Часть 1.

      Мерный ход настольных часов на прикроватной полке эхом разрезает сгустившуюся тишину подвальной комнатки. Воздух здесь пропитан ароматом пота и крови и уже кажется, будто сами стены впитали его в себя насовсем.

Тошнит.

      От одного только вида, запаха, ощущения собственного присутствия в этих стенах, вечно стоящего гомона...       А потому, Кащей закрывает зудящие полупьяные глаза. Жмурится так, что на внутренней стороне век оживают белые мельтешащие мошки и пританцовывая, зазывают в тревожный сон.       Кащей лежит на старом скрипящем диване, притащенном сюда несколькими пацанами ещё тогда, когда в "Универсаме" было не так уж и много подобной скорлупы. В те далёкие дни они только начинали свой долгий совместный путь, но разум Кащея отчетливо помнит, будто бы это было только вчера. А теперь? Теперь его уважают. Боятся. Это самое главное. Их страх - признак его власти.       Всё ровно так, как полагается злодею из старой фольклорной сказки.                    Часы - проводник. Они отмеряют и разграничивают время их бесполезной жизни. Время безмерно жестоко, как жестоки сами люди. Зверье в человеческом обличии. Хотя даже звери так не всегда поступают, как поступали порою они.       Все ещё хочется верить, что все пацаны живут по понятиям, по принятым кем-то законам, нигде не записанным, закреплённым словесно и вызубренными каждым с момента пришивки.       Кащей выдыхает. Где-то вдали, слышатся торопливые шаги, открывается дверь и её жалостливый скрип вскрывает воспалённый мозг. Где-то в груди клокочет проснувшаяся ярость.

Кто ещё?!

- Кащей! - окликает знакомый голос сверху и он с трудом разлепляет глаза. Тёмный взгляд сам находит источник беспокойства и впивается в застывшую в нерешительности фигуру. Сиплый тушуется, мнётся на пороге как малолетняя девчонка. Не хватает только светлых косичек, чтобы приторно-скромно крутить. - Че случилось теперь? - голос будто чужой и может соревноваться в скрипучести с дверью.       До притупленного слуха доносятся обрывки непонятного бухтежа двухметрового быка. Что-то про драку, а что-то про проигрыш, но в гудящей мыслями голове постепенно складывается пазл. Адидас - мудак пустоголовый стремительно преуспевает и здесь. Он так отчаянно хочет вернуть былое, занять его место, что этим желанием сквозит от него за километр. Оно выделяется через кожу, лезет из глаз, вырывается с дыханием в атмосферу.

Герой, блять. Нарисовался - хрен сотрешь.

      Собрал разбросанную скорлупу по карманам и понёсся сломя осточертелую голову мстить. За кого? За ребёнка? Почти сироту, оставшуюся на попечении старой бабульки. Жалко его, дурака, да вот только мести и пролитой крови Ералаш не достоин. Их силы с "Хади Такташом" неравны и кому как не Кащею знать об этом?              Их крошечный мир изменился, да и дело здесь теперь давно не в позабытых принципах, которыми так грезит Адидас. Он живёт пережитками прошлого. Дофига правильный, честный пацан. Таким он желает себя видеть. Таким предстаёт перед жаждущими отомщения разгоряченными массами.       Кащей неспеша поднимается. Пружины своеобразной кровати впиваются в тело. Сиплый всё так же стоит замерев на пороге коморки, почти не дыша. Ждёт команды, но Кащей упрямо молчит. Сказать ему неожиданно нечего...       Ему всего двадцать семь, а устал он на сотню вперёд. Так как же теперь поступить? Взять всё и бросить? Но закон у них до смешного простой и понятный: вход - рубль, выход - два.       Улица встречает его серым хмурым небом и клубящимся паром изо рта. Кащей разбавляет его сигаретами. Бездумно шагая вдоль по району, старший дымит точно паровоз. Снежинки с треском ломаются под грубой подошвой ботинок и снежный характерный хруст заползает в оголённые порозовевшие уши. Где-то вдали смеются беззаботные дети, до Кащея доносится шероховатое рокотание разноцветных санок и школьных портфелей, летящих по накатаной горке. Разномастная детвора точно щебечущие воробьи гогочут, сбивают друг друга с ног, дают друг другу под дых в своей шуточной игре, теряя теплые влажные от снега шапки.       Затуманенный безразличный взгляд мажет по чужим смутно знакомым лицам до тех пор, пока не спотыкается обо что-то. Посторонняя серая пучина затягивает быстро, точно под надломившийся лёд, заставляя сморгнуть заснеженными ресницами, разорвать на мгновение образовавшуюся связь. Но когда Кащей открывает глаза снова, Юля больше не смотрит на него.       Её невысокий силуэт в неприметном сером пальтишке точно расплывчатое пятно то вспыхивает, то потухает, теряясь в пятнистой толпе из цокотавших без умолку подружек. Он щурится сильнее, вгрызаясь в спешно удаляющуюся толпу, которая вскоре скрывается за углом ближайшей тусклой панельки.       Кащей недовольно цокает языком, зажимает сигарету зубами сильнее прежнего. Бледная тень прошлого ускользает от него вновь, не промолвив ни слова. С давних пор так она делает всегда. Их маленькая традиция, которую ни один не стремится нарушить.              Возвращаясь в каморку, он хватает со стола прозрачный бутыль. Пробка отброшена в сторону, а губы обжигает прохлада стеклянного горлышка. Глотку обжигает водка, в нос бьёт привычный запах спирта, заставляя слезиться глаза. Кащей не закусывает. Чиркает спичка и мрак комнаты разгоняет тлеющий огонёк зажженой сигареты. Затхлый мёртвый воздух наполняется дымом точно так же, как лёгкие. И как гудящая бесконечным роем мыслей голова.

Когда к нему снова придут, он должен быть в ясном уме.