Ретроспекция. Тейт

1995

      Этот мир прогнил в лицемерии. Он один это видел: эти треснувшие маски, которые вклеились в мерзкие лица этих животных.        И он был с ними. Тоже натягивал улыбку крючками, прятал взгляд, скрывался. Он был нормальным для них. Ничем не отличался. Обычный парень. Высокий, худощавый, жилистый. Чуть сутулый. Растрепанные русые, чуть вьющиеся волосы. Темные, почти черные глаза. Его острое лицо не запоминалось. Но когда он улыбался… Он знал, что девчонки готовы были отдать все и отдаться за его улыбку: обнажались ровные белые зубы, на щеке проявлялась ямочка. Пустое лицо сразу же превращалось в ангельское. Ясное. Только улыбался он редко. Часто — случайно, — вспомнив какую-то шутку. А так — нет.        Он ходил по коридорам школы тихо, не желая столкнуться с задирами. Он наблюдал. Анализировал. И всегда был прав: все люди — животные, которым нужна лишь выпивка, травка, деньги и секс. Ради этого они были готовы подстраиваться, унижаться. Лишь бы выглядеть в глазах других людей иным. Лишь бы пасть еще ниже.        Ведь всем нравится наблюдать, как кто-то в яме пороков.        А ему тошно.        Почему такое создание, высшее создание, как человек, может таким быть? И это ли венец божьего творения?       Ха.        Это гниль.        Это вонь.        Это плесень, от которой надо избавиться.        Он не понимал, почему эти создания умеют плакать, умеют смеяться. У животных нет эмоций.        А потом он, такой тихий, вдруг мог взорваться. Он часто орал на Билли Хоука в столовой. Просто так. Просто тот подходил к нему, когда он был погружен в свои размышления.        Он не чувствовал ничего, когда Трейси Вилкин рассказывала ему какую-то слезливую историю.        Про что же она рассказывала? Ах, кажется, она сокрушалась, когда увидела на дороге раздавленных машиной птенчиков. Что ж, не говорить же ей, что это он проехался по ним, потому что просто не заметил. Да, его острый слух уловил какой-то писк и хруст, но на этом… все? Зачем же так сокрушаться? Это просто природа, это просто борьба.        Не плакать же из-за каждой мертвой букашки.        Он так ей и сказал. И не понимал, почему она стала называть его чудовищем. Она сказала, что он бессердечный.        Бес-сер-деч-ный.        Он покатал это слово на языке. Горький вкус звуков ему понравился. Он лишь усмехнулся.        Он не виноват, что не мог понять Трейси. А может, это она его не понимала.        Зачем она вообще подошла? Надеялась, что он ее подбодрит, затащит в ближайшую закусочную, а потом зажмет поцелуем за углом, недалеко от ее дома?       Вот же дура.        Ему плохело от мысли, что он вступит в связь с какой-нибудь такой поверхностной девчонкой, которую интересовал лишь размер. Ну и потом же она наверняка будет шептаться с подругами, рассказывая во все-ееех подробностях. Хотя ведь это будет лишь очередное доказательство его мыслей, что людей не осталось. Что он, наверное, единственное разумное создание в этой яме.        Иногда его пугали мысли, что он хотел причинить боль таким, как Трейси. Чтобы они поняли, какой он. Чтобы больше не подходили. Поэтому иногда, совсем редко, он улыбался своей собеседнице, начинал говорить те речи, которой ей бы хотелось слышать. Он всегда приглашал их к себе. Вина не предлагал. Прелюдий тоже. Он жестко целовал и почти кусал. Брал грубо. Ему нравился болезненный писк. Ему нравились их полные отчаяния глаза. Что-то щекотало его внутри от этого. От этого у него появлялись щекочущие мурашки.        Больше такие девушки к нему, очевидно, не подходили. А он и не просил повторений. 

***

1986

      В нем всегда было что-то темное. Только в детстве оно дремало, и он мог вполне вести ребяческий образ жизни: играть во дворе, мастерить с матерью кормушки, рисовать открытки и иногда ходить с соседними мальчишками к оврагу ловить светлячков.        Но скоро он перестал бегать к оврагу и смеяться.        Все изменилось, когда ему исполнилось девять. Когда Констанс вышла замуж во второй раз.       Нельзя сказать, что Ларри оказался плохим. Вовсе нет. Рядом с ним мать всегда улыбалась и светилась. Да и с ним отчим был добр: привозил ему игрушки, предлагал помощь в учебе. Вполне себе мог заменить отца, но… Ему казалось, что все оборвалось. Ему не нравилось это внимание со стороны этого мужчины. Оно казалось ему наигранным, неестественным. Улыбка отчима казалась натянутой. Он не видел в его глазах искорок искренности. А потому он зажимался, молчал и старался как можно скорее сбежать в свою комнату. Там было спокойно. Темно. Там у него была его коллекция перышек, которые он подбирал на улице. Ему нравились узоры на них.        А еще ему нравилось, когда Констанс приходила к нему. Она обнимала его, а после садилась на кровать, хлопая по свободному пространству, чтобы он сел рядом.  Он хотел ей рассказать все: все, что накипело, но он видел, как мать ерзала на месте, явно спеша уйти. Однако он не мог ее отпустить, пока не услышит.       — Мама, ты меня любишь?        — Конечно, мой птенчик.        И он вглядывался в ее глаза. Хотел найти подтверждение этому ответу. Но из-за темноты, окутавшей комнату, он не мог четко разглядеть даже ее лицо.        Тогда он, желая еще немного ее удержать, ложился, кладя голову на материнские колени. Ждал, когда она начнет гладить по волосам и выводить на макушке какие-то знаки. Скольжение ее пальцев по коже успокаивало. Он сильнее вжимался в нее, обхватывал ноги, прятал лицо в складках ее домашнего платья. Он вдыхал запах любви. Любовь Констанс пахла вином.        А потом шептал. Так, чтобы слышала только она:       — Расскажи мне сказку, мама.        И она рассказывала.        Рассказывала, как Соловей влюбился в белую Розу. Как пел ей песни, а она слушала и тянулась к нему своими хрупкими лепестками и листьями. А он пел о том, как нежна она в лунном свете, как чиста и сияюща. Он не требовал от нее ответа на его признания. Соловей видел, как цветок тянулся к нему, и был счастлив. Он прилетал к ее кусту каждую ночь, садился на ветви, старательно выбрав место среди шипов, закрывал глаза и создавал новую песню.        Но сегодня он не заметил, как сильно протянулся к его тельцу ее стебель. Сегодня роза дотронулась своей нежной головкой его. Он открыл глаза, почувствовав тонкий аромат и мимолетное касание. Она была близко.        Соловей увидел, какая она на самом деле хрупкая. Он настолько поразился ее красоте, что не почувствовал боли. Он лишь на мгновение опустил глаза и заметил, что один из нижних бутонов из белого стал вдруг красным. Он удивленно чирикнул и оглядел себя.       Один из розовых шипов вонзился ему прямо в сердце. Капельки крови пачкали его грудку, слепляя пух и перышки. Но соловью не было больно. Он закрыл глаза и продолжил пение, прославляя этот миг, когда он, наконец, смог коснуться розы.  Постепенно ночная трель затихала, уступая место тишине.        Перестав слышать прекрасные звуки, Роза тряхнула головкой, пачкая свои белые лепестки в алом.  К утру, когда садовник пришел подрезать розовые кусты он вытащил запутавшегося в шипах мертвого соловья, а после аккуратно обрезал неожиданно увядший когда-то белый, а сейчас покрытый засохшей кровью цветок.        Почему Констанс в последнее время рассказывала ему такие истории — он не знал. Но он с замиранием сердца слушал каждое ее слово, боялся задавать вопросы: ведь вдруг она уйдет, сочтя его невнимательным. Глаза уже слипались. Он чувствовал теплые материнские пальцы на коже затылка и макушки.        Он проваливался в темноту. 

***

1995

      Он становился все более и более одиноким. Даже перестал тянуться к матери. Все их общение свелось к нескольким дежурным фразам во время завтрака.        Он отвечал холодно и пусто. Из-за чего Ларри часто делал замечания и начинал читать нотации. Он старался не закатывать глаза.       Осточертело. Настолько осточертело, что он все-таки не выдержал. Маска треснула.        — Заткнись, — четко процедил он сквозь зубы.        — Что ты сказал? — голос сидящего напротив мужчины дрогнул от удивления.        — Я сказал «ЗА-Т-КНИ-СЬ». — еще четче проговорил он, глядя исподлобья. Лицо потемнело и стало еще более угрюмым. Произнеся последнее, он крепко сжал челюсти, отчего скулы стали казаться острее. Его ноздри нервно подергивались.        — Тейт, — попыталась вмешаться Констанс, но он резко выкинул руку вперед, пресекая все попытки матери продолжить.        — Удивительно, что ты еще помнишь мое имя, — слова сочились ядом. — Мне казалось, что меня для тебя больше не существует.        Та не нашла, что ответить.        А в него врезались мысли, отчего он пошатнулся.        Он столько лет уже наблюдал, как люди надевают маски, бросают близких ради кого-то другого. Он видел, как в их глазах вращался расчет и неискренность. Он видел, как людям нравилось доставлять боль другим. Конечно, они пытались это скрыть. Но не от него. Он слишком хорошо их всех изучил.        И сейчас он смотрел на мать и не верил ни ее взгляду, ни ее жесту. Она всегда так делала, когда между мужем и сыном назревал конфликт: усыпляла его разбушевавшуюся ярость, смотрела на него с такой любовью. Но сейчас не прокатит. Его тошнило от этой игры. Он не мог позволить вновь управлять собой, приласкать, а потом снова оставить.        Нет.        Почему люди слепы? Почему они позволяют управлять ими? Почему позволяют лицемерию захватить их? Или им это просто удобно?       Ответа он не знал. Но вот, что знал точно: если избавить мир от этого, если очистить, то, быть может, тогда все наладится. Даже если кому-то от этого очищения будет больно. Потом этот кто-то обязательно поймет.        Он метнул взгляд на мать. Она смотрела на него с жалостью и разочарованием.        Из его ребер вырвался смешок, круша кости. В глазах покраснело, а во рту стало железно-сладко: он настолько сильно сжал челюсти, что не заметил, как закусил внутреннюю сторону щеки.        Он вылетел из-за стола, не слыша, как его звала мать, как отчим просил поговорить. В их голосах снова разлилась сладкая ложь. А для него ложь пахла горьким миндалем. 

***

      Он не помнил, что было, куда он пошел, что делал.        Обрывки воспоминаний били в виски.        Вот он выбежал из дома и рванул куда глаза глядят. Он остановился в каком-то темном закоулке. Пары секунд ему хватило, чтобы понять: он ушел достаточно далеко от дома, почти в центр их небольшого городка. Через пару кварталов была школа, куда он ходил, которую почти закончил.        А в этом темном забытом углу города обычно собирался всякий сброд. Он сюда не ходил. Это всего лишь очередное доказательство его домыслов.  Однако по иронии судьбы он сейчас здесь, на дне этой жизни, в обнаженной реальности, не окрашенной яркими красками.        Он сливался и одновременно выделялся на фоне обшарпанных стен и мусора. Он дополнял этот мир. И впервые ему захотелось понять, а каково это, снова надеть на лицо другую маску. Улыбаться и громко смеяться. Любить. Ведь раньше это казалось таким простым и почти незаметным. Почти естественным. До тех пор, пока не прозрел.       Он сделал пару шагов. В школе он слышал, что здесь где-то была спрятана закладка джанка.        Вот. Дошел. Рядом с мусорным ведром кирпич. Он аккуратно сдвинул предмет. Под кирпичом спряталась ямка. В ней — несколько пакетиков с порошком. Он неуверенно смотрел на них, решал что-то внутри себя. А потом, его сжатые в кулаки ладони разжались. Безвольно повисли, словно признавая поражение. Он огляделся и тихо и быстро вытащил один пакетик. Потом, подумав еще немного, положил в ямку пару долларов. Свой же пакетик он засунул в карман. Некоторое время он держал палец на целлофане, словно хотел удостовериться, что все это происходит на самом деле. В крови уже забурлил адреналин, сердце испуганно колотилось. Ногой он вернул кирпич на изначальное место.        И только сейчас он понял, что почти не дышал: он громко выдохнул из легких воздух. И ощутил в груди какую-то невозможную пустоту. Почему-то именно сейчас все его мысли о несправедливости и лицемерии людей схлынули, оставляя его в тишине.        Он слышал, как ветер ударялся о стены, иногда опрокидывая мусор. Редко курлыкали голуби.        Он огляделся, надеясь, что сейчас все вернется на круги своя, что он успокоится, что жизнь потечет в привычном для него русле. Но нет. Что-то внутри было надломленно. Он лишний раз убедился, насколько низко пал этот мир, насколько застрял в дерьме. И он, Тейт Лэнгдон, сейчас присоединится к этому маскараду. Почувствует, что это такое, улыбаться.        Неожиданно в глаза ударили излишне яркие цвета для такого мрачного места: в мусорном баке на самой поверхности лежала коробка с гуашью. Его руки невольно потянулись к ней. И он вытащил небольшую коробку, раскрыл. И тихо усмехнулся: все цвета, кроме белого и черного были использованы. Кто-то также хотел раскрасить свою жизнь в яркость. Забыть, что бывает белое и черное.        Но он это знал. Он взял две баночки и как-то заботливо убрал их в карманы куртки.        По телу пробежала дрожь. Жизнь снова заполняла звуками тишину. Все налаживалось. И ему здесь делать больше нечего. Бросив теперь абсолютно ненужную коробку с красками обратно в бак, он повернулся и широким шагом пошел прочь из этого места, где реальность предстала перед ним в истинном своем безобразии. 

***

      Эффект оказался совсем не тем, что он ожидал. Да, вся его внутренняя тревога затихла, уступая место размеренному биению сердца. Но это длилось всего пару минут.        Вдруг все чувства обнажились. Мир стал громче и ярче. Шум эхом отдавался в нервных окончаниях.        Постепенно его накрывало спокойное, долгожданное счастье. Он даже закрыл глаза. Наконец он мог выдохнуть всю тяжесть, что копилась внутри.        Поразительно, как мелкий порошок может сделать так много. А ведь он еще и рассыпал немного — так сильно тряслись его руки от волнения.        Он улыбнулся своей красивой улыбкой и шагнул в переполненную улицу. Теперь его не посещали мысли о неискренности. Он был такой же, как и все. Он не хотел думать сейчас. Может, потом. Нужно немного расслабиться совсем немного…       Хотелось громко смеяться, но он себя сдерживал, немного боялся: не хватало, чтобы его упекли куда-либо. Но черт. Так хотелось. В принципе, какая кому разница?       И он отпустил себя. Он засмеялся. Громко и заливисто. Привлекая внимание.        Просто, блять, кайф. 

***

      Ему показалось, что счастье схлынуло неожиданно. Оголенные нервы задрожали от новых чувств. Яркие краски жизни смазались, стерлись, показывая, что за ними скрывается. А скрывалась та грязь, которую он терпеть не мог.        Он видел нутро города. Видел людей. Читал их мысли. Лишний раз убеждался в своей правоте.        Черт, он не может жить в таком мире.        Откуда в его руках появился обрез — он не помнил. Возможно, окрыленный правдой он влетел в магазин оружия, наврал или украл… Не помнил.        Просто ноги несли его к школьным ступеням. В ушах отбивался каждый шаг. Обрез он спрятал под курткой. Кажется, с ним здоровались, звали, но он шел прямо, не обращая ни на кого внимания.         Он стоял у зеркала в туалете. Смотрел себе прямо в глаза. Значки расширились, в них подрагивала ярость.        На полу валялась кисточка: видимо, какой-то недотепа обронил.        Он бережно взял ее, посмотрел на волоски. Смочил слюной и положил на раковину. Руки потянулись к карману куртки, где лежали краски.        Белый.        Он залез в баночку пальцами. Сухая. Он смочил руки в воде и снова залез в баночку. Краска смягчалась от влаги и тепла. Получившуюся массу он растер между ладонями, а потом приложил к лицу. Он умывался белой краской.        Он глянул на свое отражение. На лице была маска. Оторвав бумажное полотенце, он, смочив водой, провел по губам. Розовый ярко выделялся на белом.        А дальше — дело тонкое.        Черный.        Он достал черную баночку. Открутил крышку. Ха. Кто-то даже не разу не коснулся этого цвета. Что ж. Он будет первым. Взяв кисточку, он аккуратно коснулся массы. Та послушно оставляла на волосках свой след. Затем он, приблизив лицо к зеркалу, стал аккуратно выводить на нем тонкие черты.       Вершитель.        Палач. 

***

      Их крики — музыка.        Ему нравилось, как на него смотрели. Как резко все маски сорвались с лиц, обнажая истинную натуру. Трусливую и гнилую. Он улыбался. И свистел.        Кожу стягивала краска. Он чувствовал, как она трескалась, когда он вытягивал в трубочку губы, издавая звуки.        Он представлял, какой эффект производит сейчас на всех: учителей, почти бывших одноклассников, просто каких-то школьников.        Чтобы волосы ему не мешали, он, чуть смочив их водой, зализал их назад. Он жестко и прямо смотрел на всех исподлобья. В твердой и уверенной руке сжимал обрез.        Раз.        И он слышал, как разрывается плоть       Два.        В бухнувшем теле что-то булькнуло.        Три.        Кровь затекала в трещинки на полу.        Это симфония.        Разрывающееся тело, хруст костей, алые брызги на светлых стенах.        Он чувствовал себя художником.        И дополняет все это веселая мелодия, срывающаяся с его губ.        Крики, мольбы, слезы, шепот — ничто не действует на него, ничто не способен его разжалобить. Наоборот, он смотрел на них с усмешкой, чуть прищурив глаза, как кот.        — Пожалуйста, — донесся сквозь сладостную мелодию отчаяния хриплый шепот. — Пожалуйста, Тейт, я же знаю, что ты хороший.        Он посмотрел на этого человека. Трейси. Сразу же вспомнилось, как она, сокрушаясь, рассказывала ему про раздавленных шинами его же машины птенчиков.        Он — хороший?        Что значит быть хорошим?       — Заткнись, — ответил он Трейси и выстрелил прямо в лицо. Треск, алый фонтан.        Ему так понравилась эта смесь удивления с принятием неизбежного на ее красивом лице.        Он почувствовал несколько теплых капель на щеках. Оглядел себя. Он весь покрыт страхами этих людей. За ним тянулся ржаво-грязный цвет. Но это его не испугало. Ни на секунду он не сомневался в своей правоте.        Из кармана он достал пакетик с белым порошком. Немного занюхал, а то, что осталось на пальце — слизнул.        И свист полился дальше по коридорам.

***

      Он ветром несся дальше. Не понимал куда — просто отпустил все мысли и позволил телу руководить. Сам же испытывал лишь полную свободу.        Очнулся только тогда, когда остановился у собственного дома. Он выдохнул и вдохнул. Пахло мокрой землей, увядшими цветами и гнилью жизни. Он словно впервые увидел родное место: все казалось слишком ярким и шумным. У него неприятно щекотало нервы: мурашки кололи.        Он шагнул на территорию, уронив обрез где-то на границе улицы и газона. Пошатываясь, добрел до крыльца.        Шаг.        Шаг.         Шаг.        Вошел в двери. Никаких признаков жизни. В кухне с помехами играло радио. Джаз.        Ни Констанс, ни Ларри слышно не было. Наверное, выхлестали бутылку вина и ушли спать.        Он бессмысленно подошел к холодильнику и открыл. Тупо посмотрел на продукты. Но есть ему не хотелось.        В очередной раз он полез в карман за пакетиком: начало отпускать. Он потоптался на месте, дожидаясь, когда в голове зазвенит эйфория. Но на этот раз пришла лишь пустота. Еще более глубокая и темная. Ведь сейчас он стоял в родном доме, не чувствуя себя здесь нужным. Он здесь чужой. Констанс наслаждалась Ларри, выпивала, чтобы закрыть глаза на его недостатки. А Ларри здесь освоился. Чувствовал себя полноправным хозяином. Строил планы. И хотел продать этот дом. И даже не обращал внимания, что Констанс была против, что она как минимум хочет, чтобы с ней посоветовались. Но при этом она боялась потерять Ларри и потакала ему во всем.        В его груди зародился звериный рык. Его рука невольно потянулась к спичечному коробку. Нашел за холодильником бутыль бензина. А потом он тихо, как вор, подкрался наверх к спальням.        Констанс в комнате не оказалось: в соседней ванной гремела вода. На кровати, похрапывая, раскинув руки, дремал Ларри. Его лицо было расслабленным, безмятежным. Почти невинным.        Забавно. Даже в бессознательном состоянии он умело сохранял на лице маску. Но стоит только вывести его из зоны комфорта…       Он раскрутил крышечку на бутыли и принялся поливать простыни. Пахнуло неизбежным.       В это время веки Ларри затрепетали, он открыл глаза. И увидел его.        — Что ты?… — спросил было мужчина.        А он, криво ухмыльнувшись, брызнул на него жидкость, чиркнул спичкой. Пару секунд завороженно глядел на подрагивавший огонек, а потом бросил горящую спичку прямо на кровать под бок отчима.        Крик.       — Тейт, что ты здесь делаешь? — раздался за спиной голос матери.        Он в трансе развернулся к ней. За его спиной в агонии дрожало пламя.        — Мама,  — краска на лице размазалась, на лбу еще были пятна крови. — Я очистил этот город. 

***

      Он сидел в своей комнате на кровати и анализировал, с неким отчаянием запустив пятерню в свои волосы, отчего они взлохматились. На лбу выступили бисерины пота, в зрачках метался безумный огонь, а на лице разрезалась пугающая улыбка. Словно в отчаянном смехе. Где-то в клетке ребер гоняло кровь сердце.        — Блять, — вырвалось из горла.        Он все еще не мог осознать, что всего два часа назад…       Эта новость уже облетела все радио и телевизоры. О нем говорили. И, черт, ему было по кайфу. Это такое чувство эйфории — чувствовать себя богом.       Вершителем.       Судьей.        Он не помнил, как он с матерью потушили огонь. Ожоги на теле того, кем был когда-то Ларри, были страшными. Этот монстр почти не дышал. Конечности подрагивали от внутренней боли. С обожженных губ срывалось тихое сипение, пузырилась красная горячая слюна. На простынях, точнее, том, что от них осталось, оставались бледно-оранжевые пятна сукровицы и крови. Он завороженно смотрел, как постепенно мужчина затихал. Агония отпускала неохотно, но отдавала Ларри в лапы смерти.        Он зачарованно смотрел на это существо. Вот он — без масок. Истинный, маленький, жалкий. Где-то на фоне криками сокрушалась Констанс. Она даже его ударила пару раз. Но он не заметил. В сердце бился адреналин.        А теперь о нем знают все. Знают, что он совершил. Только эти глупцы все выворачивают. Они так и не поняли его чудесный замысел, на который он все-таки решился.        Все говорили о психе, устроившем перестрелку в городской школе.        Он потянул себя за волосы и засмеялся. Громко, пугающе, надломано.        Внизу что-то загремело, послышались мужские и женские крики. Кто-то побежал вверх по лестнице.        Распахнулась дверь в его комнату.        — Он здесь, здесь!       Он как-то медленно поднял голову. Мутно посмотрел на офицеров, толпящихся в проеме. За их спинами маячила Констанс. Кричала и плакала. Захлебывалась в этом отчаянии. И это было по-настоящему. Он улыбнулся.        — Тейт!.. Пожалуйста, прошу вас, не надо! Он еще ребенок! Ребенок!..        Но никто ее не слушал. Не слышал. Только он.        Он медленно поднялся со своего места, подняв руки. На его груди плясали точки лазеров.        В его пустых глазах потемнело. На лице еще оставались непослушные мазки красок. Он казался неестественно бледным. Мертвым.        Пальцы одной поднятой руки медленно сложились в форму пистолета. Он направил их себе в висок.        — Бах, — сухие губы растянулись в кривом оскале.        Выстрел.        В глазах покраснело. Тейт Лэнгдон почувствовал, как падает.