Ретроспекция. Тейт

Я повторял: «Зачем убивать всех этих людей, которые и так уже мертвы», и мне хотелось смеяться. (Ж. П. Сартр)

2010

      Хармоны въехали сюда недавно. А он был голоден. Неимоверно, потому что прочие люди старались обходить этот дом стороной: уж слишком много разных слухов про него ходило. Что только здесь не происходило: и ритуальные жертвоприношения, и самоубийства, и таинственные пропажи…       Но больше всех выделялась одна история: на дом пало проклятие после того, как здесь полицейские пристрелили мальчишку-психопата, устроившего настоящую кровавую баню в собственной школе. И с тех пор его неупокоенная душа бродила по территории, выискивая новых жертв, чтобы погубить. А полицейские, конечно же, стали героями, ведь они избавили мир от неуравновешенного ублюдка-подростка, который мог бы натворить множество плохих дел, если бы умудрился не попасться.       Нельзя сказать, что эта история была чистым вымыслом, основана она на реальных событиях. Но он не бродил и не выискивал никого. Когда Констанс совершила ритуал привязки духа к дому, Тейт замкнулся в себе, заперся в своей комнате и не выходил. Мать пыталась до него достучаться, но Тейт лишь зажмуривался, закрывал уши и орал проклятия.

***

1995

      — Какого хрена ты не позволила мне уйти?!       — Как я могла отпустить тебя?!       — А меня, меня, ты спрашивала?! Эгоистичная сука!       Они перекрикивались через тонкие стены и не слышали друг друга, не понимали друг друга и не хотели понять.       Тейт хотел совершить поступок, всего один, но такой, который наверняка запомнили бы, чтобы сделали выводы и исправились. Поэтому свою смерть он считал вполне логичным исходом, ведь первая реакция толпы должна была быть именно такой попыткой устранить что-то отличающееся от неё. Но потом бы… Потом бы, конечно, они поняли. Тейт верил в это.       А Констанс… Констанс просто не хотела оставаться одной. Возможно, если бы ее сын не сжег Ларри, она бы и не предпринимала никаких попыток вернуть Тейта с того света. Этого уже никогда не узнать.       Был ли у нее подобный выбор? Почему она вернула именно его, Тейта, а не этого подонка? Тейт гнал эти вопросы из головы, не хотел думать об этом.       Поэтому ему оставалось только заново познавать этот мир. Он чувствовал себя ребенком, учащимся ходить. Все казалось знакомым и незнакомым одновременно. Например, ему теперь не нужно было дышать, есть, даже спать. Он старался следовать старому привычному распорядку, но вскоре отказался от затеи, осознавая ее бессмысленность.       Раньше он никогда не обращал внимания на сердце. Ему всегда казалось, что там никогда ничего не было. Ведь в его груди всегда было холодно и пусто. И только сейчас, он узнал, что такое это пустота. Она была тяжелой и приносящей фантомную боль. Он часто судорожно прикладывал руки к груди, надеясь почувствовать, как что-то стучится о ребра. Но ничего не было. Пустая тишина.       Мир в глазах потускнел, больше не переливался красками. Хотя это Тейта не удивляло: для него всегда было так.       Почти все его чувства обострились: слух стал острее, зрение, хоть и потускнело все равно стало лучше. Обоняние перестало улавливать привычные запахи жизни, однако теперь Тейт слышал другие: боль, опасность, отчаяние, страх… эти запахи манили. Но он опасался их. Вкус же Лэнгдон утратил полностью. Однажды, почувствовав голод, он достал из-под кровати коробку, где лежали всякие мелочи. Там он припрятал шоколадный батончик на черный день. Но откусив шоколадный кусочек он замер. Не почувствовал ничего, кроме привкуса пепла. Зажмурив глаза, Тейт стал воспроизводить в памяти ощущения сладости. На момент ему даже показалось, что и во рту стала разливаться эта сладость. Но вдруг она превратилась в настолько приторно-тошнотворное, что Лэнгдон поспешил выплюнуть не до конца разжеванный шоколад.       Кружа по комнате, Тейт размышлял, как ему теперь быть и к кому обратиться. И, к своему сожалению понимал: только Костанс может ответить на его вопросы. Ведь если она смогла привязать его душу к дому, то наверняка знает что-то о его новой природе.       Сжав зубы, Тейт вышел из комнаты. В самовольной изоляции он провел около полутора месяца.       Он неловко топтался у порога материнской спальни, не решаясь даже постучать, хотя и понимал, что надо. Но вошёл он без стука.       — Мама, — из горла вырвался холодный хрип. — Нам надо поговорить. Это важно.       Констанс сидела на кровати. Она изменилась за этот короткий промежуток времени: посерела, стала, казалось, меньше. Ее плечи были ссутулены, она осунулась. Потеряла прежний лоск и привлекательность.       Она блекло посмотрела на сына и молча кивнула. Тейт сделал еще один шаг.       — Что я такое? — выдавил Тейт. — Как мне теперь быть?       Мать молчала. Она лишь дернула головой от резкого звука его голоса.       — Мама! — в этом восклицании вырвалось все, что варилось в нем на протяжении этого бесконечного времени: страх, непонимание, неуверенность. И он снова почувствовал себя тем маленьким мальчиком, просящим, чтобы мама осталась в его комнате, положила его голову на свои колени, бережно поглаживала по волосам и рассказывала сказку про соловья. — Пожалуйста! Я уверен, что ты знала, что делаешь!       — Ты всегда был другим, Тейт, — Констанс шептала, но каждое слово обжигало его щеки, словно хлыстом. — Мне кажется, сейчас ты просто обрел свой истинный облик: тихий, невидимый…       Тейт выдохнул, скорее, по привычке, но ему показалось, что на миг стало легче.       — Зачем ты это сделала? — Тейт повторил свой вопрос. Он еле шевелил губами, язык не слушался. Он не хотел выслушивать ее монологи. Они казались пустыми, бредовыми. она словно разговаривала сама с собой, а не с ним, словно отталкивала.       — Я не хотела терять тебя, — ответила Констанс и отвела взгляд, уставилась на свои руки. Пальцы ее серых рук нервно подрагивали.       Если бы у него билось сердце, то он наверняка бы почувствовал, как оно ухнуло вниз от этих слов. Она не хотела терять его.       На миг ему показалось, что по телу разливается тепло. Но это, конечно, было иллюзией. Очередным фантомом, как и он сам.       На нёбе зазудело еще больше вопросов. Тейту пришлось прикрыть глаза, чтобы упорядочить их все в голове. Нужно быть последовательным. И для начала узнать, кем он теперь являлся. И потом двигаться к самой глубинной и сокрытой сути. И он хотел сегодня задать все вопросы.       — Что я?       — Другой. Кем всегда и был. — Констанс продолжала говорить загадками, что начинало помаленьку раздражать. Но Тейт молчал, сдерживая накатывающие эмоции и надеясь, что эта женщина все же соизволит продолжить свою речь и все объяснит. Только закатил глаза.       Она помолчала, помяв покрывало на кровати, а после произнесла:       — Ты тот, кто теперь привязан к этому дому и никогда не сможет его покинуть. Я вернула тебя с того света.       — Откуда ты узнала про этот ритуал, кто тебе рассказал? — Тейт говорил медленно, словно боялся, что голос может сорваться в любую минуту. А так он мог себя контролировать.       — Мне рассказали, — уклончиво ответила мать, но после, очевидно, поняв, что Тейт не оставит все так, продолжила: — Когда я была молодой, попала в плохую компанию из-за парня. Он мне нравился. Не могу сказать, что они были сатанистами, они ему не поклонялись. Однако увлекались мистикой, часто проводили всякие ритуалы. Узнавали про них из рассказов, легенд и древних книг в библиотеках. И часто практиковали их: было интересно, свершится или нет.       Мы совершили много всего: пытались призвать солнечную погоду, прогоняли дождь, заговаривали кого-то на удачу или, наоборот, неудачу. Сама не помню как, но с тем парнем, кажется, его звали Джек… Он… Он умел привлекать к себе внимание. Нравилось, когда его слушали. Он был нашим авторитетом.       Он рассказывал мне, что человека можно сделать бессмертным. Рассказывал про всякие жуткие, кровавые ритуалы. И мне хотелось показать, как он важен для меня. Что я готова на всё ради него. Я верила ему. Меня это все влекло, наверное, только из-за него. И я надеялась, что он заметит меня. Но он жил лишь своими этими занятиями.       Мы много времени проводили в библиотеке, изучали архивы, ритуалы и записи. Помню, как ничего не понимала, но сидела с ним до полуночи, выискивая нужные ему ритуалы. И мои глаза зацепились за что-то похожее. Я стала читать. И узнала о воскрешении. Там рассказывалось про важность тисового дерева, про камни, кровь… ты сам все видел. Почему этот ритуал меня так зацепил — не знаю. Но я выписала его себе, запомнила. Спустя пару месяцев наша компания развалилась: никто не понимал, почему вообще оказался в этой компании, почему интересовался этим… ритуалы стали просто детской забавой. Это было помутнением. Джеку я так и не призналась, не успела, но чувства хранила. И храню, наверное. Но тогда мы переехали, я потеряла с ним все связи. Спустя пару лет я встретилась с давней подругой: она осталась в том городе. И из разговора я узнала, что Джек умер, проводя ритуал. Он хотел жить вечно. И не смог.       Тейт слушал вполуха: все это не отвечало на его вопрос. Он просто услышал долгую историю о юной глупости. Поморщился. И сказал:       — К сути.       Констанс показалась несколько разочарованной: видимо, рассчитывала, что сын проявит больше участия к ее истории детства. Но это был Тейт. Ему было плевать на ностальгию. Ему не нужны были эти лирические отступления. Судя по тому, что он топтался недалеко от дверного проема, он хотел скорее покинуть эту комнату. Ему было невыносимо находиться рядом с матерью долгое время. И он надеялся, что хоть это она понимала. Ведь ему уже не девять, и желание быть ближе к матери с годами только уменьшалось. А теперь исчезало совсем. Из-за нее.       Констанс вздохнула и провела рукой по волосам. Когда-то они сияли в красивой прическе. Она посмотрела на Тейта и как-то криво улыбнулась:       — Как я уже сказала, я запомнила ритуал воскрешения и связывания души с местом. Не знаю почему, но что-то внутри подсказывало, что это будет важно. Что мне это пригодится. И пригодилось.       В комнате стояла глухая тишина, нарушаемая лишь противным тиканьем часов.       — Когда я искала дом, где могла бы жить, я искала такой участок, где обязательно был бы тис. Лужайку я обустраивала сама: подбирала камни, раскладывала их. Твой отец не понимал этой моей одержимости, но не лез. Не спрашивал. И правильно делал. Сам ритуал ты видел… Так что теперь ты привязан к этому месту.       — То есть, мое тело похоронено здесь? — спросил Тейт, смотря в точку где-то над головой Констанс.       Она кивнула.       Тейт тоже кивнул, принимая новую информацию.       — Я не дала им забрать тебя. Кричала, что займусь этим сама. Не могу сказать, что они были против. Так что ты вернулся обратно спустя пару часов после своей смерти.       — Мне теперь никак не покинуть этот дом? — вопрос прозвучал спокойно, но Тейту было страшно.       Мать отрицательно покачала головой, а потом произнесла:       — Прочтя тогда тот ритуал, я узнала о призраках. И стала искать информацию. Думаю, она тоже может оказаться для тебя полезной. Наверное, ты заметил, что жизнь твоя теперь совсем другая: ты забыл о биологических потребностях, ты не испытываешь голод, не хочешь спать, не устаешь…       Тут она оказалась не права. Тейт устал очень сильно. И все бы отдал, чтобы наконец дать себе отдохнуть. И возможно, для этого надо покинуть этот мир.       — Ты теперь не можешь питаться так, как раньше, — продолжила Констанс. — Ты теперь очень чувствителен к эмоциям живых людей, не так ли?       Даже не дождавшись утвердительного кивка, женщина рассказывала:       — Да, теперь ты не можешь съесть любимые блюда. Я говорила, что ты не испытываешь голода. Но надо уточнить: биологического голода. А вот голод ментальный… Ты чувствуешь человеческие эмоции. Какие самые сильные?       — Боль, отчаяние, горечь, страх, — перечислил Тейт, постепенно понимая, к чему ведет миссис Лэнгдон: — Хочешь сказать, я питаюсь эмоциями?       — Да. И самые питательные для тебя — сильные эмоции. Не важно, положительные или отрицательные. Ты впитываешь в себя энергию, насыщаешься ей. Ты научишься провоцировать людей, будешь опустошать их до тех пор, пока носитель эмоции не надоест тебе. Пока ты не захочешь найти что-то новое. И пока что твой единственный источник питания — я. Я это понимаю. Все равно я уже обречена. — Заметив удивленный взгляд сына, Констанс пояснила: — Моя душа теперь проклята. И после смерти я также стану призраком. И даже без привязки к этому дому, не смогу его покинуть. Такова цена. Но пока я жива, я буду продавать этот дом, а сама снимать комнату. Так что не переживай. Источники пропитания у тебя будут.       Тейт еле заметно фыркнул: надо же, как благородно с ее стороны в кои-то веки позаботиться о нем.       Что ж. В целом, он узнал все, что хотел. Остальное он сможет понять сам. Поэтому Тейт развернулся и направился к двери. Он остановился у порога и все же задал вопрос, который не давал ему покоя:       — Мама… — он и представить ее мог, что такое простое слово так сложно будет произнести. — Почему ты вернула меня, а не Ларри?       Тишина зазвенела в ушах. Что-то подсказывало, что ответ ему не понравится. Миссис Лэнгдон молчала, теребя в пальцах простыню. Она показалась виноватой.       — Я…       — Или же для твоего ритуала нужно было еще теплое тело? Не изуродованное? Не то, где даже душа сгорела? — Тейт выплевывал слова, голос срывался. — Если бы я пристрелил Ларри, ты бы выбрала его, да? Меня — никогда? Я прав, мама?       Он кричал, в глазах мутнели слезы. Он ничего не видел. Воздух пропитался виной и болью — не по нему, а по Ларри.       — Я не хотела оставаться одна… — прошептала Констанс.       — Но будь у тебя выбор, ты бы привязала к дому Ларри. — Подвел итог Тейт. — И не надо оправдываться. Я не нужен тебе. Но да, ты не хотела оставаться одна. Найти себе мужика теперь сложнее. Ларри непригоден для твоих ритуалов. Огонь его хорошенько потрепал. А тут еще и я умер. Вот ведь приятное совпадение, мама! У тебя не было выбора. И ты выбрала вернуть в эту гребаную жизнь сына, которого тошнит от этого всего. И от тебя в первую очередь! Когда ты была мне нужна, тебя не было рядом! Именно ты показала мне всю человеческую фальшь. И я очистил этот мир. Для тебя. Но ты все равно всегда выбирала и будешь выбирать НЕ МЕНЯ. Ты эгоистка и сука. Хоть бы раз спросила, чего хочу я! А вот этого я не хотел! Я не хотел возвращаться! А теперь я и вовсе не смогу покинуть этот мир из-за этого проклятого ритуала.       Он сделал паузу и приложил пальцы к вискам. Голова гудела и пульсировала. Непроизвольно Тейт вдохнул эмоции матери и невольно улыбнулся. Помутнение уходило.       — Скажи, — произнес он чуть спокойнее, но с нотками отчаяния. — Скажи, что есть обратный ритуал, что когда-нибудь все же я смогу уйти?       Но мать молчала и больше не смотрела на него. Ответа у нее не было. А у него не было желания здесь оставаться. Он вышел из комнаты, хлопнув дверью.       По крайне мере, он больше узнал про себя. А впереди у него была вся жизнь.

***

2010

      Как и обещала Констанс, дом она продала и стала снимать комнату неподалеку, лишь изредка приходя, как она говорила, посмотреть на свой сад. Тут она совершала сразу два хороших дела: не нервировала Тейта и снабжала его каким-никаким пропитанием. За это он был благодарен.       На самом деле, она наведывалась, чтобы понять: в каком состоянии пребывают новые хозяева, как скоро они уедут.       До Хармонов все новые владельцы дома были блеклыми, однообразными. Хармоны же оказались… разными. Исключением, разве что, была Вивиан. Она целые дни проводила в саду, не понимая, почему миссис Лэнгдон запрещала ей даже приближаться к тису и ничего не трогать рядом с ним. От этой женщины постоянно исходили волны недовольства. От этого у Тейта постоянно болела голова. Бен излучал самодовольство. От него пахло гордостью и примитивом. Необычное сочетание.       Тейт узнал, что старший Хармон был психотерапевтом. Чуть поразмышляв, Тейт понял: наверняка к этому мужчине будут ходить клиенты, полные самых разных эмоций. Что ж, на этот раз Констанс нашла настоящий клад. Да и еще однажды, зайдя в дом под предлогом выпить стакан воды, она сама предложила Тейту сходить на прием к Хармону: ведь наверняка мысли и суждения Бена сразу же начнут окутывать Тейта, а он будет впитывать в себя всю эту энергию. И на удивление, Тейт согласился.       Ему хотелось рассказать о своих мыслях, возможно, спасти еще человека от этого мира, открыв глаза на простую, но гнилую истину. Констанс обещала его записать на прием. Это немного нервировало: до этого Тейт наращу никому не показывался, оставался невидимым истинным хозяином этого дома. Хотя здесь жили еще призраки, однако они были настолько равнодушны и тщедушны, что Тейт чувствовал над ними свое превосходство, хоть и был самым молодым духом.       Самой непонятной для Тейта оказалась Вайолет. Эта пятнадцатилетняя девушка искусно прятала свои эмоции от него. Она улыбалась, когда пахла отчаянием. Она плакала, когда в душе смеялась. Она кричала, обвиняя мать и отца, что они лишили ее выбора, забрали из старого города, школы, от ее друзей и привычек. Она сжимала кулаки, вонзала тонкие ногти в ладони, чтобы не выдать родителям, что не хочет жить. Она просто цедила сквозь зубы, что ее не понимают. Что ее не видят и не чувствуют. Родители не слушали ее обычно, а когда Вайолет что-то бурчала — переспрашивали. И чуть прикрыв глаза, она отвечала: «Ничего, все в порядке». И улыбалась.       Она часами крутилась перед зеркалом, обвивая пальцами талию, желая проверить, насколько она тонкая. Она стояла в белье перед своим отражением, лишь бы увидеть расстояние между бедер. Она обводила тонкие скулы. А после надевала мешковатую одежду и спускалась вниз.       В Вайолет было столько всего, что Тейт не знал, на чем сосредоточиться. Поэтому решил просто за ней наблюдать.       Так он и существовал, пока Констанс не сказала, что все готова, Бен Хармон будет ждать его в ближайший четверг.       Дело было за малым: как можно незаметнее добраться до входной двери и сделать вид, что только пришел.       — Здравствуйте, я Тейт Лэнгдон. Моя мать типа записала меня к мистеру Хармону на прием. Так что я пришел, — он постарался улыбнуться как-можно приветливее, но не получилось. Ему показалось, что даже свело скулы.       Дверь отворила Вивиан. Она окинула парня бесцветным взглядом, а после отвернулась и крикнула куда-то в пространство мужу, что к нему пришел пациент.

***

      Тейт расположился в большом кресле в полупустом кабинете Бена. Когда-то здесь была комната отдыха, где часто проводил время Ларри, читая газеты или храпя перед телевизором, а теперь он, Тейт сидел в его кресле. Он ощущал некое чувство превосходства над отчимом. Парень лениво обвел кабинет взглядом: раньше он как-то не обращал на это внимания. Почти в центре расположился крупный стол из серого дерева. У стен стояли коробки. И бумаги. Везде были бумаги: стопки, отдельные листки, мятые и маленькие, большие и аккуратно лежавшие на полу и столе. На одной из бумажных башен стояла фотография в рамке, но Тейт не видел, чья, но догадывался, что там наверняка запечатлен кто-то дорогой Бену.       Хармон сверлил Тейта взглядом.       — Начнем? — Спросил мужчина.       Лэнгдон только хмыкнул в ответ. Но Бена это устроило, так как он достал откуда-то из-под стола записную книжку и, чуть полистав, положил на чистую страницу ручку.       — Наверное, нам стоит познакомиться, — начал Бен. — Итак, я доктор Хармон.       — Да, я знаю. — протянул Тейт и принялся изучать собственные пальцы.       — А вы?..       — Док, к чему формальности? Полагаю, вы прекрасно знаете мое имя. Моя милая матушка же просила вас принять меня.       Он с удовольствием наблюдал, как недоуменно моргнул Бен. Он явно не ожидал такой реакции от пациента. Однако Тейт голоден. Ему нужны были эмоции этого человека. От возмущения до страха. Но все должно развиваться постепенно.       — Ну хорошо, — пробормотал Хармон и что-то записал в своей книжке. Ручка противно царапала страницу — так сильно на нее давила рука. — Я могу обращаться на «ты»?       — Ага. Но, наверное, и мне нужно быть вежливым. Окей. Я Тейт Лэнгдон. — Парень полулежал в кресле, демонстрируя полную незаинтересованность в процессе.       — Как ты думаешь, почему ты здесь? — Аккуратно спросил Бен и уставился на Тейта.       — Мне не нравится, что вы так пялитесь, — прошипел Тейт и выпрямился. Глаза психотерапевта расширились от удивления, но он все же сумел сдержать эмоции. — Но да ладно, я все же дам вам ответ: я здесь, потому что Констанс меня записала.       — И больше нет нет никаких причин?       — Не-а, не думаю. У меня была классная жизнь, мечты, учеба, мысли, которыми я иногда делился с Констанс. И вот я здесь.       — Констанс… Ты называешь собственную мать по имени? Почему?       — Есть причины, — выплюнул Тейт и нахмурился.       За окном шелестел ветер, играя солнечными лучами в листве — настолько сильно отличалась атмосфера в пространствах улицы и комнаты.       — И, конечно, ты мне не скажешь об этих причинах?       Ответом было молчание. Еще пара скрипучих записей.       — Мне всегда было интересно, — задумчиво протянул Тейт, подняв взгляд на пишущего мужчину. — Что думают мозгоправы, когда пациент не хочет разговаривать с ними?       Парень подался вперед. Он был похож на кота, совершившего шалость. Он услышал, как незаметно дернулась рука Хармона, как сжалась его челюсть. Воздух вокруг мужчины нагревался от раздражения.       Отлично.       — Никогда такого не было, — как можно холоднее постарался сказать Бен. Обычно все идут на контакт, доверяют, — и добавил чуть спокойнее. — Надеюсь, мы тоже сможем настроить контакт.       — Ну как вам сказать… — задумчиво протянул Тейт и прикусил большой палец. — Я вообще не хотел сюда приходить. Но мама заставила.

***

      Тейт ходил к Хармону уже несколько недель и продолжал выводить его молчаливостью и язвительными комментариями. Но стоило признать: Бен умел держать лицо профессионала. И это вызывало подобие уважение у парня.       Тейт думал о Вайолет. О ее испуганном взгляде, когда он влетел в ванную, о полосках крови на запястьях и недоумении от слов Тейта. От нее пахло кровавым железом и фиалками. Этот запах окутал Тейта и не хотел отпускать. Возможно, из-за этого он сегодня стал несколько разговорчивее и отвечал почти на все вопросы Бена. Но его раздражало, что Хармон из раза в раз спрашивал: «Почему ты здесь, Тейт?»       Бен что-то строчил в своей тетради (хотя что можно писать, когда пациент не говорил практически ничего), когда Тейт задумчиво произнес:       — У меня есть фантазии.       Бен оторвался от своего занятия и посмотрел на парня:       — Какие фантазии, Тейт?       Пришло время, когда он наконец-таки поделится всем своими мыслями. И возможно, это спасет еще одну обреченную душу. Голос Тейта звучал отстраненно:       — Мы должны сделать нашу планету комфортной и чистой для наших потомков. И если бы это заняло у меня всю жизнь — я бы сделал это. Я бы всю свою гребанную жизнь положил на то, чтобы сделать будущее другим.       Казалось, все в комнате замерло. Тиканье часов стало глуше, аккуратнее, слово боялось спугнуть это мгновение.       — Что ты имеешь в виду? — Осторожно, тихо спросил Бен.       А Тейт, казалось, не услышал. Он уставился в одну точку и монотонно продолжил:       — Док, вы когда-нибудь задумывались о мире? Какой он? Можете не отвечать, ведь это не ваша работа. Я отвечу. Вам не кажется, что мы живем в отвратительном, проклятом, беспомощном мире? Если честно, я думаю, что мог бы помочь людям выбраться из этого гребанного дерьма и блевотины. И ведь всем этим заполнены улицы, представляете? Я хочу им помочь попасть в чистое место.       — Каким образом? — Голос Бена звучал все тише?       — Не знаю, — протянул парень. — Я просто это чувствую.       По страницам заскрипел железный стержень. Сквозь тиканье часов, скрежет ручки и шуршание бумаги Тейт продолжил. Это был важный для него момент — открыть часть своей души, которую он надежно прятал от всех. Даже от себя. Которую не понимал раньше, но осознал сейчас и не мог молчать. Ему нужно было сказать.       — Нормальные люди думают, что я один из них. Но это не так. Я не могу находиться с ними в одном пространстве долго. Даже с вами мне тяжело, док. Надо выворачивать себя… Я чувствую, что должен быть огражден от всех. Если бы в мире существовала стена и по одну сторону жило бы человечество, то, отвечаю вам, я бы обязательно оказался по другую ее сторону. Но и даже там я, наверное, никому не был бы нужен. Я нигде не нужен.       В комнате все посерело. Свет, бумаги, лица… Взгляд Тейта потяжелел. Он отпустил себя, его прорвал поток сознания. Его понесло.       — Мне кажется, люди сами хотят, чтобы меня отгородили от них. Они — идиоты. Думают, что стены меня остановят. Эти стены похожи на клетку. Я все равно могу всех видеть и буду им кричать. Просто меня никто не услышит и не поймет.       Голос Тейта шелестел и оглушал.       — На людей надо смотреть сверху. Потому что так они даже не будут подозревать, что за ними кто-то наблюдает. Точнее, я наблюдаю. Я выше этих людей, бессмысленно влачащих свое существование в пороках и грязи. И как бы охеренно мне ни было наверху, я вынужден иногда спускаться и скользить между ними. И наблюдать за ними становится не невозможно, но сложнее.       Порой я представляю, как стреляю людям в затылок. Туда, где они не увидят. Я представляю, как раскрывается в удивлении их рот, который похож больше черную дыру, как они выпучивают глаза в непонимании, что произошло. А я просто освободил их. Я представляю, как они падают, и буквально слышу удар тел об асфальт. Как кровь смешивается с пылью. Как их чистая одежда окрашивается в цвет их свободы. Даже только представляя это, мне становится спокойнее. Разве что руки немного дрожат.       Док, по вам видно, что вы типа любите людей. Ну, вроде как. Вы живете среди них, вам кажется, что вы, работая мозгоправом, все знаете про них.       И вот вы, блять, сидите передо мной и даже не знаете, что сказать. Но вы добились своего, док. Вы заставили меня говорить и делаете вид, что знаете, как мне помочь. А как мне помочь, если у вас ни единой мысли об этом нет? Или вы человеколюбивый? Наверное, да. Это, кажется, у вас в крови. Но считаете ли вы меня человеком? Или уже начинаете считать меня монстром? Может, вам тупо жалко мою мать? Или меня? Испытывать к такому отбросу жалость — является ли это человеколюбием?       Таким, как вы, нравится выходить в люди, вам нравится смотреть на людей и считать, что видите их насквозь. А меня вы видите теперь, док?       И люди, приходящие к вам, считают, что вы любите их, что готовы им помочь? Или же вы просто терпите их треп ради сотни баксов. Или сколько там вам платят? Но вы можете всегда подобрать нужные слова и интонацию, чтобы расположить человека к себе.       Вы действительно любите людей? Или же, может, вам нравится чувство собственного превосходства перед всеми вашими пациентами? Честно — мне плевать, ваше дело, но давайте допустим, что да, любите. А знаете ли вы, что чувствует человек, который их ненавидит?       А это я. Я их так ненавижу, что в любой момент готов сорваться и укокошить их. Хотя бы шестерых. Почему столько? Не знаю. Просто люблю это число. Оно классное. Надеюсь, в моей пушке будет именно столько патронов.       Я ненавижу людей. То, что нравится вам, док, я… меня выворачивает от этого. Я часто наблюдал в школе, как молодые ребята просто жуют свои сэндвичи, но, сука, все равно держат лицо. Я что, нахожусь на королевском приеме? Скажите, док, нахера натягивать на свое лицо маску? Мы все жуем отвратительно и громко. Вы скажете — это манеры. А я скажу — мерзость.       Я люблю бургеры, но не люблю людей. И имею на это право. И имею право быть таким — тварью за стеной, отверженным, без места под солнцем. Я надеюсь, вы понимаете меня…       Мне кажется, куда бы я ни пошел, мне нигде не будут рады. Я же не человеколюбец. А притворяться в обратном, честно я не хочу. Я предпринимал дерьмовую кучу попыток влиться в эту жизнь, но я задыхался от вони и лжи. И планету нужно очистить от этого. Нужно, чтобы как можно больше людей это поняли…       И честно, я не знаю, сколько смогу себя сдерживать. Не могу притворяться, что я всех люблю. Я просто скоро возьму пушку, выйду в это так называемое общество и совершу что-то непоправимое против этой жизни.       И кто знает, док, может, в этой толпе мне встретитесь вы?       Скрип стержня замер. Тейт поднял затуманенный взгляд на Бена: парень не заметил, как глаза застлали слезы.       Они молчали.       Выдержав небольшую паузу, Бен произнес:       — Кажется, сегодня произошел некий прогресс, Тейт. И, наверное, мне нужно все вот это обдумать.       Тейт тупо кивнул. Он чувствовал себя опустошенным. Он бросил взгляд на часы и понял, что сеанс подошел к концу. Ему казалось, что станет легче, когда он выговорится, когда выдаст этот хаос, что вращался в его голове все эти годы. Но он чувствовал себя неоднозначно. Его словно морально выжали. Он сам себя выжал.       Лэнгдон подошел к двери и обернулся:       — До четверга, доктор Хармон.