Глава 11

      Деревянный гребешок путается в волосах, и Лилия, поджав губы и зажав непослушную прядь в ладони почти у корней, пытается провести им по всей длине. Благо, волосы мокрые — иначе, превратилась бы в огромный одуванчик, выслушивая от Маратки, который забежал к ним с утра по пути к видеосалону, шутки-сравнения с Аллой Борисовной Пугачовой. Прядь в пальцы впивается, но это того стоит. Следующий заход гребешок проходит без проблем.       Краем глаза замечает, как Володя на неё смотрит. Думает, что Лилия совсем ничего, кроме отражения своего, не замечает, но девушка видит все. И искорки эти в карих глазах, и ухмылку почти издевательскую. Марат, видно, весь в брата своего пошел. Вовка едва сдерживается, чтобы колкость какую с языка отпустить, вид делает, что газетой, сжатой в руках, заинтересован сильно. Только взгляд его, в бумагу устремленный, бездумный совсем. Бездумный, зато Суворов брови хмурит, языком по нижней губе проходится, взглядом цепляется за очередной заголовок о группировках и снова его же перечитывает. А Лёлька вздыхает тяжело, поудобнее на притащенной с кухни табуретке устраивается.       Он уже спрашивал, зачем она так яро собирается. Усердно наряд сначала подбирала, остановившись, наконец, на джинсовом сарафане и свитере в полоску, потом в ванной около часа проторчала. Теперь, вот, с волосами возится. Еще и косметичку достала скудную. Искренне не понимал этих девичьих замашек, вопросы всякие задавал, получая на них однотипное «ну, ведь, красивой надо быть!», даже если в гости идут, а не на дискотеку в доме культуры. Даже если к его родителям. Говорил, мол, а если в магазин просто пойти, или мусор выбросить, тоже красивой нужно быть, накрашенной. Лёлька бубнила под нос что-то про то, что все парни такие. В красоте ничего не смыслят. Тогда Вове приходилось пожимать плечами.       Все, не все, а если бы у Володьки вкуса не было, и в красоте он ничего не смыслил, женился бы давным давно на странной девчонке из соседней квартиры. А так, с уверенностью он мог похвастаться, что что-то в девчонках, все же, понимал. Лёлька его, ведь, и без всей этой мишуры красивая была. Даже если её в мешок из-под картошки одеть и углем все лицо перемазать.       А когда она расфуфырится, так вообще показать всему миру хочется. А потом спрятать, когда излишнее внимание приклеивается к девичьей фигуре. Поэтому, раньше, на дискотеках, он ходил с ней в обнимку, стреляя в знакомых пацанов гордым взглядом. Ни у кого такой нет, а у него есть. Помнит, даже, до сих пор, как Зима все клеился к ней, молодой еще, несмышленый совсем. А теперь не клеился, своя дама сердца появилась. И это очень радовало.       Когда она принялась мазаться, Вовка не сумел сдержать смешка. Лёлька на него взгляд тяжелый подняла, от своего отражения его оторвав, а тот губы поджал, снова глаза в газету опуская.       — Тут, это… анекдот смешной. Про Никсона, Брежнева и бога. Прочитать?       — Дурак ты, Вовка, — цокает она, закатив глаза. — Знаю же, что надо мной смеешься.       — Нет, слушай, — он глаза в газету опустил, в голове вспоминая шутку, которую услышал совсем недавно, когда пацаны на сборе ждали подтягивающихся. — Никсон спросил у бога, когда в США кончится безработица. «Через двадцать лет» ответил бог. «Жаль, это будет уже не при мне!» сказал Никсон. Брежнев спросил у бога, когда в Советском союзе наступит счастливая жизнь. «Жаль, это будет уже не при мне!» ответил бог. Ну? Смешно же!       — Ой, дурак, — вздыхает Лёля, хватаясь за румяна и кисточку. Из-за стенки начинают доноситься режущие слух беспорядочно нажатые одновременно клавиши фортепиано. — Иди лучше Марату помоги с Васёной. Они там мне сейчас весь инструмент расстроят.       — Расстроят, настроим заново, — уверенно заявил Суворов, состроив самую серьезную гримасу, на какую только был способен. — Так, хоть кто-то на нем играет, а то без дела совсем стоит. Тем более, вон, Маратка вроде с Андреем Пальто там Седую ночь разучивали. Сейчас как забацает, челюсть отпадет.       — Марат играть начал? — зеленые глаза округляются, взгляд на открытые румяна падают. На секунду она забывает, как кисточку в руках держать, а потом легкими движениями по ним проводит, краску на мягкий ворс собирая.       — Ну, до консерватории нашей далеко еще, — Вова затылок чешет, газету в сторону откладывая. — Но да, инструмент мучает переодически.       Брови темные вверх взмывают удивленно. Никогда бы не подумала Лиля, что младший брат Адидаса за инструмент музыкальный усядется. Он же всегда неугомонным был, на одном месте усидеть сложно, а тут вот оно как получается. Да еще и инструмент выбрал такой… сложный. В голове мысль мелькает, что неспроста это — Айгуль, может, удивить как-то хочет. Не все же гордо нос задирать и храбриться, что у чушпанов снова мелочи ей на вкусности настрелял. Может, доказать ей хотел, что, на самом деле, совсем не такой он, совсем не подходящий под описание среднестатистического группировщика. Другой. Пусть у него, в отличие от старшего брата, язык подвешен не был, и речи красивые с комплиментами изворотливыми он говорить не умел, хотя попытки предпринимал, да и воспитан он более мягко, показать, что рэкет и прочие уличные делишки с её появлением в его жизни стали уходить на второй план, все-таки, хотелось. Настолько сильно эта хорошенькая девочка в душу запала.       Еще около получаса проходит в тишине, прерываемой редкими тяжелыми вздохами и бурчанием о том, что глаза начинают предательски слезиться, едва только косметика попадает на слизистую. Даже Марат, уставший от нескончаемой энергии ребенка, принимает решение оставить новоиспеченную племянницу у ящика с игрушками, грузно приземлившись на разложенный и застеленный покрывалом диван рядом со старшим братом, и устремляет заинтересованный взгляд на пыхтящую от недовольства девушку. Замечает, что волосы её темные уже успели подсохнуть у корней, а сама она за яркую, красную помаду хватается, в надежде исправить недоразумение. Только недоразумением её лицо и Вове, и Марату было назвать сложно.       Красиво было, что бы она там не говорила и как бы недовольно не осматривала свое отражение в зеркале. Пусть даже смысла мужчины в краске на девичьем лице не видели совсем.       Лёля, наконец, хлопнув в ладоши, встает с насиженного места. Волосы пора сушить, да Ваську собирать. Семенит к комоду, у которого малышка сидела, ящик верхний открывает. Фен, вроде, должен был прямо сверху находиться, да только не видит его совсем, рыться в мелочевке начинает, бурчит что-то раздраженно под пристальные взгляды двух пар карих глаз. А потом дело это совсем бросает, в охапку свои вещи сгребая и удаляясь в другую комнату, чтобы переодеться.       — Может, маму нужно было хоть как-то подготовить перед вашим приходом? — спрашивает младший, на Ваську, ничего не подозревающую, косясь. — Ну, для начала, позвонить и все ей рассказать. Чтобы, знаешь, не шокировать её сильно.       — На месте и расскажем, — отзывается старший Суворов. — Все и так уже слишком сильно затянули. Василисе в августе месяце два годика исполнится. А они и в ус не дуют, не знают, что у них внучка есть.       — Пиздец, — шепотом выдыхает Марат, за что получает хлопок по затылку. Несильный, но этого хватает, чтобы маленькая девочка повернула голову в их сторону, держа во рту указательный пальчик. — За что? Она же все равно не слышала.       — Я слышал. Может, язык тебе оторвать, Маратка?       — Да понял я. Понял. Не кипятись, — шипит он, ушибленное место потирая.       — Так-то, — улыбнулся Володя. — Совсем тут расхлябаешься без меня.       Марат брови нахмурил и напрягся весь. Без меня? Только же, вроде, приехал, а уже снова хочет куда-то мотать. Без Вовки-то за эти два года жить уже как-то привык, да и ребята с улицы тоже, но с ним, ведь, было лучше. Он помнил, как просветлели смурные глаза уличных пацанов тогда, на коробке, как те, побросав все свои дела, с улыбками от уха до уха, рванули по заснеженному спортивному полю. Как каждый из них радостно пожимал руку и обнимал молодого военного, все причитая одно слово. Вернулся. Каждый универсамовский с его приездом ощущал каждой клеточкой тела, что дела их конторки только вверх идут. Деньги какие-никакие иметь начали. А теперь он решил все это оставить.       Лёлька любила Вовку дураком обзывать шуточно. Но, дураком он не был точно. Поэтому, понимал Маратка отдаленно, что сподвигло брата старшего задуматься о том, чтобы бросить дела. У него, ведь, семья уже почти готовая. Только клинический идиот бы продолжил мотаться по улице, опасности и свою жизнь подвергать, и жизни двух дорогих ему людей. И, будь такая ситуация у него и любимой Айгуленьки, поступил бы точно также, без задней мысли.       Однако, отпускать его не было никакого желания. Хотелось, чтобы рядом был всегда. Ничего невозможного, ведь, нет. Правда?       Вова потянулся у нему, похлопал ободряюще ладонью по плечу парнишки, дернув уголками губ. Заметил, как лицо братишки сразу поменялось, как замер, будто окоченел весь, месяц в горных снегах провалявшись. Пальцами его сквозь красную олимпийку сжал, в глаза родные заглянув. Растерянность в них виднелась, и толика тоски.       — Когда решили? — выдавил из себя парнишка, не обратив внимание на грохот сбоку — Василиса снова разыгралась, а тот даже глазом не моргнул.       — Недавно, — пожал плечами старший, подзадумался ненадолго, прежде чем выдать тихое: — Пацанам пока не говори. Далеко еще до этого. Лиля в этом году университет закончит. Ближе к сентябрю уедем. Я сам им скажу, понял?       Слабый кивок головой. Лиля в это время в комнату вошла, нарядная вся такая. Образ её никак не вязался с Вовой, что полусидя расположился на диване, ноги скрестив, в тельняшке этой затасканной, в штанах спортивных, которые девушка отрыла где-то в недрах платяного шкафа еще вчера вечером. Только волосы её темные все еще сосульками мокрыми по плечам струились, во всем остальном — готовая полностью. Запыхавшаяся, правда, но готовая. Единственная, кто собрался в этой квартире, если взять за исключение Маратку, как гостя. Володя же не торопился — а зачем? — времени до вечера еще вагон и маленькая тележка, половину которого они намеревались просидеть в видеосалоне.       Та в шкаф лезет бегло, вещички маленькие, почти кукольные перебирает, и наконец платьице вытаскивает детское. Темно-синее такое, с нашивкой яркого букета ромашек. Из ящика — колготочки теплые достает, носочки белые, и кофточку вязаную. А потом у дивана разложенного встает, руки в стороны разведя.       — Чего сидим? — обращается, больше, к Вове, чем к Марату. — Айда, ребята! Кириллу Николаевичу еще нужно подарок какой присмотреть. Некрасиво как-то с пустыми руками идти.       — Права ты, Лёлечка, — с тяжелым вздохом Владимир поднимается на ноги, пока суженная его дочку под руки берет и сама рядом с Маратом садится, принимается девчушку одевать, на младшего Суворова исподлобья поглядывающую, глазками своими зелеными, прямо как у матери, стреляя, а брат его старший, лениво переваливаясь, к креслу, от кошачьих когтей когда-то пострадавшему, бредет.       Форму вчера он там оставил. Штаны бросил на спинку, китель поверх скинул, а берет, как заварные кремовые завитушки на тортике красивом, поверх уложил. Влезает в китель, через голову его перекинув, спортивки стягивает, запрыгивая в военные, и к ним поворачивается, за тяжелую позолоченную бляшку ремня со звездой хватаясь. На своих смотрит, носом шмыгая, затягивает ремень потуже, пристально так. И ни у одного улыбки на лице нет, будто помер кто-то.       — Ну, чё дарить будем? — интересуется, за реакцией наблюдает.       Василиса в манере своей на игрушки слюнявым пальчиком показывает, восклицает звонко:       — Кука!       Марат улыбается слабо, Лёля его подхватывает, бегло мазанув взглядом по Суворову старшему и натянув платьице на дочурку. Тот смеется, у коленок Лёлькиных присаживается, руками ножки маленькие обхватывая. Теплые такие, даже не смотря на то, что полы в квартире, особенно сейчас, оказывались крайне холодными. Почти ледяными. Босиком не побегаешь.       — Принцесса, — говорит Володя, ножки малышки то друг к другу прижимая, то разводя их слегка. Как в «ладушки» играя. — Куколки ему не нужны. Он взрослый, серьезный дядя.       — Бутылку водки. Столичной. И Космоса пачку, — предлагает Марат, пальцы в замок сцепив.       — Издеваешься что ли? Отцу водку с сигаретами дарить, — бубнит старший, вновь вытягиваясь. — Полезное чё-то надо.       — В комиссионку недавно кошель заграничный принесли, — вспоминает Лилия, за колготки принимаясь. — Можем выкупить, когда до видеосалона этого вашего пойдем. Почти как новый. Не отличишь даже. И штамп на коже есть. В тридцать рублей оценили, если сложимся, то потянем.       — Вот! — восклицает Вовка, бросая на середине такие же позолоченные, как и бляшка ремня армейского, пуговицы кителя. Лёлю за щеки обхватывает, целует в лоб звонко. — Вот оно. Моя ж ты молодец. Учись, Маратка, пока Лёлька жива.

***

      Ноги утопают в рыхлом снегу, как и колеса коляски. Благо, дворник местный, с лопатой корячащийся, тротуар очищая, помощь свою предлагает. Только ждать недолго приходится, Вова в окно видеосалона смотрит, цепляется за уже вывешенное расписание, замечает несколько голов внутри и Турбо, о чем-то с Айгуль беседовавшего. Открылись, что ли? — проносится в голове Суворова, когда того несильно с дороги Марат отпихивает, внутрь влетая вихрем и едва не снеся выходящую бабулю с клюкой. Лиля вспоминает её сразу, вчера видела, когда на крыльце курила. Да и она, видимо, тоже узнает, головой качает, мимо проходя, шепчет что-то.       А Лёля как будто и не замечает, уловив едкий запах сигарет рядом. За дверью голова в черной шапке появляется, в глазах карих Вахит узнается. На улицу Зима вылетает в одной черной кофте, руку своему старшему пожимает, с девушкой здоровается и в коляску заглядывает, Василисе недовольной помахав. Дворник, дорожку расчищавший, черенком лопаты тому по голени несильно заряжает — мешается, — и Зима благополучно уходит, плечом к плечу у Суворова остановившись.       — Чё, проехать не можете? — интересуется Зима, масштабы проблемы оглядывая. — Коляску поднимем, занесем, делов-то.       — Пусть, мы немного воздухом подышим. Полезно, — отмахивается Владимир, вновь взор свой внутрь, за стекло устремляя зарешетчатое. — Когда открылись-то? Вчера же еще ничего не готово было.       Воздухом подышим, полезно, — насмешливо проносится в голове Лёльки. Губы предательски изогнулись в усмешке, когда та за ручку коляски снова вцепилась, слегка склонившись вбок, дабы посмотреть, как там обстоят дела с расчищенной дорожкой. Иронично было как-то слышать такое от человека с сигаретой в зубах. Настолько, что рассмеяться хотелось. Девушка подтолкнула коляску вперед, Васёна внутри схватилась за бортики — все еще не шла. Плотно застряли. Видно, действительно придется просить подсобить Вахита.       — Ночью докрасили окна, газеты поснимали. Я, Турбо, еще парочку пацанов. Стулья… — он покосился на Лёлю, дернувшей бровью в немом вопросе. — Стульями поделились. Там, у Сутулого друг есть. У друга этого отец забегаловку держит. Отдали за ненадобностью. Под утро все готово уже было, в девять открылись. Первая прибыль есть даже.       Если Вовку новость о прибыли улыбнула, — все-таки, идет какой-никакой народ, идет! — то Лилии было крайне интересно, как они попали внутрь. Дверь на месте, не вынесли. Окна целые, да и сквозь решетку, внутри установленную, только Лампа бы и пролез. Остальные слишком плечистые, широкие, ни бочком, ни напролом.       — Комиссионку-то как открыли? — спрашивает Лёлька, глаза свои зеленые хитро прищуривая, подвох явный в этом чувствуя.       — А, так это, — Вахит рукой к шее тянется, ладонью по ней водит пару раз, неловкость какую-то ощущает странную. Будто пристыдили его за что-то публично, хотя, произойди такое серьезно, плевать он хотел на всех и все с высокой колокольни. И если раньше, еще до отъезда Владимира в Афганистан, он на Лёльку смотрел исключительно как на девчонку, с которой можно было «ходить», теперь она в его глазах казалась сильно старше, не смотря на то, что по документам-то разница всего года три. Сам не понимал, это она внешне так сильно поменялась, или ребенок с ней рядом навеивал такие мысли навязчиво. — Надюха вчера Турбо ключи отдала. Он планировал тогда уже.       Она покачала головой. Надька, как же… не могла она. Или могла? С Валерой они, похоже, что сблизились как-то. Или, может быть, одному ему она довериться смогла кое-как, в голове лишь одну мысль прокручивая. У всех морды бандитские, и этот не отличается. Только говорить она ничего не стала — Надя, так Надя. В любом случае, если с комиссионным магазинчиком было что-то не так, и утром на её домашний телефон поступил звонок от сегодняшней смены, эта женщина всех работников на уши подняла. А так, с утра было крайне тихо. Значит, все в порядке, и Вовкины ребята нашкодить не успели. Лёлька на Вову взгляд устремляет, довольного, будто кот, объевшийся сметаны.       — Сколько прибыль? — Вова затягивается, с ноги на ногу переминаясь, пепел стряхивает и на одного из старших универсамовских смотрит пристально. Будто выклянчивает озвучить эту цифру. Любая цифра сейчас была бы усладой для ушей. Не ноль, и то хорошо.       Зима тянет нарочно, вспоминая, сколько детей из соседской школы забежало к ним, чтобы мультик про мыша и кота американский посмотреть. Точнее, сколько ему удалось насильно агитировать посетить их недавно обустроившуюся берлогу. Там целая система была: одного мальца с портфелем подловил, тот посмотрел одну серию, а потом усвистал по подъездам и дворам друзей своих собирать, опять-таки, с его настойчивой просьбы. А те своих знакомых. Как итог, все посадочные места были заняты, и еще несколько прямо перед телевизором на полу устроились, по рублю скинув в общую кассу, которой, так хорошо, заведовала Айгуль. Причем, сама изъявила желание, высказав его Марату еще вчера вечером.       — Рублей пятьдесят за полдня, — плечами пожимает. — Нормально.       — Это прилично, а не нормально, — качает головой Суворов, выкуренную до фильтра сигарету в сугроб у крыльца скидывая. — С такими темпами мы будем как те, с окраины, в золоте все ходить.       — Ну, а то! — Зима улыбается. — Хорошая идея была, Вова. Спрос есть!       — Надо думать, где кассеты новые достать, — говорит Володька, подбородок почесывая. На Лилю косится, словно она могла помочь им в этом.       На замерзшую Лилю. Виду, она, конечно, не подавала, и на Вахита, в одной кофте на улице стоящего, старалась внимания не обращать, чтобы не мерзнуть за двоих. Ноги жутко мерзли, в колготки темные облаченные. Но она стойко выжидала, пока двое закончат разговор, а Василиса вдоволь насмотрится по сторонам. Тогда заходить решается, коляску огибает ловко, приподнимает над небольшим, но таким непроходимым сугробом, на себя тянет. Зима на место Лёли встает, помогает от земли коляску оторвать и перенести ту на крыльцо, а девушка за ними плетется, благодаря дворника за оказанную помощь. Ну, тот хотя бы пытался, дорожку, вон, расчистил до ледяной корки и проплешин асфальта, которую теперь требовалось засыпать песком, чтобы никто себе ненароком руку или ногу не сломал, а может и чего похуже.       В комиссионке их встречают Неля, рыженькая такая девушка-веснушка, только что кулинарный техникум, до чертиков не нравившийся ей, окончившая, и Полина, стройная блондинка, которая в место это работать подалась лишь для того, чтобы бабуле своей помочь, на которую ту еще в лет десять оставили воспитываться. И с одной, и со второй Лилии выстроить дружеские доверительные отношения не удалось — они вдвоем как-то сразу умудрились породниться, еще на стажировке, столкнувшись лицом к лицу у стола в каморке и отодвинув девушку в сторону Надежды, чтобы та не чувствовала себя третьим колесом в компании. Девушка слышит, как Васька в коляске возится, вылезти пытается, пыхтит усердно. Как Турбо к ним подходит и руку крепко Владимиру пожимает, а тот охотно здоровается, а после, когда Валера мимо неё проходит с улыбкой широкой, рукой машет в знак приветствия. Взгляды девушек за прилавком кассовым к ней приклеиваются намертво, явно ожидающие хоть каких-то объяснений. Надя, видно, не предупредила — даже записки не написала, а Лёля так хорошо под руку подвернулась. Сама, причем, пришла, даже караулить и вылавливать не пришлось.       Испугались явно. Чего уж там говорить, и Лиля бы за сердце схватилась, увидь она в закрытом, казалось бы, магазинчике, молодых незнакомых ей людей, расхаживающих внутри, будто у себя дома. Словно хозяева в этом месте они, а не директор их, Лидия Васильевна, которая, к слову, упорно подбивала девушек снова отдать это пустующее помещение каким-нибудь авантюристам с горящими глазами и желанием… чего-то такого. Да и доверия, на первый взгляд, ни один из них не вызывал — все, как один, рожа бандитская. Еще вчера это словосочетание буквально не сходило с уст Надежды, будто приклеившееся. Побитые все, в олимпийках отцовых, явно не по размеру, резкие и вспыльчивые, в выражениях своих особо не выбирающиеся. Полина таких за километр обходить старалась, боялась их жутко, каждый вечер вчитываясь все в новые статьи Вечерней Казани про группировки и последствия их деяний. Больше всего её пугало их отношение к девушкам, и каждый раз, на последней странице наблюдая молодые девичьи лица с черной лентой в углу портрета, та божилась, что лицом к лицу с ними она не встретится. Однако, судьба штука такая, сама себе на уме, поэтому за прилавком теперь она стояла, выпустив наружу внутренние иголки. Взъерошенная вся, сжавшаяся, наверняка, желавшая поскорее провалиться под землю, лишь бы не слышать их переговоры о жизни и не видеть разукрашенные лица. Неля, наоборот, казалась куда спокойнее, но в глазах её карих теплился страшный гнев.       Стрелять напалмом будет, — подумалось Лилии, пока она одергивала Суворова от его желания пожать руку всем своим, присутствующим. Попросила она его лишь об одной вещи — раздеть малышку Василису, пока будут вестись разговоры по поводу подарка на юбилей, чтобы та не запарилась в этой духоте, — а сама к прилавку направилась, попутно крупные пуговицы на пальто своем расстегивая и платок белый с шеи стягивая. Двери девчонки, видно, решили не открывать, от греха подальше. Время сейчас такое, ветерочком задует какую-нибудь болячку, и все поголовно на больничный выйдут. Взгляды коллег ей не нравились, однако, ничего не поделаешь. Остается только выслушать все гневные тирады и речи о том, как же страшно иметь таких соседей. К такому Лёля точно была готова.       Всегда была, как только в её жизни Вова появился. Молодой такой, юркий, хитрый. Маме Лилии он сразу не понравился, выглядел подозрительно, да так умело языком чесал, лапши километровой на уши женские навешивая. Однако, со временем эта дотошная в плане кавалеров дочери женщина пришла к смирению. Не по гроб же жизни её опекать, как маленькую. Ошибку совершит, один раз на грабли наступит — больше не захочется. На всю жизнь отпечаток в голове останется: с группировщиками поведешься, потом проблем не оберешься. Отец же, наоборот, в Суворове настоящего мужчину приметил и был только счастлив, едва ему стоило переступить порог квартиры.       Уже у кассы Лилия полностью стянула с себя верхнюю одежду и, затолкав платок пушистый в рукав, повесила её себе на руку, а сама удобно на огромную кассовую машину оперлась, щекой к сжатой в кулак ладони прикоснувшись. Взгляд зеленых глаз сначала на Полину упал, сложившую руки на груди и съежившуюся так, будто её могли украсть. Или убить. Или обокрасть до последней копейки, даже нижнего белья на женском теле не оставив. На Нелю скользнул, что, видимо, недавно только свои пушистые рыжие кудри в пучок тугой на затылке стянула черной резинкой. Говорить первый никто не решался: Лиля все нравоучений ожидала, Полина боялась, а Неля, видимо, совсем не знала, с чего начать. На Вовку все время от времени поглядывала, с малышкой наряженной в зал видеосалона вошедшего, чтобы с остальными универсамовскими поздороваться. И с Айгуль тоже.       С Айгуль и Лёле поздороваться надо было. С недавних пор, ведь, все-таки, знакомые. И последняя очень надеялась, что эти самые «знакомые» когда-то превратятся в «друзей». Слишком хорошая девчонка, совсем, на вид, не подготовленная к тому, что может преподнести ей на блюдечке с голубой каемочкой связь с уличными ребятами.       — Син төркемнәр белән йөрисеңме? — шипит Веснушка в сторону девушки полушепотом, пока остальные шумно обсуждают планы на день в соседней комнатке. Лилия слышит, как Вова рассказывает о том, что они втроем юбилей отцовский посетить хотят, а в комиссионке сейчас ошиваются только потому что подарка все еще не было. Как Зима предлагает свой вариант, практически идентичный с вариантом Марата. Как младший Адидас что-то бурчит в сторону старшего брата о том, что бутылка спиртного сейчас действительно хороший подарок. — Бөтенләй акылдан язганмы, Лилия Михайловна?       Она дергает уголками губ вверх. Наверняка, да. Шарики за ролики заехали еще тогда, года два назад. Когда матери не стало, отец открестился от родной дочери, послав ту на все четыре стороны, едва та только заикнулась с широко распахнутыми глазами от ужаса о том, что под сердцем ребенка носит. Что родится он вне брака и от того, кого она тогда видеть хотела в самую последнюю очередь. Полина на стул приземляется в пол-оборота к ней, смотрит пристально, осуждающе как-то.       — Алар төркем түгел, — устало вздыхает Лёлька. — Это приятели хорошие у Вовы. В передрягу попали на прошлой неделе, у дома культуры кто-то подкараулил и побил всех. Не смотрите на внешний вид.       — Әйе, берсе икенчесеннән матуррак. Син безгә ялганламыйсыңмы? — все не унималась рыжуля. — Господи, башыңда баш миең бармы?       — Не судите книгу по обложке, — качает головой Лёля. — Вам узнать их сначала надо.       — Тут и узнавать не нужно, все они одинаковые, — бросает полушепотом свои пять копеек Полина. — Просто надеюсь, что они дольше музыкантов не задержатся. Кибет түгел хәзер, шайтан белсен.       — Ладно, закрыли тему, — Лилия отрывается от кассового аппарата и проходится вдоль застекленных витрин, всматриваясь в товары. Только нужного не находит. — Нам недавно кошелек заграничный приносили. Уже купили?       Положительного ответа она боялась, и когда его, к сожалению, получила утвердительным кивком блондинистой головы Полины, поджала губы. Первая неудача за сегодня ощущалась как огромнейший провал. А, ведь, столько надежд на него было. На тебе, урвали, гады!       — Недавно совсем. Утром, — пояснила Неля.       Еще и из-под носа увели. Двойной провал. От досады хотелось пнуть прилавок носком ботинка, да отгородила себя Лилия от этого. Мало ли, какие последствия такой всплеск эмоций мог бы понести за собой. От обычного дрожания стекол витрины вплоть до того, что крайние товары могли попадать на пол и побиться. Или испачкаться. Грязи в помещениях сейчас было предостаточно.       — Мы на юбилей идем, к отцу Вовы, — девушка прикусила губу, осмотрев коллег. — Хотели его подарить. Теперь даже и не знаю, что можно…       Неля сказала, что сейчас что-нибудь попробует подобрать, а Лёлька спиной развернулась к оставшейся на месте Полине, поясницей в острый край прилавка уперлась. А затем к ребятам направилась, пока Веснушка рылась по полкам и коробкам, в дверном проеме остановилась, на косяк облокотившись. Дерево, покрашенное в зеленый, нежный такой оттенок, начало холодить девичий висок. Стало гораздо легче, тем более, в этой небольшой комнатке было гораздо прохладнее и свежее, чем в клиентском зале комиссионного магазинчика. Видимо, с окон где-то поддувало.       Айгуль, сидящая на стуле рядом со своей кассой, практически наполовину заполненной купюрами и монетками, сразу улыбчиво замахала рукой, затем снова к разговору с младшим Суворовым возвращаясь. Из старших, не считая Володи, там были только Зима, охраняющий вход в видеосалон, прямо как настоящий сторожевой пес, Валера Турбо, внимательно следивший, как Лампа с улицы завлекает людей, размахивая нарисованным плакатом-рекламой, и сам Альберт, выражение лица которого ярко передавало весь спектр эмоций и то, как такой расклад его совсем не устраивал. Посадочные места заняли какие-то ребята, с интересом вглядывающиеся в пузатый цветной экран, на котором шел какой-то боевик. В американских фильмах Лёлька совсем ничего не смыслила. Да и в принципе, просмотр кино её, не сказать, чтобы хорошо увлекал.       Когда Марат удалился, шепнув девчонке что-то на ухо, Лёля уселась на его место. Бродящая вокруг Василиса сразу изъявила желание усесться матери на коленки, а та просто не смогла ей отказать.       — Не устала еще? — спросила Лёля, малышку прямо на пальто свое усаживая. Ахмерова смущенно улыбнулась, начиная пересчитывать мелочь в кассе.       — Нет, — покачала головой она. — Мне нравится. Единственное, проголодалась чуть, но Марат в кулинарию побежал через дорогу. Сказал, сейчас принесет что-нибудь.       — Маратка, Маратка, — улыбнулась девушка. — Брата своего старшего мне напоминает. Вова мне тоже вкусности таскал, когда уроки в школе прогуливал, балбес.       — Ты еще скажи, что тебе не нравилось, — усмехнулся Вова, сложив руки на груди чуть поодаль, стоя рядом с Вахитом, что тоже улыбку растягивал на лице своем.       — А как вы познакомились? — спросила Айгуль, краем глаза за щеки Лёлины порозовевшие от воспоминаний зацепившись. Отправила обратно в кассу горсть монет, так до конца их и не пересчитав. Интересно стало слишком, даже развернулась к ней, коленки к джинсовому сарафану прижав.       Лёлька губы сжала, поудобнее Васёну перехватив, чтобы не скатывалась с материнских колен.       — Это очень долгая история, — весело хмыкнула она, взгляд на Василису опустив. — Очень долгая, а времени не так уж и много у нас. Я тебе её расскажу, но позже. Договор?       — Договор, — кивнула головой девочка.       Еще пара минут прошла за разговорами о Айгуль и её отношениями с Адидасом младшим. Их история была намного короче, чем история Вовы и Лилии, но не менее интересная. И с каждой ситуацией, сорвавшейся с пухлых девичьих губ, Лёлька в Марате все больше и больше видела Вову. От его пропаж на неделю, до маленьких, так называемых подгонов. Будь это та же самая жвачка или, удивительно, игрушка плюшевого медведя, которая осталась в родительской квартире, если отец её в расстроенных чувствах не отнес его в какую-нибудь комиссионку города. Или, может, продал по дешевке, как и все, что продавал, когда на чекушку не хватало.       Неля позвала её чуть позже, чем вернулся Марат. Лёля сразу место ему освободила рядом с ненаглядной, и едва только младший Суворов зашуршал пакетом, Вахит умудрился стащить один пирожок себе, благодарно Марата за плечо потрепав. Тогда, как по расписанию, закончился фильм, и на титрах гости видеосалона покинули его, оставляя универсамовских подготавливать помещение к следующему сеансу. Собрав Ваську, Лёля повела её к своим коллегам неспешным шагом и оставила рядом разглядывать интересные вещички, скрытые за стеклом. Владимир остановился рядом, примечая в руках рыженькой девушки фотоаппарат.       Вспомнил сразу, как Диляра вытащила их, семейный, чтобы фото совместное сделать, по его приезде. Они ужинали тогда все вместе, с отцом за одним столом — таких посиделок можно было по пальцам пересчитать с его-то работой. Только фотография не получилась, аппарат накрылся, едва мачеха его на кнопку включения нажала. Совсем признаки жизни перестал подавать. Фото они так и не сделали, альбом, который так усердно заполняла воспоминаниями Диляра, не пополнился новым кадром. Отец его долго просил женщину не расстраиваться, мол, сколько еще впереди таких вечеров ждет. И, видимо, сегодняшний вечер как раз был одним из них.       Сегодня они точно сфотографируются все вместе. Полной семьей.

***

      В подъезде пахло вкусно. Кажется, запекающейся в духовке птицей и картошкой. Лилия волнительно жевала нижнюю губу и поправляла Васькин шарфик, вокруг шеи обмотанный, стоя за спиной Вовы. В отличие от него, такого спокойного, как удав, и счастливого, сжимающего в руках коробку с подарком отцу, её изнутри сжирала тревога. Кирилла Николаевича и Диляру Рамилевну она не видела немногим больше двух лет. Последним разом был Новый год — в восемьдесят седьмой они вступали в большом семейном кругу. Так много времени прошло… так много могло измениться. И изменилось. По крайней мере, у Лилии.       Она хотела, чтобы Вова еще немного потянул времени. Стоять в подъезде, казалось, было куда комфортнее, чем переступать порог квартиры, когда-то бывшей почти родной. Руки потряхивало, да и она сама, наверно, тряслась, как осиновый лист в ветреную погоду. Даже спина Володи, скрывающая её полностью от глаз по ту сторону двери, не действовала как-то успокаивающе.       Пара громких ударов кулака о дверь оглушающе ударила по девичьим ушам. Сквозь шум она услышала возню, затем щелчок замка, и до боли знакомый голос. Лилия совсем не видела, кто открыл дверь, но была уверена в том, что это была Диляра. Тогда-то она и почувствовала, как ноги налились свинцом, а пальцы крепче сжались на детской шубке. Васька смирно молчала, бегая глазами по отцовскому бушлату, взглядом искала источник совсем незнакомого голоса.       — Вовочка пришел, Кирюш! — крикнула женщина вглубь квартиры, обхватила ладошками лицо Володи и оставила звонкий поцелуй на его лбу. Вова даже зарделся сразу, улыбнулся ей смущенно. Больше оттого, что за спиной его Лёля стояла и все прекрасно слышала, чем от такого внезапного проявления любви мачехи. — Ты Лиленьку не привел?       В женском голосе прозвучали нотки огорчения. Вова в глаза её заглянул, губы поджал, немного времени потянув. Слова найти не мог для того, чтобы представить нового маленького члена их семьи. А потом решил, — будь, что будет, — и глубоко вдохнул.       — Привел, — ответил он. Диляра оглядываться сразу начала, а в голове Лилии они втроем переступили ту грань. И, казалось бы, дрожь эта проклятая должна была уйти, да не уходила все. — Мы втроем пришли.       — Втроем?       Вова боком развернулся, открыв женский силуэт с ребенком на руках карим глазам мачехи.       — Это Василиса… — Суворов руки за спину завел, ногтем пальцы принялся ковырять нервно. — Моя с Лилей… дочка.       Лилия выдавила из себя смущенное приветствие, разглядывая знакомое лицо. Диляра похудела сильно, такую модную сейчас химическую завивку сделала, локоны у лица назад убрала и заколола. Будто даже моложе выглядеть начала, одетая в песочного оттенка строгие брюки клеш, завязанные на талии широким поясом такого же цвета, и черную, заправленную в штаны, рубашку с расстегнутыми верхними пуговицами, совсем немного открывающими зону декольте. Над ними повисло молчание, женщина то открывала рот, словно хотела что-то произнести, хоть какой-нибудь звук, то тут же его закрывала, не находя нужных слов. Глаза по гостям за порогом бегали, а затем она спохватилась. Нервно улыбнулась, прижавшись спиной к стене прихожей и пропустила пасынка со своей спутницей в квартиру.       Первым вошел Володя, которого сразу же встретил отец и младший брат, пришедший домой заранее. Кирилл Николаевич старшему сыну объятия крепкие подарил, а тот протянул коробку с подарком, отчеканив незаученное поздравление. Марат усмехнулся, на Лёльку покосившись, а затем на мать свою, которая все никак не могла и слова сказать.       — Это от меня, Лёли и Марата, — пояснил Вова, принимаясь армейские сапоги стягивать с ног.       Глава четы Суворовых всегда был немногословен и малоэмоционален, сколько Лилия его знала. Две эти черты, присущие Кириллу Николаевичу, много раз вытягивали, казалось бы, безвыходную ситуацию. Голос у него был твердый, глубокий, спокойный, и на Диляру он действовал отрезвляюще. Этот случай тоже не стал исключением. На лице её мелькнула улыбка, и женщина с удовольствием переняла малышку из рук матери, принявшись развязывать детский шарфик. Без лишних вопросов — они, наверняка, расскажут все, когда вместе усядутся за стол.       — Какая ты красавица! — улыбнулась Диляра, откладывая шарфик на мягкое сиденье обувной полки. Резво сапожки детские стянула, на пустое место убирая. Васёна все наблюдала за незнакомым лицом, молча изучала взглядом быстрые движения, скользила им по чертам: острым скулам, тонким губам, глазам большим, удивленным. Кирилл Николаевич рядом стоял, и в его глазах было куда больше вопросов, чем у его жены. — Сколько ей?       — Год и шесть, — улыбнувшись, ответила Лилия. Почувствовала, как Володя за пальто её схватился цепко, снял его, и вместе со своим бушлатом на крючок повесил. Следом и детская шубка оказалась там же.       — Какая большая! Пошли, Василиса, ручки помоем, — женщина подхватила малышку на руки и направилась в одну из дверей в коридоре.       Лиля мнется на входе, чувствуя себя крайне неудобно. Раньше, вроде, как к себе домой заходила. Уверено так, направляясь в самую дальнюю дверь в коридоре — комнату Вовы и Марата. А сейчас не может. Замечает, что квартира Суворовых поменялась сильно. Обои переклеили, полы поменяли. Люстры дорогущие везде развешали. Ковры теперь в каждой комнате теплые, дорожки, картины и фотографии по стенам висят с грамотами и наградами отцовскими. Вход в кухню сразу по левую сторону переделали, аркой украсили, на месте которой дверь высокая была, широкая. Чувствует, как Вова за руку её берет, в глубь квартиры ведет. А перед глазами все старый интерьер, с которым было связано очень многое.       — Вов, Лиль, руки мойте и за стол садитесь! — слышится голос Диляры, когда они перед дверью в комнату братьев встают. Дверь заперта, но стоило только протянуть руку и слегка толкнуть, как им в лицо ударило свежестью. — Остынет же все!       Казалось, единственное место, где все осталось на своих местах неизменным, была эта комната. Все те же жутко скрипучие, доставучие кровати по обе стенки — одна в углу, рядом со входом, вторая в углу у окна, — все тот же тренажер, даже гиря тяжелая, которой Лёлька когда-то умудрилась себе большой палец на ноге отдавить, стояла там же, где её оставил Володя пару лет назад. Плакаты на стенах, грамоты старшего сына Кирилла, огромное количество медалей. Парочка с хоккея, остальная кипа — бокс. Тот же темный письменный стол, за которым она часто помогала с домашкой маленькому Марату и Вове иногда. Шкаф навесной. Только фотография там добавилась Вовина, сделанная в аккурат за несколько недель до армии.       Девушка у двери останавливается, осматривает все с теплотой. Столько времени не была там. А Вова к кровати подходит, зажатую между стенкой кровати и ножкой стола гитару достает классическую, со струнами нейлоновыми, мягкими. Поиграть на ней он не любитель, но брынчит что-то иногда. По праздникам в основном, когда все напиваются сильно и попеть хотят.       — Вова! Түзә алмаслык малай! — Диляра появляется в дверном проходе с полотенцем в руках. — Давайте бегом! Вас только ждем.       — Мы идем, — смеется Лёля тихо, из комнаты выходя. Вова плетется за ней с невозмутимым выражением лица.       На кухне их ожидала целая поляна. Еды наготовлено столько, будто Суворовы намеревались целую неделю питаться. Накрытый белой скатертью круглый стол, за которым уже собрались незнакомые Лилии лица. Диляра усаживает её рядом с собой, по другую сторону пустой стул, для Володи предназначавшийся. Рядом с отцом Марат сидел, остальные три стула занимали двое мужчин в строгих костюмах и одна женщина, которая, на вид, была чуть старше матери Марата. Вова гитару на кресло кладет, сам рядом присаживается, по пути здороваясь с гостями. Лиля в этот момент себя совсем чужой ощущает, даже не смотря на теплые взгляды Диляры. Совсем чужой.       Когда Володя рядом присаживается, ей спокойнее становится. Даже постоянно каменный, как статуя, Кирилл Николаевич смягчается — наконец-то все в сборе. Улыбаться начинает, разговор ненавязчивый заводит с, как Лёля успела понять, коллегами по работе. Женщины за этим столом в тарелку салаты и горячее принимаются накладывать, Лилия тоже тянется, но Диляра её опережает. Картошечки кладет горячей, вареной, с маслом и укропом. Ножку курицы отделяет. Рядом — московского салата ложку и парочку кусочков овощной нарезки. На двоих сразу кладет, Васёна на еду такими голодными глазами смотрит, что женщине сразу не по себе становится. Словно не кормят дома ребенка совсем. Только смотрела голодными глазами малышка совсем не на еду, а на вазочку с конфетами шоколадными, которые в квартире Виноградовых бывают жуть, как редко.       Кушать принимаются. Лёля Василисе мясо с косточки отделяет, кормит. Клубень разминает вилкой серебряной, которые, помнится ей, на годовщину свадьбы кто-то из круга Кирилла Суворова подарил. Взгляд на мужчин в костюмах она поднимает только тогда, когда один из них, низенький, лысый совсем, с животом выпирающим, на ноги встает и водку по рюмкам разливает. Лёля отказывается, Вова вслед за ней.       — Не надо, — качает он головой, а мужчина брови хмурит, снова налить тянется.       — Что ж ты, Вовка? С горла пить собрался? — смеется тот низко, а Суворов улыбается только.       — Не пью, — он ладонью рюмку накрывает. — Спортсмен.       — Спортсмен это хорошо! — говорит мужчина, галстук свободной рукой поправляя, на горло давящий. — Молодец, Кирилл Николаич, посмотри, сыновей каких вырастил! Это тебе не мой оболдуй семнадцатилетний, которому пробку при отце понюхать мало.       Остальные рюмки наполняются резво. Вова у Марата просит лимонада бутылку, себе и Лёле по высоким граненным стаканам разливает.       — А сок есть? — тихо интересуется девушка у Диляры. — Для Васёны.       — Сейчас принесу, — отвечает женщина, вилку откладывая на салфетку бумажную.       — Дилечка! Ты куда? — спрашивает мужчина, все еще бутылку спиртного в руке за горло сжимая.       — Пять секунд и вернусь! — с улыбкой отвечает Диляра и скрывается за углом коридора.       — Ну, тогда я поздравлять начну.       Лиля половину не слушала. Воспоминания о работе не казались ей интересными, да и тост вышел каким-то нудным. Диляра вернулась с графином, доверху наполненным яблочным соком, и пустой кружкой, в которой сразу же оказался напиток.       — Он сейчас конверт достанет, — шепчет Вова, слегка склонившись над девушкой. Отпивает шипучего лимонада из стакана и с улыбкой смотрит на мужчину, действительно полезшего во внутренний карман пиджака. В руке его оказывается самый обыкновенный почтовый конверт. — Из года в год дарит так. Только сумма растет. Три года назад триста было, с копейками.       — … хочу вручить тебе этот скромный подарок…       — На рубль спорю, что в конверте четыреста пятьдесят рублей, — хихикает Лёля.       — На десять давай, — он пихает Лилию локтем. — Пятьсот пятьдесят. Кто был ближе, тот и выигрывает.       — По рукам.       — … эти шестьсот семьдесят рублей. Считай, Николаич, премию тебе выплатили.       Стол взрывается бурными овациями. Кирилл Суворов со стула своего встает, конверт принимает, в благодарностях рассыпаясь, а Вова на Лилию смотрит победно, на спинку стула откидываясь. Не хватало только нос задрать гордо для красочности картины — тогда бы точно в лоб ему прилетело.       — Че ты щеки надула? — весело интересуется Володька шепотом. — Готовь свои десять рублей и учись проигрывать, Матурым.       — Я с тобой в такие игры больше не играю, Суворов.       Еще час прошел за ужином и выпивкой, сопровождающейся длинными тостами и поздравлениями главы семьи Суворовых. У Кирилла Николаевича уже успели порозоветь щеки и кончики ушей, а взгляд заплыть какой-то невидимой дымкой, пьяным туманом. Когда все поздравления были сказаны, а женщины, за исключением Лилии, удалились в зал, чтобы вести больше женские разговоры, и забрали с собой уставшую и вдоволь наевшуюся малышку, Володя взял в руки гитару. Открылся стол заказов — мужчины в строгих костюмах наперебой называли названия песен, спорили, и Лёля неосознанно сравнила их с универсамовскими, когда те не могли решить, какую кассету вставлять в музыкальный проигрыватель первой вчера. И решать снова приходилось конфликт Вове, потому что отец его выглядел совершенно безразлично к музыкальному сопровождению.       Горячий спор двух мужчин прервал первый аккорд. Вова провел указательным пальцем по нейлоновым струнам, вцепившись взглядом в пальцы, выстроенные на гитарном грифе. Первый поздравляющий моментально узнал в проигрыше ВИА Веселые ребята. Рыбацкая песня.       За столом загудел хор. Лёля все перебрасывалась взглядами с Маратом, явно не горевшим желанием участвовать во всем этом. А ей это нравилось. В её жизни давненько такого не было. Все два года на праздники одна, готовка на пару порций, плотный ужин и сон. Никаких песен под гитару, никаких гостей. Только она, включенное тихо радио, и Василиса, что два слова связать друг с другом пока не может. А так хотелось поговорить с кем-то по душам, послушать совершенно несмешные анекдоты и песни в живом исполнении. Пусть фальшиво, пусть криво и косо, зато в живую.       — Век свой проживем, завещав сынам, так прожить потом, как живалось нам!       Забавным всё это казалось. Марат с места подорвался, уставший слушать, и Лёля хотела пойти за ним. Просто поговорить на отвлеченные темы, посмеяться с отцовских коллег по работе. Рассказать, что брату его старшему теперь десять рублей должна из-за спора дурацкого. Толи песня недопетая, толи Вова, рядом сидевший, не дали ей этого сделать, будто приковали к стулу невидимыми цепями, а на ноги надели неподъемные призрачные кандалы. А парнишка уже за углом скрылся — в комнату свою пошел, в тишине немного побыть, на кровати к верху набитым брюхом поваляться. Делами своими позаниматься.       С последним аккордом Володя к Лилии повернулся. Гитару отложил, под столом её ладонь в своей спрятав.       — А чего ж вы сразу-то не сказали? — спросил Кирилл Николаевич, очередную рюмку в себя опрокинув. На спинку стула откинулся, пиджак черный на себе поправив. — Про Василису. Молчали полтора года.       — Это я, — Лилия поджала губы, взгляд в тарелку опустив, как ребенок провинившийся. — Мы с Вовой расстались тогда. Он уехал, я только потом узнала о беременности.       — Чего это, столько времени сама воспитывала? — встрял второй поздравлявший, с дамой сердца пришедший. Он был выше первого, с темными волосами и такими же темными, густыми бровями, азиатской наружности.       — Да, — кивнула она. — И дальше планировала. Потом так получилось, что мы снова сошлись.       — О, глупая, глупая девочка, — покачал головой второй мужчина. — Николаич тебе бы хоть деньгами помогал, пока Вовка в Афгане был.       — Давайте не будем обсуждать, что было тогда, — перебил Володя, руку девичью под столом сильнее сжав. — Сейчас все нормально. Это главное.       — И то верно, Володька, — вздохнул его отец. — Олег Романыч, разливай давай. Хватит языком своим длинным чесать. За внучку мою выпьем, чтобы крепкой, здоровой и умной росла.       Женщины подошли примерно через двадцать минут. Диляра заверила Лилию, что с Васькой все нормально и теперь она спала крепким сном на Вовкиной кровати под чутким присмотром Марата. Когда мужчины выпивали за своих милых дам, в дверь начали настойчиво трезвонить и часто, громко стучаться. Кирилл Николаевич поднялся первым, сказав жене своей сидеть на месте — набегалась уже за вечер, — и пошел к двери покачивающейся походкой. За столом все притихли: щелкнул замок, скрипнули петли, раздался знакомый голос.       Зима. Лёля подскочила с места почти синхронно с Вовой, оба двинулись в коридор. Диляра побежала за ними. Началась суматоха, такая, что легко было ногу сломать и не заметить. Из-за закрытой двери в комнату братьев показалась темная голова младшего, он вышел буквально на носочках и снова прикрыл за собой дверь. Метнулся к выходу, из-за спин собравшихся в подъезд выглядывая.       — Вова, к тебе это, — Кирилл Николаевич от двери отошел.       Лёля, казалось, на секунду забыла, как дышать. На входе топтались Вахит и Валера. Последний за голову держался рукой окровавленной, на переносице рана открылась, от носа до самого подбородка ручьем кровь текла. По всему телу мурашки пробежались. Диляре сказала, чтобы она скорее аптечку несла, и, пока Вова перенимал пострадавшего из рук Зимы, метнулась в ванную, открыв напор воды. Там Турбо на колени упал, руку от раны отдирая, а Лёля на бортик уселась, с шеи запекшуюся кровь пальцами отмывая дрожащими. Сердце колотилось в груди, как бешеное, спросить хотелось, кто его так, да только слова в горле застревали, в комок скручивались нервный.       — Сука, больно! — шипел Валера, послушно голову склонив и под струю воды её подставив.       Лилия по спине его утешающе погладила:       — Потерпи. Еще чуточку, аптечку принесут и я тебя подлатаю.       — А-а-ай!       Дверь в ванную открылась, Вова, весь взъерошенный, вошел с аптечкой в руках. В глазах его карих беспокойство пожаром разгоралось — что за мрази такое сделали на их территории? И, главное, зачем?       — Лёля, давай быстрее. Нам уходить пора. Валера, запомнил их?       — Домбытовские это, — выплюнул Турбо, кровь с рук стирая. Вода моментально окрасилась в блеклый, алый цвет и скрывалась в сливе. — Магнитофон, суки, спиздили. Заявились, типа фильм посмотреть, а потом сзади арматурой огрели.       — Айгуль где? — тревожно спрашивает Лиля, в ответ лишь тишину получая. — Валер. Айгуль где?       — Забрали, — рычит он, за рану хватаясь. — Вместе с видаком забрали. Ехать надо, Вова. Они охренели совсем!       — Тише ты, — шикнул Володя, на дверь за спиной взгляд уронив. — Не пыли. Сейчас в качалку пойдем, оттуда мудакам этим звякнем. О встрече договоримся.       — Какая еще, нахуй, встреча, Адидас? Мочить их надо, а не языком трепаться. Дипломат, блять, нашелся.       — Тише, говорю.       Из ванной Валера вышел с перевязанной наспех головой, мокрый весь. Вова на себя молча куртку накинул, по грудь ту застегнув, в сапоги прыгнул. Кирилл Николаевич за телефон схватился, и тот к нему метнулся, сказав, что в УВД приятель один работает, он и поможет. Марат у двери с Зимой ждал, полностью готовый. Лиля тоже одеваться начала. Не могла она дома сидеть, когда с Айгуль творили черт знает что. Надо будет, она и на встречу с этими… домбытовскими поедет. Надо будет, драться на равне не откажется. И если с этой девчонкой что-то случится, что-то нехорошее, сама лично виновника к стене гвоздями пришьет.       — Куда вы? — спросила Диляра, руки к груди прижав.       — В милицию, — ответила Лилия. — Не беспокойтесь, мы скоро вернемся.

***

      — Сигареты кончились, — Турбо с досадой пинает перевернутый ящик, часто служащий для сидения, ногой и комкает пустую пачку в кулаке.       Лилия от справочника отлипает, в кармане пальто шарясь. Свои предлагает, коробок спичек в руки ему бросает, и снова взгляд в книжку возвращает. В названия всматривается, пальцем по пожелтевшим страничкам тонким скользит. Кафе «Як», кафе «Спасское», кафе «Московское»… Кафе «Снежинка» попадается в самом конце страницы, девушка Вову пихает локтем, пальцем в нужный номер тыча. Действовать сейчас быстро нужно было, чтобы те опомниться даже не успели и за стол сесть, победу своеобразную ста граммами беленькой отпраздновать. Суворов пальцами едва заметно дрожащими нужные цифры на диске набирает, трубку красную к уху прикладывает, переносицу указательным пальцем почесывая.       Гудки тянулись вечностью. Старый диван, казалось, стал монолитной каменной глыбой, на которой просто невозможно было просидеть и минуты. От нервов чесалось все тело, но Лёля терпела сквозь стиснутые зубы, вслушиваясь в монотонное ожидание на проводе. И Валера вслушивался, головой из стороны в сторону качая, мол, говорил же, без предупреждения ехать надо. Вахит в кресле уместился, буквально каждой клеточкой ощущая, как в воздухе растет и застывает напряжение, вытесняя весь воздух в затхлой, сырой и пыльной комнатке.       Все четверо встрепенулись, когда на другом конце провода голос послышался. Грубый, мужской. Поинтересовался, кто звонит и откуда.       — Желтого позови, с ним разговаривать буду, — твердо отчеканивает Владимир, пальцами длинными проводок телефонный обхватывая. Крутит, вертит его меж подушечек, рассматривает со всех сторон.       — Представься для начала, — слышится из телефона приглушенно. — Кто, откуда будешь, чё звонишь.       — Вова Адидас я, с Универсама. Желтому трубочку передай, перетереть надо нам по поводу ситуации сегодняшней.       Валера пачку возвращает, нервно задымив. Спички также владелице отдает, в воздух подкидывает, а Лилия ловит ловко, тоже вытаскивает один сверток табачного яда. Губами дрожащими фильтр зажимает, спичкой о боковину коробка чиркает — не зажигается, только царапину блеклую оставляет. Второй раз чиркает, пока Вова спрашивает, сколько тех будет, теплый огонек к кончику сигареты подносит. Затягивается резво, облегчение своеобразное чувствуя. Туманом в голове молочным все заплывает и Валера перед глазами теперь не так четко видится. А внутри что-то подсказывает, что совсем плохи их дела. Что этот вечер станет отправной точкой в полный пиздец.       Трубка домашнего телефона на место свое ложится. Турбо на старшего смотрит выжидающе, а тот пальцами трет глаза уставшие.       — Ну чё? — нетерпеливо спрашивает он, а Вова у Лёли пачку сигарет просит. Прикуривает, в спертый воздух туманное облачко никотиновое выпуская, не зная, как сказать Валере, что он с Лилией тут, в качалке остается.       — Едем, чё, — Володя на ноги поднимается, в зубах сигарету зажимает. Турбо за ним на ноги подскакивает. — Я и Зима едем. Ты с Лёлькой тут остаешься.       — В смысле остаюсь? — вспылил Турбо, руками в стороны разведя. Глаза его светлые блестели страшно в тусклом желтом свете лампы, на проводах одних с потолка свисающей.       — В прямом. Нервный ты, Валер. Пылить снова начнешь, ситуацию усугубишь. Нам это не надо. Мирно поговорим и разойдемся.       — А Марат? — интересуется Вахит, до этого молча стенку напротив себя взглядом прожигающий.       — Машину отцовскую пригонит и тоже останется, — спокойно отвечает Суворов. — Нас двоих достаточно будет.       — Нихера! — Валера улыбаться нервно начинает, снова падает на место свое излюбленное, пепел с кончика сигареты прямо на пол стряхивает. — А если подстава? Об этом не подумал, Вова? Вас же там, как козлов, загасят!       — Дом быта нормальные, вроде, ребята. Понимающие, — покачал головой Зима. — Это не Такташ.       У Лили голова пошла кругом. Наслышана она, конечно, была. И о Тяп-ляпе, которые пробег жестокий по Ново-Татарской устроили чуть больше десяти лет назад. Много людей погибло тогда, ранено еще больше. Отец её тогда, с Теплоконтроля возвращавшийся, со смены ночной, практически под раздачу попал, чудом только избежал осколочного ранения от разорвавшейся гранаты. И о Жилке, и о Грязи. О Кинопленке слышала, о Низах. Однако, знала хорошо только об Универсаме. Сложно было жить в этом районе и пропускать все новости мимо ушей. Хади Такташ тоже в памяти отпечатались. Но о Доме быта она слышала впервые, и в слова Вахита верилось слабо. Попросить Вову хотелось всех собрать, со всеми ехать, перестраховаться. Самим засаду устроить и приказать не высовываться, пока старший сигнал не подаст. Да только послушает, разве?       Она на спинку диванчика упала, едва затылком о стену не ударившись. Глаза прикрыла, губу нижнюю нервно зажевав. Молиться начала неосознанно, хоть и не верила в такое совсем. Сейчас верить хотелось, может, если там, наверху, все же кто-то есть, он услышит её, на помощь придет. А потом, когда они с Турбо вдвоем остаются, и шаги шаркающие от стен отражаются, удаляясь, на ноги подскакивает и за ними бежит, зубами треклятый узелок красной нити развязывая. Подвеска-лебедь едва ли на пол не валится, когда девушка нагоняет Владимира.       — Аккуратнее там, Вов, — просит она, нитку вокруг мужского запястья обворачивая. Узелком крепким закрепляет, в объятия крепкие бросается, жаркие. Едва ли не в слезы ударяется, а он поцелуй невесомый на темной макушке оставляет молча. Самому страшно.       — Хорошо все будет, Лёленька. Все будет хорошо.       Марат в убежище Универсама не появляется ни через десять минут после того, как старшие место это покинули, ни через двадцать. Лиля терпеть тишину воцарившуюся над головой, напрягающую до мурашек по рукам, не могла больше — неспешным шагом вышла в обустроенный спортивный зал, присела на один из тренажеров и взглядом на Турбо задержалась. Тот удар за ударом колотил черную тяжелую грушу, цепями к потолку приделанную, кулаками ту бил нещадно, рыча что-то себе под нос яростно. Ногами пинал так, что та покачиваться из стороны в сторону начинала. Совсем не жалел ни сил своих, ни себя.       Хотя Лиля говорила, чтобы он на диване отлеживался, в себя потихоньку приходил. Удар по голове, ведь, не шутка. Арматурой — тем более. Но Валера отмахнулся от наставлений, удалился из комнатки, по залу бродить начал. Жим от груди с тяжелой штангой сначала исполнял едва ли не до черных мошек в глазах, по рингу пошатался, до груши только в последнюю очередь дошел. Конечно, нахрен ему забота эта дружеская не уперлась. У него там пацаны, возможно, кровью на асфальт харкаются, последние крупицы сознания по темным закоулкам мозга собирая.       А забота для Лилии была лишь способом не сожрать тревогой и догадками себя изнутри. Только получалось так, что она одна осталась, справляться с этим, сидя в пыльной коморке, самостоятельно пришлось. Биться с сумасшествием за разум. И бой этот неравный она явно начинала проигрывать.       Только это вынудило её встать с дивана и выйти к Турбо. Понаблюдать за ним. Поговорить, возможно, о чем-то отвлеченном.       Валера развернулся к ней, краем глаза заметив женский силуэт в роли зрителя. Остыл немного, отлегло. Вину какую-то перед ней чувствовать начал — действительно, вспылил. Лёлька так испуганно на него смотрела, не видела его таким никогда. Милый всегда, улыбчивый, собранный, когда надо, до мурашек серьезный парень готов был без разбора всех подряд мордой в асфальт тыкать и ногами бить до последнего издыхания. До последнего удара сердца, пока глаза, в которых когда-то жизнь волнами плескалась, стеклянными не станут совсем, пока лицо навсегда не застынет в мольбах остановиться.       — Помогает отвлечься, — говорит Турбо, затылок чешет неловко, в кудри мокрые пальцами зарываясь. — Попробовать хочешь?       Лёлька снова на ноги поднимается. Подходит к нему неспешно, в глаза заглядывая. Головой качает, пальцами к щеке его прикасается, голову в бок поворачивая. Повязка вся кровью пропитаться успела, алой совсем стала, сменить её было пора. Была бы Машка Тилькина рядом, возможно, лежал бы на диване давно и отдыхал, а не насиловал себя и тело свое почти до изнеможения.       — Валера, иди полежи, — просит Лёля, руки на груди складывая.       — Нормально все со мной, — он брови хмурит, на ограждение ринга опирается. Канаты под весом его натягиваются, как и нервы у этих двоих от ожидания, от неизвестности. — Не за меня сейчас переживай, за Адидаса. И старшего, и младшего.       — Я за всех переживаю, не надо так говорить, — хмурится Лилия, чувствуя неприятный комок где-то в животе. Злится начинает, а Турбо видит это. — Будто не родные совсем. Столько лет знакомы.       — А теперь грушу ударь, — Турбо на спортивный снаряд кивнул. — Давай, Лёлька. Легче станет, отвечаю.       Она глаза закатывает, сдается. К груше корпусом разворачивается, в стойку встает, повторить пытается то, как Валера технически точно удары отрабатывал. Замахивается и… морщится. От соприкосновения кулака о плотный спортивный снаряд боль волной прошлась от кончиков пальцев до плеча и обратно, неприятным жжением застыла на выпирающих костяшках. Бледная кожа прямо на глазах начинала приобретать розоватый оттенок. Валера прав оказался, легче стало, тяжесть в душе ловко сменилась болью в руке.       — Херня это все, — заключает Лилия, повреждение осматривая.       Взгляд на костяшки Валеры падает. Красные, ободранные, кровоточащие. И как он продолжает лупасить эту грушу? Неужели ему настолько все равно?       — Бить нормально просто не умеешь.       Еще полчаса проходит за молчаливым наблюдением с тренажера. Каждая минута тянется невыносимо долго. Тревога в душе начинает сменяться настоящей паникой — их нет уже почти как час. Лёля все успокаивает себя, мол, разговаривают просто. К решению единому прийти не могут. Но перед глазами совершенно другая картинка стоит: пусто как-то на улице, темно, фары желтым светом три тела на земле очерчивают, без движения лежащие совсем. В голове эхом фразы Валеры слышится. А если подстава? Об этом не подумал, Вова? Вас же там, как козлов, загасят! Не может она так больше, на месте одном сидеть. От догадок страшных уже тошно становится.       Выпрямляется она с громким вдохом. К Турбо направляется уверенным шагом, встает ровно, от дела того отвлекая.       — Научи меня.       — Чему? Драке?       — Удар держать научи. Ты же сказал, что я бью неправильно. Научи меня, как надо. Я сейчас с ума сойду.       — О таком меня девушки еще не просили, — выдыхает он, губы его улыбка слабая трогает. Больше нервная. — Ладно, давай. Вставай боком. Тут техника важна.       Ботинки шаркнули по бетонному полу, Лилия боком к груше остановилась, ладони, в кулаки сжатые к груди поджала. Валеру слушала внимательно: корпус к сопернику в стойке не разворачивай, только голову, за движениями внимательно его следи. Почувствовала, как ладони его горячие на ногу легли, развернули. Затем на плечи надавили, заставив ту колени слегка подогнуть. Настолько, насколько только позволял ей присесть тугой джинсовый сарафан.       — Вот это стойка, — пояснил он, обогнув девушку и рядом с ней встав. Позу её с легкостью повторил. — Теперь внимательно смотри. Бьешь не по дуге, а прямо. Корпус свой разворачивай, бедром помогай. Так удар сильнее будет. Бей на выдохе, кулак напряги. И никогда не замахивайся.       Она втянула побольше воздуха, сосредоточившись на спортивном снаряде. Корпус и бедро правое развернула, рукой выпад совершив. Кулак с твердой поверхностью соприкоснулся. Удар действительно получился мощнее и боль теперь застывала в кулаке, в костяшках, не проходя электрическими зарядами через все хрупкое девичье тело. Но выражение лица Валеры твердило, что она явно сделала что-то не так.       — Замахнулась и по дуге ударила, — покачал головой он. — Попробуй снова. Корпус, бедро, выпад прямо. Корпус, бедро…       Договорить Валера не успел — хлопнула тяжелая металлическая дверь. Девушка с места сорвалась, троих увидев. Картина страшная: на лице у Вовы ни одного живого места не осталось. Воротник светлый, пушистый, в крови весь испачкался. Марат за ухо держался, сквозь пальцы у него тонкие алые струйки бежали. Зима, кажется, выглядел живее остальных, даже с перебитым носом и кровавой ссадиной на скуле. Айгуль с ними не было.       Не договорились, значит.       — Блядство, — едко выплюнул Турбо, Адидаса младшего из рук старших принимая.       Будто мысли Лёлины прочитав.       Марата на стул скрипучий усадили, Зима рядом встал. Лиля, кажется, не дыша совсем, к нему подошла, руку от уха оторвав. Кровавые разводы алыми пятнами на бледной коже отпечатались. Глаза вцепились в глубокий, без конца кровоточащий порез. Тут одним йодом не обойдешься — зашивать надо. Почувствовала, как злость с головой накрывает. Зачем все это? Зачем с собой его потащили? Рассказали ему зачем? Ведь, рыкни Вова на него один раз, не ослушался бы! На месте сидел, как она с Валерой, старших дожидался.       — Нормальные ребята, да? — она голову в сторону Вахита развернула, от громкости своего же голоса ужаснувшись. — Такое нормальные ребята делают?       — Тихо, — осадил её Володя. — Разберемся.       Чайник схватил, у колонны бетонной на ящике стоящий. К ним подошел спешным шагом, над головой младшего тот занес и наклонил. Вода почти оглушающими всплесками полилась Марату на голову, тот завыл протяжно, почти истошно закричал. Что-то о коленях, об извинениях и фашистах. Лиля в бешенстве к Вове метнулась, руку пихнув, струю нескончаемую сбив. Вода на пол полилась, ноги Марату обрызгав.       — Наразбирались уже, — шипит она. — На себя посмотри! На состояние свое! Куда ты такой собрался? На Вахита глянь. Брату твоему ухо чуть не отрезали! Куда ты лезешь, Вова? Куда?       Младший его со стула вскочил, на выход стремительно направившись. Вова на свое лицо воды чистой плеснул, рукой провел, за ним двинув, большими шагами настигнув и на место вернув.       — Ты-то куда? — грозным голосом спросил Владимир, на плечо младшему надавив.       — За Айгуль! — рыкнул тот и снова рванул. Только рука брата старшего остановила, на стул обратно усадив.       — Сиди, — в приказном тоне произнес Вова. На старших глянул. — Свяжите его, чтобы не рыпался.       В каморку направился. Лёля за ним поплелась. Шаги тяжелые от стен качалки отражались эхом, по ушам били. Сейчас от её Вовы совсем ничего не осталось — вроде смотрит на лицо, знакомое до боли, а другого человека видит. Злого до ужаса, в глазах которого черти вокруг котла плясали. Движения его рваные не узнает. Страшно становится, когда Суворов на корточки присаживается, ящик небольшой достает, листами фанеры накрытый. Зубы стискивает до скрежета, крышку открывая…       … пистолет достает. Пистолет. Настоящий, боевой револьвер.       — В… Вова?       Голос её дрожью пробирает. От злости, раздражения не остается и следа. Только страх, цепкими пальцами её хватающий, под кожу залезающий, в крови растворяющийся. Сердце её ребра в пыль стирает, пока Суворов барабан на наличие патронов проверяет. Вытягивается, как по струнке, пистолет за ремень штанов прячет. В глаза родные, зеленые, как два изумруда, заглядывает. Себя в их отражении видит. На такого, как сейчас, он в последний раз только в Афганистане смотрел.       Рука его тяжелая на плечо девичье падает. Кровью цветастый свитер марает. Пальцы сжимают его, совсем слегка.       — Вы с ребятами в больничку идите, Марата зашейте. Пусть Зиме лицо обработают, Турбо осмотрят. А я вернусь через полчаса. Приведу Айгуль.       — Не надо, Вова, — умоляет Лёля.       В носу щипать начинает, слезы в уголках глаз накатывают горячие. Силуэт Володи расплывается стремительно.       — Давай я в милицию пойду? Скажу, что похитили её. Не ходи один, пожалуйста. Не делай ошибок.       — Надо, — отчеканивает он. — Делай, как сказал.

***

      Не послушала она его. Зимой сама занялась, пока Турбо в каморке Марата охранял. Расспрашивал все о том, что случилось. Про колени, извинения. Про Айгуль. В ответ только молчание напрягающее получал и головой качал — не нравилось, что скрывают от него информацию такую. Заикнулся ведь сначала, а потом понял, что репутация брата на кону стоит. Что Вова совсем уважение среди пацанов потеряет, когда узнают, что извинялся он. Пацаны, ведь, не извиняются. Молчал теперь, челюсти стиснув, во лбу Валеры дыру прожигая.       — Они говорить не захотели, — тихо бормотал Вахит в спортивном зале, пока Лилия ваткой мокрой по лицу водила, кровь запекшуюся стирала. — Говном на палке Адидаса назвали. Желтый этот…       — Сам он говно, — буркнула девушка. — Без палки. Их трое было, как и говорили по телефону?       — Нет, Турбо прав оказался. Мудаки засаду устроили, человек двадцать набежало. В круг нас взяли. Знаешь, как у нас говорят? Если драка неизбежна, всегда первым бить надо. Вова первым и ударил, нос Желтому разбил. Драка завязалась жесткая. Отмутузили так, что в ушах звенело. Адидасу больше досталось, конечно, — он зашипел от неприятного жжения. Лёля бегло ваткой порез на скуле промокнула. — Желтый извиняться заставил, Вова не хотел сначала. Нахуй послал его. Ребята его на колени поставить пытались. И поставили, когда Марату ухо резать начали. Извинился, все-таки. Только Турбо об этом знать не обязательно. Он у нас человек такой, за улицу целиком и полностью. За понятия. Отошьют Вову. Как Кащея отошьют. Репутацию свою, годами наработанную потеряет. Не нужно ему такого.       Она головой только кивнула. Поняла его. Помнила, что Валера рассказывал, как Кирилла отшивали. Но то был малец еще совсем, а Вова фигура видная на улице. Представитель Универсама. Старший. Тут и думать не надо, как ему попадет. Даже представлять страшно было.       Вахит, вскоре, на человека хоть немного стал похож. Вату всю окровавленную на ящике рядом с чайником белым оставила, в каморку направилась. На диван упала твердый, глаза прикрыв. Устала очень, дико устала. Голова болела жуть как — поспать надо было. Не могла только, Вову надо было дождаться.       — Не, может я чего-то не понимаю? — слышится голос Валеры.       — Отстань от Суворова, — выдохнула Лиля, пальцами виски помассировав. — Не допытывай. Вова придет и расскажет.       — Вова то, Вова сё. Беспредел какой-то у нас начался, как только Кащея отшили. Во что Адидас Универсам превратил?       — Нормально все с Универсамом, — буркнул Марат.       — Бы-ло, — с нажимом произнес Турбо. — По началу. Сейчас в пизду все катится.       — Валера! — прикрикнула Лилия, глаза свои зеленые распахнув, на Турбо зыркнула злостно. — Иди перекури. Проветрись. Грушу побей, в конце концов, но от ребенка отстань. Все на нервах, понимаю. Столько всего за вечер произошло. Держите себя в руках.       — Нет, Адидас — парень хороший. Но Кащей бы такого не допустил. Зачем он туда поехал? Видак возвращать? Нет. Он поехал бабу твою забирать, Марат. Только тупорез бы не догнал. На бизнес насрать он хотел с высокой колокольни.       — А если бы на месте Айгуль Маша была? Ты бы тоже видак поехал забирать, а не её?       В голосе Лили Валера нотки холодные уловил. Раздражение явное. Вопрос крайне идиотский, но Турбо он умудрился поставить в тупик.       — Вот мы и нащупали, Валер. Теперь прекрати смуту сеять. И так тошно.       Глаза вновь закрываются. Сквозь мрак закрытых век она слышит удаляющиеся шаги. Очередной хлопок дверью, и вроде бы должна наступить долгожданная тишина… но поднимается очередная суматоха. Марат рядом на ноги поднимается, к выходу из комнатки бредет.       — Лёля, Вова приехал, — слабым голосом произносит он. — Развяжи меня скорее, он Айгуль привел.       Пара знакомых имен будто заряжает девушке звонкую пощечину, прогоняя прочь усталость. Глаза распахиваются, диван скрипит натужно. Ватные ноги сами к Марату ведут, пальцы, как на автомате, развязывают тугой узел. А в ушах кровь шумит, адреналин по вискам бьет, как кувалдой. Живой вернулся, один справился, девочку вернул — и после такого у Валеры язык поворачивается в авторитете старшего своего сомневаться? Веревка на пол с глухим стуком приземляется, что сразу же утопает в частых тяжелых шагах. Лилия за Маратом бежит, в объятия бросается, как только Айгуль в руках младшего Суворова оказывается. Только на лице Вовы каменном ни один мускул не дрогнет. Тяжело пришлось девчонку у домбытовских отбивать.       Только это неважно совсем было. Главное, что живые и рядом.       — Айгуль домой отвести надо, — произносит он. — Можешь её в чувства как-то привести?       Только сейчас Лёля замечает, в каком девочка состоянии. Сердце сжимается до размера атома, невидимое лезвие наотмашь бьет по нему, оставляя кровавый глубокий порез. Растрепанная вся, дрожит в куртке Адидасовой, перед собой бездумно смотрит. Она от Вовы отрывается, к Айгуль бредет, девичье тельце в руки свои принимает охотно. От Марата отмахивается, взглядом одним попросив дать им немного времени, чтобы побыть один на один. За дверью каморки они скрываются, плотно ту заперев, и на диван скрипучий присаживаются.       Лёля руку её в ладони свои берет, холодную дико, греет меж ними. В глаза Ахмеровой заглянуть пытается, пытается выцепить из них хоть капельку жизни. Не видит ничего, кроме тусклого серовато-голубого оттенка. О том, что произошло с ней там, в этом проклятом кафе, даже говорить не нужно было. Все и так было понятно.       — Послушай, — начинает она, губы поджав.       Она никогда раньше с таким лицом к лицу не сталкивалась. Боялась, до жути боялась сказать что-то не то.       — Что бы там не произошло…       — Он на-надругался, — шепчет Айгуль, перебив. — Надо мной. Все плохо.       — Кто это — «он»? Желтый?       — К… Колик, — всхлипывает девочка. По щекам её бледным болезненно горячие ручейки начинают бежать. Лилия оставляет её холодную ладонь, приобнимает, к груди голову прижимает, по волосам ласково поглаживая. Совсем по-матерински. А у самой сердце на куски рвет, душа ревет по-звериному. — Не говори Марату. Никому не говори.       Тронуть четырнадцатилетнюю девочку… нелюди. Звери. Скоты.       — Мы скажем всем, что не было ничего. Ты напугалась просто. Ладно? — девочка кивнула, а у Лёльки тяжелый вздох сорвался с потерзанных губ. — Родителям скажешь то же самое. Мы справимся с этим, Гуля. Вместе.

***

      Домой они возвратились далеко заполночь после больницы. Тихо разделись в прихожей, Лёля Марата в комнату повела, а Вова на кухню удалился. В голове полная неразбериха, каша, поверх которой яркими, красными буквами было выложено всего два слова. Убил человека. Тут, на гражданке. Не на поле боя в Афганистане. В родной Казани, в этой чертовой «Снежинке». Руки дрожать начинали, когда он две рюмки с полотенца чистые снимал, когда пробку неоконченной бутылки водки откручивал. Убийца. Что отец скажет, когда к нему менты с обыском придут? Что Лёлька его подумает, когда узнает?       А, ведь, он даже не помнит, как это произошло. Пелена перед глазами непроглядная стояла, в мозгу что-то щелкнуло, злость волной захлестнула с головой. И за бизнес порушившийся, и за брата младшего искалеченного, за то, что на колени поставили, и за девчонку эту Мараткину. Он просто понял, что никто из них, домбытовских, жизни не достоин. Каждый из них должен был в могиле лежать, гнить, а не по земле ходить и благам радоваться. Поэтому каждый раз нажимал на курок. Без разбора стрелял. Нога, рука, плечо, спина… все выли, кричали, а Желтый смеялся. Извиниться попросил — не извинился. Вот и сдох, как крыса помойная. И Дома быта не стало.       Сейчас будто в голове проясняться все стало. Мысли здравые крутились. Осознал, что наделал. Страшную вещь совершил. Теперь бежать надо было, сломя голову, куда-нибудь далеко. Никому ничего не сказать, Лёлю с Васёной забрать и бежать.       Он водки в рюмку плеснул. Во вторую тоже. Лёльке понадобится.       В кухне Лилия появляется чуть позже, когда Вова, пальцами рюмку обхватив, донышком об стол тихо ритм какой-то выстукивал. Рыбацкой песни Веселых ребят, которую за этим же столом пару часов назад на гитаре наигрывал. На стул рядом садится, на водку косится в непонятках.       — Пей, — говорит.       — Что происходит? — спрашивает она, но рюмку в руки берет.       — Я человека убил сегодня, — бормочет он, водку залпом в себя опрокидывая.       Глаза Лёлины расширяются. Вот почему он вернулся никаким. В голове её, наконец, собрался пазл.       — Ты врешь, — качает головой. Уголки её губ нервно вверх подскакивают. — Вов, не правда это.       — Желтого убил.       Длинные пальцы за горлышко хватаются, сжимают крепко, почти до белесых костяшек. Водка журчит приятно, рюмку до краев наполняет. А Лилия все на шутку списывает. Простую, глупую, несмешную шутку.       — В голову, — он из пальцев пистолет воображаемый формирует, вытягивает его перед собой. — Бах. И нет Желтого. И Дома быта нет больше. Уезжать нам надо, Лёленька. Давай завтра же? Купим билеты и рванем на моря, как и хотели. Переведешься в местный университет. Ваську на ноги поставим.       Лёлька рюмку выпивает. Морщится смешно, с глухим стуком на стол ставит, добавки прося.       — Я пойму, если ты уйдешь, — Вова глаза прячет свои, водку взглядом прожигает.       Пальцами девушка в волосы свои зарывается. У корней сжимает. Не шутка это совсем. Самая настоящая горькая правда. И не скрыться от неё совсем, не убежать.       — Не уйду, — тихо, почти шепотом произносит Лиля.       Ладошка её холодная на руку ложится Вове.       — Мы завтра пойдем ко мне, соберем все необходимое. Я билеты куплю и уедем втроем. Навсегда.