к слову, тоже. За весь путь от вокзала до дома Айгуль Маратка все уши прожжужал о том, как к этой девочке относились дома. И у девушки в голове не укладывалось — как можно относиться к собственному ребенку так? Конечно, в её семье тоже не было идиллии. Особенно, после смерти мамы. Но, сейчас она и сама родитель. Родитель, который бы в жизни не допустил того, чтобы ребенку её плохо было. Тем более, чтобы ребенок страдал от неё самой, чтобы дом родной его до тошноты доводил, чтобы в голове юной вдруг мысль сбежать поселилась. Куда угодно, лишь бы не оставаться внутри семейного кошмара.       В окнах подъезда, в тусклом желтом свете лампочек, на втором этаже мелькнули две женские фигурки: одна высокая, шарфом обмотанная, с шапкой, сильно на Лёлькину похожей, вторая чуть пониже, с платком красным на голове.       — Вон они, спускаются. Отвлечешь его? Я машину заведу.       — Отвлечь? — прозвучало громко и девушка брови нахмурила, втянув в себя побольше воздуха. Добавила намного тише, почти шепотом, будто Ахмеров старший прямо за углом стоял, в паре метров от них. — Как я его отвлеку? Как ты себе это представляешь?       Маратка только от стены оторвался, пожав плечами. Лилия раздраженно запыхтела, смотря в спину удаляющемуся Суворову, в куртке синей дыру прожигая взглядом испепеляющим. Не так они договаривались! От неё требовалось только вещи Айгуль забрать и в машину положить — это, ведь, никак не пересекалось с тем, что Виноградовой придется выдумывать на ходу что-то правдоподобное. Импровизация явно не её конек, да и актерство тоже. Нужно было что-то выдумать. Что-то такое, что…       Она двинулась в сторону подъезда, заметно нервничая. Такое, конечно, не задумывалось, но было только на руку. Кто же откажется помочь молоденькой, красивой девушке, которая только прибыла в Казань и совсем не знает города? У которой руки тряслись не только от холода, но и от страха заблудиться, а то и совсем нарваться на того, на кого нарываться бы не стоило. Время сейчас опасное, на улицах все еще рано темнеет. Таковой была легенда, на которую Лёля собиралась опираться.       Отец Айгуль возвышался над Лилией на целую голову. Подошла она к нему тихо, стыдливо глазки зеленые в ногах пряча, перед собой пальцы длинные заламывала. Мужчина её взглядом тяжелым, непонимающим окатил, а после на наручные часы его кинул, нервно начав притоптывать носком заостренного на конце ботинка.       — Вы… Вы не могли бы мне помочь? — жалобно выдавила из себя Лилия, заметив загоревшиеся фары среди припаркованных у детской площадки автомобилей. Как раз в той стороне, куда удалился некоторое время назад Марат, там, куда, в случае чего, придется ломиться им с Айгуль, держась за руки, чтобы не отстать друг от друга.       — Девушка, у меня нет времени, — устало вздохнул Ахмеров. — Да где эти… ох.       — Понимаете, я тут… я тут одна совсем, считайте, — девушка носом шмыгнула, прикрыв лицо ладошкой. А сама, из-под ресниц длинных, наблюдала, как волга белая мимо них проехала тихонечко и в десяти метрах от них остановилась. — Подруга моя о приезде не знает. Я номера её домашнего не знаю. Вещи в Ленинграде остались, сумку с документами и деньгами украли, — она приостановилась на секунду, чтобы на лицо его посмотреть, в глаза карие, в которых растерянность плескаться начала. — Вы извините, что я вываливаю все так на вас.       — Ничего, ничего, — он губы поджал, на подъездную дверь за её спиной взглядом скользнув. Та хлопнула громко, и Лёля на звук обернулась. Женщину увидела высокую, а за её спиной Айгуль.       Не спала она, видно, долго. Веки опухшие, глаза красные… От такой картины Лиле едва ли плохо самой не стало. Нельзя же так к дочке своей, к кровиночке родной. Нельзя! Чувства Марата понимать начала — он же её видел гораздо чаще, чем она. Знал намного больше, чем она. Айгуль, заметив знакомое лицо, даже как-то посветлела сразу. Серое, мрачное девичье лицо в свете фонаря, над подъездной дверью включенного, хоть какие-то цвета приобретать начало. Розоветь. И блеск в глазах появился.       — Ренат, — окликнула мужчину его жена, руки в перчатки вдевая ловко. Гуля за её спиной в сторону двинулась маленькими, редкими шажками. — Кто это с тобой?       — Ох, п-простите, ради бога, меня Лилия зовут, — нервно дернула уголком губ девушка, искривляя те в усмешке.       — Потерялась девушка, — вздохнул Ренат, по карманам себя похлопав. — Куда вам надо?       — Сорок шестой дом по этой улице. Я уже, наверно, полтора часа тут по дворам хожу и не могу его найти, — произнесла девушка, на жену Ахмерова обернувшись в очередной раз. Айгуль уже на добрых метра два или три отошла в сторону, готовая срываться с места и бежать к знакомой машине. Мать её к синей жигули подошла, двери раскрыв, со стороны сидения пассажирского спереди.       — Сорок шестой… это вам надо будет сейчас пройти по диагонали через детскую площадку к выезду второму, затем налево повернуть. Там светлый дом будет стоять, на торце которого «Доброго дня!» красным кирпичом выложено. К нему перпендикулярно три дома, вам нужен второй…       — Эй! — всплеснул руками мужчина, жену свою напугав. Брови на переносице свел, и черты лица его еще жестче, еще острее стали. — Куда это ты намылилась, шалава малолетняя? А ну, кире кайт! К хахалям своим бесконечным, да? Возвращайся, кому говорю!       Лиля двинулась в сторону авто, пребывая все еще в амплуа потерявшейся девушки, которая не хотела бы быть свидетельницей семейного конфликта, миновав застывшую Айгуль. Спокойно двери задние распахнула, затем передние, выпуская нагретый автомобильной печкой воздух мутной рябью. Ожидать стала, пока девчонка с места, наконец, не сорвется, и в салон не занырнет, но та только пятилась все спиной, не отрывая взгляда от взбешенных родителей. Когда Ренат сдвинулся с места, поспешным шагом к младшей Ахмеровой направив курс, та развернулась на каблучках сапожек и побежала в их сторону.       Ренат рванул за ней. Только сделать ничего не успел, девочка дверь за собой захлопнула, почти синхронно с Лёлей. Едва только он багажник ладонью зацепил, намереваясь затарабанить по нему с сумасшедшей силой, чтобы дочку его отпустили ироды, волга, взревев, снегом его окатила с головы до ног, вырвавшийся твердыми ошметками из-под колес, и затерялась в вечерней темноте казанских дворов.       Такой переполох, который, казалось бы, должен был разбудить сопящего маленького ребенка, но та спала мертвым сном, вызвал тихие смешки. Сначала у Айгуль, нервные такие хихиканья — она на спинку кресла автомобильного откинулась, тяжело дыша. Её подхватил Маратик, выкручивая руль и маневрируя между машин. А следом и Лёлька подтянулась, глаза прикрыв. В последний момент ей показалось, что девочка побоится убежать от них, а потом то, что Ренат ухватит ту за воротник пальтишка и потащит обратно домой. Но, нет. У них все получилось.       — Как ты? — улыбнулась Лиля, назад обернувшись. В спинку кресла вцепилась пальцами своими длинными.       Айгуль втянула побольше воздуха в нос, попытавшись успокоить шальные нервишки, и выдохнула через рот, тихо пробормотав:       — Лучше некуда.       — Отлично, — Лёля вернулась в исходное положение, удобно сползя вниз. Ногу на ногу закинуть хотелось, да места не было. — Искать тебя не будут?       — Я им теперь не нужна. Кому, — Ахмерова приостановилась, комок в горле образовывавшийся сглотнуть. — попорченные нужны?       — Так ты, ведь, не попорченная, — произнес Марат, в руль покрепче вцепившись.       — В этом и проблема. Они мне не верят. Ты же знаешь.       — Все, — осадила этих двоих Лилия. Выслушивать подобное уже было не в моготу, в горле сидели эти «порченая» и «не порченая», «грязная» и «чистая». — Марат, вези домой. Я сейчас умру, если не лягу спать.

***

      Следующее утро выдалось спокойным. Айгуль встала рано, чуть позже Лёли, на работу собирающейся. Вчера еще предупредила Надю, что все — уходит она. Под гневное бурчание о том, что звонок та поздно совершила и упреки в том, что ребята Вовины переполох устроили: все полы кровавыми пятнами забрызгали, которые запечься за ночь успели, которые напугали сильно Полину и которые очень трудно было отмывать с самого утра, что бардак в видеосалоне оставили своем; однако, оправдываться после высказанного не спешила. Сказала, что не знать не знала ничего об этом инциденте.       Девочка, на удивление, помощь предложила, сама готовить завтрак принялась, пока Марат еще спал, совсем по-барски развалившись на раскладном кресле. Сказала, что и с Васей посидит, если нужно — это лишь малая часть, что она могла бы сделать в благодарность за Лёлькино понимание и предоставленный на время кров. Тем более, в школу сегодня было не нужно, а в музыкалке без скрипки, оставшейся дома, делать нечего.       Оставив подробную инструкцию на всякий случай, та удалилась. На работе её провожали, будто та в последний путь собралась. Мертвая тишина окутала Лилию сразу, едва только она переступила порог. Надежда говорила тихо, дала пустой листок и ручку шариковую, которой она обычно кроссворды на последней странице газет заполняла, проводив в небольшую каморку, где, обычно, сотрудницы комиссионки обедали и просто отдыхали. Заявление об уходе по собственному желанию выдалось куда легче, чем то, так и не дописанное, оставшееся в милиции на столе, и через пару минут оно было уже в руках Надежды. Последнее, что Лёля услышала от неё, стоя в дверях выхода — за своей последней зарплатой через два дня подходи. Из здания бывшей работы она, на радостях, выпорхнула бабочкой. Целый праздник!       Поэтому, после университета, отчислившись, та не могла пройти мимо магазинчика. Даже конфеты нашла, на развес продающихся. Фруктов купила немного, к чаю целый торт. А когда время расплачиваться пришло, и Лёлька в карман залезла, за мелочью, нащупала плотный сверток. Вынула тот, раскрутив, и глаза её едва ли на лоб не полезли. Почти четыреста рублей! Три её ежемесячные зарплаты! В мыслях сразу момент с прощанием на вокзале пронесся, и Лилия поняла — Вовка это, плут хитрый, запихнул ей, когда в объятия утянул.       — Спрячьте! — запричитала кассирша тихонько, глаза карие округлив. — Спрячьте, пока никто не увидел!       И она послушала. Убрала сверток в сумочку, в кулачке тот сжав. Обернулась по сторонам, подозревающе сверкнув зелеными глазами. Купленное в авоську сложила, заплатив, и на выход поспешила.       Дома её ожидала чистота и приятный аромат бурлящего на плите супа. Марат, Айгуль и Васька нашлись в зале за просмотром мультиков.       Конец старой жизни они отмечали бурно: с музыкой, с шутками, с переговорами о дальнейшей, новой жизни. Когда Марат шуточно поднимал кружку чая, прочистив горло важно, чтобы тост произнести, в коридоре послышался звонок телефона. Лёлька метнулась к нему, осторожно сняв трубку. На другом конце провода послышался знакомый, обеспокоенный голос.       Вова.       — Алло? — встревоженно произнес он.       — Вовочка, — тут же расплылась в нежной улыбке Лилия.       Кучерявый провод натянулся — она отошла на пару шагов, свободной рукой себя приобняв. Так, как будто это сделал он. Трубку ближе к уху прижала.       — Я видел, что на перроне произошло. С тобой все нормально? С Васёной? С Маратиком?       — Да, — кивнула она. — Я понять даже ничего не успела, не то, чтобы испугаться. Этот Марата ножом по ноге цепанул, — Лиля губы поджала, будто лишнего сболтнула. Ему там и без них переживаний хватает. — Но, все нормально. Царапина обычная, Маратка говорит, уже даже не болит. Милиция его застрелила, поэтому… угрозы от домбытовских теперь никакой нет.       Шипящий, облегченный вздох коснулся её ушей.       — Я с работы уволилась. С университета отчислилась. Вчера забрали Айгуль, теперь тут она, с нами. Сидим, начало новой жизни отмечаем чаем и тортом, — хихикнула девушка, пальцем по губе нижней поводив. — Я могу позвать Марата. Нужно?       — Нет, я… — он осекся, снова пару раз тяжело вздохнув. — Мне пора, Матурым. Остановка заканчивается. Я позвоню тебе, как только снова будет возможность.       — Я буду ждать, — ответила она.       Следом раздался лишь протяжный гудок.       Следующие пара дней ощущалась неимоверно легко. Суворов позвонил только в конце третьего, начав разговор с того, что не успел сказать в прошлом — про небольшой, оставленный презент. Лёлька была готова добежать до Адлера сама, надавать Вове тумаков и вернуться обратно, ведь, ему сейчас деньги были нужнее, чем ей. Нужно как-то жить. На что-то жить. Но, тот её успокоил, сказал, что пацаны ему почти две тысячи наскребли, каждый вложился, и с общака вынули что-то, себе оставив сущие копейки — на целый мотоцикл бы хватило, поэтому остальное не так уж и важно. А потом снова, через неделю после того, как уехал. Свой новый номер под диктовку дал. Поделился, что квартирку нашел. Тренером по боксу в школу местную спортивную устроился. И теперь с нетерпением ждал их с Василисой прибытия. Про море не рассказывал ничего, про виды, что, Лёлька была уверена, были просто потрясающими. Говорил, что сама все увидит. Своими глазами. В первый раз в своей жизни.       Наступило пятнадцатое число, долгожданный день суда. Заседание было настолько долгим и душным, что Лилия, с гудящей головой, что буквально разрывалась от дебатов стороны «защиты» и «обвинения», покинула его еще до оглашения приговора, когда процесс прервался на очередную передышку. Все взглядом прожигала продолжительным смазливое личико за решеткой с приставленной охраной и думала о том, что, случись все по-другому, его место могла бы занять она. Или Кирилл, что тоже присутствовал в зале, сидя через пару человек от неё, рядом со своими родителями. О том, сколько ему дали, этому мерзавцу Евгению, она узнала только лишь от Алексея, друга Вовкиного с Афганистана, увидевшись совершенно случайно — она тогда с Василисой гуляла после похода по магазинам одежды, в которых знакомые родителей работали, чтобы скидку хорошую было возможно выбить по старой дружбе, а тот пробежку устроил себе небольшую… до ларька пивного. А Лиля меж тем поделилась, что Вова не в Казани больше, что место жительства сменил навсегда. Номер их домашний записала, чтобы позже товарищи сослуживцы могли связаться и переговорить. На том и разошлись.       В ночь перед её поездом в квартирке Виноградовых не спалось никому, а ранним утром все пересеклись на кухне, за скудным завтраком. Лилия оставшиеся от Вовкиного подарка двести рублей на стол положила, рядом с вазочкой со сладостями, кивнув Айгуль. Та опешила сразу, ресницами хлопать начала длинными и едва ли не выронила из пальцев ложку.       — Твое это. На первое время. Маратку на работу гони и сама подработку ищи, — пробормотала девушка, Ваське ложку чайную вручая, чтобы она сама каши манной поела. — Я буду отсылать вам денежку по мере возможности, конечно, но на одних таких пособиях лично от меня вы долго не протяните. Вовка тоже в стороне не останется. Это я гарантирую.       — Лёль, не надо, — испуганно покачала головой Ахмерова.       — Бери, Гуля, бери, — улыбнулась девушка. — По-дружески помогаю, не в долг даю. Только с умом расходуй, чтобы на подольше хватило. Ладно?       — Это уже не по-дружески получается, — хихикнула она. — По-сестрински как-то.       — Пусть будет так.       Разговор прервал протяжный, громкий стук в дверь. Лёлька была уверена, что это Марата в рань такую снова принесло, но, открыв дверь, заметила совсем не теплый взгляд карих глаз, куртку синюю и красно-черный шарф в крупную клетку. Над ней на полторы головы возвышался взъерошенный, сонный еще, Турбо и Мария Тилькина, за его спиной рядом с Зимой мнущаяся. Сбоку где-то мелькнул Андрей Пальто, Альберт Салихов, которого Лампой на улице прозвали и сам Суворов младший, ладошкой из-за спин собравшихся помахав. Лилия нахмурилась — когда Вова говорил, что её проводят несколько парней с Универсама, она думала на Турбо и, максимум, Зиму вместе с ним. Но, никак не ожидала такой оравы ребят.       — Впустишь, хозяйка? — улыбнулся Валера. — Или вас тут, на лестничной площадке подождать?       — Входите, — девушка двери распахнула, прижавшись спиной к стене. В квартиру тут же хлынул поток молодых ребят — парочку она не знала, но точно знала то, что принадлежали они суперам и, кажется, у одного она слышала прозвище. Али. — Чего же вы Вову такой толпой не приходили провожать?       — Так, опоздали, — произнес Вахит, шапку черную с головы стягивая. — Пришли, а там оцепление ментовское. Грохнули кого-то. А поезда нет.       — Не обессудь, — Турбо похлопал девушку по плечу, на кухню входя. Все остальные за ним двинулись, верхнюю одежду и обувь с себя скинув. — Утро доброе, Айгуль.       — Доброе утро, ребят.       Кто за столом расселся, кто на подоконнике удобно устроился, кто гарнитур кухонный собой подпер. Айгуль взгляд свой в тарелке с кашей спрятала, Василису ближе к себе прижав. Валера оживился сразу, малышку завидав.       — Ляля! — тыкнув в Васёну пальцем, залепетал тот.       Васька в него в ответ маленький пальчик, в каше перемазанный, устремила.       — Дядя! — воскликнула она радостно, задергав ножками под столом.       По сгрудившимся ребятам прошелся тихий смешок. Лиля около Ахмеровой встала, ободряюще ладошки на острые девичьи плечи положив.       — Может, вы чаю хотите? — спросила Лилия, подушечками пальцев на кожу нежную надавив слегка. — До отъезда еще куча времени.       — Не, — отмахнулся Зима. — Не надо. Мы, пока вас ждем, телек посмотрим.       — Как хотите, — пожала плечами Лёлька. — Нам, наверно, пора собираться потихоньку. Вещи, заодно, проверю. Все ли взяла.       — Турбо, — окликнул старшего Пальто. Тот обернулся сразу, а Андрей многозначительно себя по карману похлопал.       Лёльке отчего-то интересно стало, о чем ребята молчали. Взглядами перебрасывались странными меж друг другом. Валера в карман олимпийки свой полез и достал фотографию с заломанными уголками. Небольшую, цветную фотографию, на которой были изображены все универсамовские, от мала до велика. Они на коробке все были тогда, старшие на бортиках расселись, посередине два неразлучных никогда брата-акробата — Турбо и Зима. Дальше, вытянувшись, стояли супера, ни одного из которых толком Лилия не знала. Уже внизу разместились, присев, скорлупа. Марат в военной шапке и Андрей, положив друг другу на плечи вытянутые руки, были по одному краю. По другому краю, заключая незнакомые лица, на корточках сидели Кирилл, Миша и Маша Тилькины, рядом с которыми, улыбаясь и запихав руки в карманы, важно стоял малыш Лампа. И центром фотографии, распластавшись на снежном поле, подперев голову рукой и согнув одну ногу в колене, устойчиво поставив ту на землю, в военной форме и с баулами рядом, улыбался во все тридцать два Володька. Счастливые все до неузнаваемости, с глазами блестящими, улыбками широкими, от уха до уха. Похоже, тот только приехал тогда, сразу к ребятам своим пошел. Лёлька фотографию перевернула, заметив аккуратно выведенную эмблему «УКК» черной ручкой, как полагается, с короной и лучами в разные стороны, небольшую приписку снизу — не забывайте, — и множество, множество самых разных прозвищ разными почерками. Все оставили свой автограф. Все, кроме Мишки Ералаша и Кирилла Фантика.       — Вам с Адидасом, — добавил Турбо.       — Чтобы не забывали, — кивнул головой Зима.       — Тебя там только не хватает, — тоскливо протянула Мария, за запястье пальцами себя обхватив.       — То-то еще будет, — Марат от подоконника оторвался. — Поднакопим деньжат и к ним смотаемся, а? Моря посмотрим. Вы ж не видели его никогда в живую-то. Вот и посмотрите.       — Здравая идея, — поддержал Пальто.       — Ладно, — улыбнулась Лиля, Василису с рук Ахмеровой забирая. — Спасибо за подарок, ребят. Мы пойдем собираться, а телевизор в зале.

***

      Вся орава выплюнулась на знакомый перрон через тяжелые двери, весело гудя и хохоча от очередного анекдота, рассказанного другом Али. Валера спереди, как главный, шел, сумки две большие держал с вещами спортивные. Лёля, Айгуль, Василиса и Мария, держась друг за друга, находились в самом эпицентре. Переговаривались они тихо, Тилькина все говорила о том, что уже почти поднакопила на то, чтобы отправить свою бабушку куда-нибудь на отдых, чтобы Полина Филипповна уже окончательно отошла от гибели младшего внука, а Лилия вскользь упомянула о том, что она могла бы с радостью принять её у них с Вовой на некоторое время — бабуля у Машки уже не молодая, везде и во всем помощь нужна. А она, пока работу себе не найдет, вполне могла бы и приглядеть. Ахмерова слушала их внимательно, малышку Василису за ручку удерживая, и совсем пропускала мимо ушей переговоры пацанов.       Место для ожидания они выбрали почти у самых путей, на которых, уже ожидая оглашения о начале посадки, стоял поезд. Турбо сумки скинул на бетон, руки в бока уперев, всех взглядом обвел. Обещание, которое Вове дал за десяток часов до отъезда, получается, выполнил почти. Осталось только Лёльку на поезд усадить и все.       Объявления по громкоговорителю они ждали за разговорами о том, кто чем будет заниматься. Универсамовские ребята, разумеется, Универсамом — Валера упомянул, что выборы недавно проходили. Между ним и Зимой велась ожесточенная борьба голосов, в конце концов которой вышел с победой Турбо. Пацаны посчитали, что тот куда больше похож на лидера, нежели Вахит, а Вахит лишь плечами пожимал. На место главного тот не метил никогда, поэтому какого-то расстройства в проигрыше за собой не заметил. С Машкой все и без разговоров ясно было, как день. Главная цель — бабушку на отдых заслуженный отправить в ближайшее время. Следующая, конечно, университет закончить. Работать по профессии начать, ведь, грезила она об этом еще с класса пятого. У Ахмеровой все было примерно также, как и у Тилькиной. А Лёлька понятия не имела, что будет делать. Сначала надо до конечного пункта добраться, а уже после по течению, скорее всего, поплывет. Рядом Володя будет, направит в случае чего. Видимо, резко перестраиваться в жизни, крутиться как-то, было его призванием. И, куда бы жизнь его не забросила, в какие бы проблемы не окунула, везде и всегда тот умудрялся вставать на ноги и идти дальше.       Удивительный человек собрал вокруг себя удивительных людей.       — Пора прощаться, — с толикой грусти в голосе выдохнула Мария Тилькина, крепко обхватив руками подругу. — Не теряйся, Лиль. Звони, письма пиши.       — Обязательно буду, — отстранилась Лёлька, заметив, что по щекам подруги капельки хрустальные стекали. Пальцем большим их утерла бегло, к Айгуль повернулась. — Если будут какие-то проблемы, говори сразу, хорошо?       Девочка головой кивнула, губы пухлые, дрожащие, поджав. Хотелось ей на месте разреветься — только обрела человека, которого даже за такой короткий промежуток времени могла назвать своей сестрой, и уже с ним прощается. В теплые объятия с Лилей она нырнула камнем, почувствовала, как губы девушки на её светлой макушке нежный поцелуй оставили. Носом шмыгнула, и совсем не от холода.       — Держись, Гуленька, — улыбнулась Лиля. — Все обязательно наладится. Мы с Вовой обязательно тебе поможем. И Маратка тоже. Да, Марат?       — Обижа-а-аешь, Лилия Михайловна! — протянул Суворов младший. — Можешь не переживать, я сам буду каждую неделю звонить и отчитываться.       — Я запомнила. А вы, ребят, — девушка к универсамовским повернулась, серьезное лицо состроив. — аккуратнее будьте. Не заигрывайтесь в бандитов, сами знаете, к чему вся эта игра может привести. Решетка или смерть. Себя берегите и чувства ваших близких людей.       — Да, много примеров уже повидали, — почесал затылок Турбо. — Сейчас Универсам на другие рельсы встанет. Ребята свидетелями будут, я слово пацана даю.       Прощальные объятия — самые крепкие, самые теплые объятия. В свой вагон Лилия входила с Василисой за ручку и только теплыми, только яркими и добрыми воспоминаниями, связанными с людьми, глазеющими в прямоугольные окна состава. Валера с глубоким вздохом закинул тяжелые сумки в специальный отсек для багажа в нижней полке и поспешил убраться из вагона поезда, вернувшись к своим ребятам.       Состав тронулся только через пару минут, когда все пассажиры расселись по своим местам. Лилия, напоследок улыбнувшись, помахала ребятам в окно, и когда те скрылись из виду, оставшись где-то позади, откинулась на спинку. На Василису посмотрела, с куколкой тряпичной играющуюся рядом.       Холодная, опасная Казань, прощай…       Абхазия, встречай, теплый и солнечный край.

***

      Теплые, соленые волны белой пеной облизывали голые ступни. На светло-голубой юбчонке оставались маленькие, едва заметные капельки морских брызг. Василиса рядом бегала по воде, хлестала по волнам найденной где-то среди мелкой гальки толстой веткой. Малышка уже с ног до головы была мокрой, русые волосы начинали виться в небольшие, слабенькие кудри. И никого, ничего не заботило.       Лилия гуляла рядом, наслаждалась теплым весенним бризом, закатными лучами солнца, окидывающим три фигуры своим золотом, и цветочным, сладким запахом, исходившим буквально отовсюду. Ладонь её покоилась в ладони Вовы, с озорством в глазах наблюдающим за игрой маленькой дочери.       — Я же говорил, что все будет хорошо, Матурым.       Голос его тонул в тихом шелесте волн и шума ветерка, колышущего темные Лёлины кудри. А та беспечно улыбалась, искрящимися счастьем глазами глядя на Суворова.       — И дальше будет еще лучше.

Конец.