Conscientia. Осознание

      Он мечется по своей комнате. Время от времени ложится на кровать, чтобы выдохнуть, забыться в сне без сновидений. Но спит чутко: слышит, как время от времени к двери подходи Вайолет, не стучит, не осмеливается. Однако до Тейта доносится беспокойное биение ее сердца. И даже сквозь плотно сжатые веки он видит ее образ: чуть побледневшее лицо, заострившиеся скулы (из-за переживаний Вайолет меньше ест), обкусанные и сухие губы. Чуть покрасневшие глаза. Она топчется у двери, словно ждет, что Тейт ее позовет, но он боится шевельнуться и подать малейший признак жизни.       Тейт не понимает, что с ним. Раньше никогда такого не было. Такого удушающего чувства, отторгающего, липкого. Ему больше времени хочется проводить в одиночестве. Без Вайолет. А она, наоборот, стала тянуться к нему еще больше. Внутри нее словно что-то разгорелось. Так сильно, что она не знает, куда деть этот внутренний пожар. Ей необходимо поделиться с Тейтом всем этим.       Вскоре она решается подать голос:       — Тейт, ты у себя? — тихо, неуверенно, как-то надрывно.       Но он только поворачивается спиной к двери и еще сильнее зажмуривает глаза, сжимается и напрягает все свои мысли, чтобы они создали шум в голове. Лишь бы не слышать. Не сейчас. Ему надо подумать. Тейт прижимает колени к груди, открывает глаза и затуманено смотрит в одну точку.       Вайолет уходит, рвано выдыхая.       Что с ним не так?       Тейт вспоминает. Сколько лет Хармоны уже живут в этом доме? Года два или около того.       Он познакомился с ней, когда ей было пятнадцать. Ему же — вечно восемнадцать. Она была тогда какой-то надломленно-отчаянной. Болезненно-любопытной.       Он помнил ее глаза, когда он резко вошел в ванную комнату. Это было так неожиданно, что она даже не сразу сообразила спрятать за спину бритву, которой пыталась резать руки. В ее зрачках застыло выражение ужаса, сменившегося недоумением, когда парень без стука ворвался. Незнакомый, взлохмаченный с какими-то дико горящими глазами. Еще больше ее удивила его ухмылка, за которой затем последовал холодный голос, упрекающий, что она неправильно все делает. Кажется, он хотел еще дать совет, как резать, но сдержался.       Его окутал запах фиалок, он утонул в ее темных глазах, в которых было гораздо больше эмоций, чем на лице. Он залюбовался ею. Не мог оторваться. Хотел сказать что-то остроумное, но посоветовал лишь закрывать дверь. И ушел.       Затем он наблюдал за ней. Она отличалась от тех девушек, что он когда-либо знал. Более тихая, серьезная. Вдумчивая. К ней тянуло. А она, наоборот, стремилась скрыться как можно быстрее, не желала оставаться с ним наедине.       Как у них все сложилось — сам Тейт не мог дать на это ответа. Просто. Просто однажды он завел разговор о музыке: слышал в ее комнате какие-то звуки, сначала раздражавшие. но потом ставшие какими-то близкими и проникновенными. Музыка открыла ему частичку души Вайолет. Ей так хотелось понимания, но она не знала, с кем могла бы поделиться своими переживаниями. А они были. Тейт чувствовал. Считывал в ее движениях, когда она проносилась мимо родителей по утрам, направляясь в школу, когда односложно отвечала на вопросы отца. В ее глазах дрожал какой-то неуверенный огонек. Отчаяние.       Возможно, именно поэтому Тейт решился. И когда после очередного сеанса с Беном он обнаружил Вайолет на кухне, сжимающей большую кружку с бергамотовым чаем в руках, не выдержал. Издал тихий смешок и нагло, словно был у себя дома (хотя это действительно было так), пристроился рядом с девушкой, заговорил о музыке, фильмах, о себе, задавал вопросы.       Сначала она не хотела заводить разговор с ним. Смущалась и постоянно отводила глаза, но спустя некоторое время привыкла к присутствию парня. Вайолет выпрямилась, внимательно слушала, глядя прямо на него. Иногда улыбалась. Чуть неуверенно, но искренне. А когда она тихо засмеялась, Тейт понял, что пропал.       Это случилось просто и необъяснимо-естественно, как роса по утрам.       Просто он поцеловал.       Просто она не оттолкнула.       И теперь прошло уже два года. Два года разговоров, их историй, шуток, долгой работы. Ведь обоим было крайне сложно раскрываться друг перед другом.       С каким трудом и страхом он раскрыл ей свою сущность. Рассказал свою историю, которую до этого тщательно скрывал. Он боялся, что она испугается, узнав, что он — призрак. Но, слава богам, этого не произошло. Тейт начал с самого начала.

***

1994

      Со своей идеей, что он — нечто большее в этом мире, что остальные — масса, постоянно лицемерящая, — Тейт жил долго . Он рассказал, как поджег любовника матери, который, как ему казалось, не ценил ее, о том, как, будучи в трипе, раздобыл поддельное разрешение на оружие, о покупке автомата, потому что мысль вседозволенности и превосходства крепко засела в нем.       Его передергивало не раз, когда описывал свои ощущения и чувства от вида мертвых и залитых кровью тел. Он рассказал о той безумной эйфории, что окутала его. Тогда он казался себе высшим судьей. Ему казалось, что это так легко лишать других жизни. Настолько легко, что он забыл, что его жизнь можно также просто оборвать. Ведь, забирая ее, каждый человек может стать богом-вершителем. Поэтому он рассказал ей о своем мимолетном удивлении и непонимании произошедшего, когда в его грудь с резкой болью попала пуля. Он даже выдохнуть не успел. Подавился воздухом и ухнул в небытие. Где-то вдали до него донесся крик и плач матери. Но это сейчас было неважно. Важна была лишь эта темнота, сулящая покой. И он тонул в ней, впускал в свои легкие и вены… Пока вдруг резко не открыл глаза.       Он стоял на поляне на заднем дворе своего дома. Здесь не росли красивые цветы: Констанс не любила ухаживать за садом, лишь изредка приводила в порядок газон, но дикие цветы типа чертополоха, осоки и редкого вереска никогда не трогала. Лишь одному дереву она уделяла особое внимание — невысокому тису. Она окружила его светлыми и темными камнями, всегда вырывала из-под корней сорняки, следила за высотой травы.       Тейт щурился от яркого света и оглядывался, пытаясь сориентироваться. Боковым зрением он заметил небольшой холм прямо у основания корней дерева. Неподалеку от границ «тисового» участка ходила Констанс. Казалось, она не спала уже долгое время. Ее лицо распухло от слез. В одной руке она сжимала ритуальный нож. На сгибе другой висело ведро. Тейт принюхался. Даже не подумал, просто сделал это. Мир взорвался ароматами и красками мира. Он не ожидал, что способен на такое…       Отбросив эмоции, обещая себе подумать об этом потом, он снова сосредоточился на ведре. От туда разило прахом. А его мать, как ни в чем ни бывало, словно на автомате, передвигалась от камня к камню, останавливалась у каждого, резала себе грудь, орошала кровью, а после присыпала пеплом. Под нос она бормотала какие-то тихие, но одновременно громкие слова:

Te videre cupio. Nolo te ex meis armis dimittere. Te peperi, passus sum in dolore nativitatis tuae. Natura mihi potestatem in te dedit ipsa. Vade itaque per portas Mortuorum, liga animam tuam his radicibus et locum istum ne derelinquas.

      Он бессильно наблюдал, как тонкими алыми струйками ее кровь стекала по телу, окрашивала ее блузку. Как ее лицо с каждым шагом становилось все бледнее, безжизненнее. В покрасневших глазах — горькая пустота. Тейт почувствовал, что от его живота к корню протянулась тонкая, но прочная нить, привязывающая его к этому месту. Все перед глазами закрутилось. Его затошнило. Он бы упал на колени, но все конечности словно окаменели. Он стоял, теряя сознание. Но сквозь шум и красно-черные точки до слуха все равно доносились слова материнского ритуала, он слышал каждую каплю крови, ударяющуюся о камень. Перед глазами возникла картинка, как гладкая поверхность темнеет и пропитывается металлическим запахом.       И так до тех пор, пока Констанс не умолкла и не подняла на него затуманенный взгляд. Она издала какой-то булькающий звук и начала падать. Тейт рванул к ней. И только подхватив обессиленное тело матери, он понял, что ритуал завершен, он может двигаться, но поводком его держит привязанная к корню тиса нить.

***

      Тейт не вдавался в подробности своего повторного появления. Старался объяснить простыми словами, что его дух просто привязан к дому, что он никуда не может уйти. Вайолет не выпытывала никакой дополнительной информации. И этого было достаточно.       Когда Тейт объяснил все особенности своей природы, признался, что питался эмоциями родителей Вайолет, пытался добраться и до нее, то был уже готов, что она сейчас развернется и уйдет, оставив его одного с этим признанием. Однако этого не произошло. Девушка выдохнула судорогой и, вскочив с кровати, на которой сидела, и бросилась к ошарашенному парню.       Она обняла его.       Кольцо тонких рук сомкнулось на его шее, притянуло к тонкому телу Вайолет. Она поглаживала его по голове, путая пальцы в светлых волосах.       Она плакала вместе с ним.       Тогда Тейт понял, каким ничтожно-одиноким было его сердце до встречи с этой девушкой. И как ее горечь переливается в него. Не насыщая, но делая сильнее. И он, уткнулся в изгиб ее шеи, вдыхал ее запах, тонул в этом. И казалось, что его душа теперь по-настоящему обрела покой.       И так было на протяжении двух лет. Разговоры, совместные ночи, тайны и секреты. Только их. Однако Тейту казалось странным, что Вайолет все равно раскрывалась перед ним меньше. Что-то замалчивала, но всегда улыбалась. Лэнгдон пытался докопаться, узнать все, но из этого возникали лишь ссоры и замкнутость девушки. Поэтому Тейт уступил. Принял ее, сказав, что когда она почувствует себя готовой, он всегда будет готов выслушать ее. И она тогда благодарна улыбалась. Она действительно стала рассказывать больше.       Почему ты тогда резала вены?       Было любопытно, что такое смерть       Не было ли тебе страшно?       Нет, скорее, было никак. Спать хотелось.       А шрамы?       Их не видно, наверняка когда-то исчезнут.       И Тейту было достаточно этих ответов. Потому что давить на Вайолет он не хотел. Он лишь кивал и целовал каждый шрам на ее запястье. А она хмыкала и перебирала волосы на его макушке.       Эти отношения были его тихой гаванью, его воздухом, где он мог быть самим собой, но при этом менялся до неузнаваемости. Он хотел быть лучшим. Для нее.       А теперь, спустя время, все летит к чертям в преисподнюю. Ему душно и странно. Он не понимает, как можно испытывать такое по отношению к самому близкому человеку, который стал целым миром.       Теперь по ночам ему жарко от присутствия Вайолет. Он не испытывает того удовольствия от секса. Он избегает ее. И ему больно видеть ее выражение лица, однако, увы, ничего не может поделать с этим.       Внутри поселилось какое-то глухое отторжение. Ему теперь никак.       И это — хуже всего.              Одно дело, если бы он испытывал к ней хоть какую-нибудь эмоцию: ненависть, отвращение… Но ему никак. Полное и пустое равнодушие заполняет Тейта изнутри, разрушает все замки и мысли Тейта. И ему страшно от этого. Он не понимает, что ему делать. И не у кого спросить.       Констанс заперлась на своем чердаке, выходит крайне редко, чтобы узнать последние новости. А на него, Тейта, даже не обращает внимания.       И ради этого она его возвращала из иного мира? Сама привязала себя к этому месту, чтобы запереться и не желать видеть сына?       Бен бы наговорил кучу слов без смысла. Вивьен на дух не переносит Тейта. Поэтому он обречен сам разбираться со своими проблемами.       Тейт ворочается и ерзает на покрывале, никак не может устроиться. С рыком садится на кровати и невидящим взглядом смотрит в зеркало. Но видит только мутный силуэт. Это он — непонятный и сбившийся. Запутавшийся. И снова одинокий.       Осознание этого рубит его. Он понимает, что если сейчас вновь раскроет свои переживания Вайолет, то она не поймет. И не обнимет. Да и на самом деле не очень-то он и хочет на этот раз все ей рассказывать. Это только его.       Перед его глазами пролетают прошедшие дни. Как Вайолет задает ему кучу вопросов, как ластится и зовет к себе. Как необоснованно обижается на что-то абстрактное и выдуманное, вызывая в Тейте недоумение. Как она постоянно садится рядом и кладет ему руки на бедра. Он чувствует, как под девичьими ладонями становится жарко, но не от страсти. Ему не хочется, чтобы она прикасалась к нему, но сказать об этом ему не хватает сил. Поэтому он терпит и тонет в горечи, превращающей все светлое в пустое. Вайолет что-то рассказывает, но Тейт не слушает. Ее голос бьет по черепной коробке, отчего его голова начинает болеть. И хочется уйти как можно скорее.       Каждая совместная ночь высасывала из парня всю энергию. Кроме физического удовольствия он не получает ничего. Да и даже физическое притупляется. Хотя Вайолет старается, соглашается на все его предложения (которые, как он надеется, могут расшевелить засыпающие чувства). Вайолет страстная, как никогда. Но это не та Вайолет, которую он знал и полюбил. Эта девушка неестественна в своем желании как-то вновь понравиться ему, что Тейт не знает, как реагировать. Ему никак. Она не будит в нем абсолютно ничего. А еще ему тошно от того, что и перед ней, Вайолет, он теперь должен натягивать маску беспечности и улыбаться. И больно, что она этого не видит, так как, очевидно, погрузилась в выполнение какой-то своей внутренней цели. И она теперь не чувствует его.       Если честно, он так больше не может. Конечно, он не умрет от отсутствия энергии, но превращаться в оболочку он тоже не хочет. И он понимает, что нужно что-то делать.       Только что?       Осознание бьет его неожиданно. Настолько неожиданно, что на глазах выступают слезы. В животе что-то сжалось. В горле застрял болезненный комок, мешающий вдохнуть полной грудью. Чтобы проглотить его, Тейт всхлипывает и отпускает себя, давая волю этому осознанию.       Ему страшно оттого, что оно настолько же простое, как и тогда, когда он решился поцеловать Вайолет. А еще ему страшно, потому что больше никаких вариантов нет. Потому что по-другому он больше не может.       Поломанно, не глядя никуда, он встает с кровати и глухим шагом направляется к двери. В темном тумане он идет к ее комнате. Стучит в дверь. Он не слышит, как костяшки ударяются о дерево. Но он знает, что эти удары — приговор. Ему хочется, чтобы ее не было сейчас там. Чтобы она где-то гуляла и смеялась. Но с болезненным скрипом дверь открывается и в проеме появляется ее заплаканное лицо.       Увидев Тейта, она улыбается.       — Тейт! Я так рада… проходи…       Он спешит обнять ее, спрятать лицо в волосах, вдохнуть ее фиалковый аромат, вновь коснуться сухими губами горячей кожи. Он сжимает ее сильно, чтобы отпечатать в памяти мышц. Услышав кряхтение, он отпускает девушку и берет большим и указательным пальцами ее за подбородок, заставляя поднять глаза на него. Он ищет в ее выражение что-то знакомое, но видит лишь наигранную улыбку, желание угодить, а еще осознание, что если он расскажет ей всю свою боль, на этот раз она не обнимет его. И не поймет, как раньше. Потому что в нем что-то изменилось необратимо.       Он смахивает прилипшие к лицу девушки волосы и вытирает слезинки. Он ничего не может с собой поделать. Ему так хочется поцеловать ее, бросить на кровать, сорвать одежду, как раньше… Но он понимает, что из-за этого будет только хуже. Не ему — ей. Потому что теперь все по-другому. Но он не удерживается от поцелуя в лоб. Он смотрит на нее, надеясь, что она все поймет и ему ничего не придется делать и говорить.       — Тейт, что с тобой?..       Он ничего не видит, потому что глаза застелили слезы. Лицо Вайолет такое же мутное, как и его отражение в зеркале.       Внутри что-то разбилось об осознание неизбежного.       Это просто. До невозможности просто.       Правда ведь?       Ему кажется, что проходят часы. Его слова оглушают их обоих:       — Нам надо поговорить.