Напоследок.

      Темный шелк волос, благородно подернутый легкой проседью, небрежно смятый женскими ладонями, мягкими отблесками струится в ночной тишине их почти крошечной квартиры. Юля сонно моргает, смахивая тяжелый сон с влажных от нередких зевков век. Чужое приглушенное сопение лунным шепотом крадется по темнеющим стенам, отражаясь и мгновенно рассыпаясь бесцветными искрами где-то в самом низу, бесследно пропадая во тьме. Паша кряхтит и хмурится, беспокойно морщит слегка курносый нос, охваченные пеленой сна, под тонкой кожицей век резво бегают глазные яблоки. Страшные тени прошлого неизменно следуют за ним по пятам, напоминая о том, кем он был и что делал когда-то. Но Юля стойко не спит, неся свою верную службу, охраняя чужой сон, наполненный тревогой и отчаянным волнением.       Оливковое от загара Пашино лицо испещрено первыми глубокими морщинками. Ему уже сорок восемь и для людей его порочного круга подобная цифра - почти мечта. 

Далекая. 

Эфемерная. 

Несбыточная. 

      Сколько позади осталось тех, кто едва ли дожил и до двадцати? Сотни уже канувших в лету безызвестных имен. Павел же - исключение из тех суровых правил. Один из немногих, кто выбрался сухим из той страшной болотной трясины. Один из тех, у кого получился относительно сносный конец.       Теплый ветер, крадучись врывающийся сквозь неплотно задвинутые шторы ласково, почти лениво целует ее простодушно обнаженные ключицы. Юля охотно подставляет влажное от разыгравшейся духоты тело под этот внезапный ветреный вальс.             Помимо чернеющих на крепком теле рисунков, у него на спине щедрая звездная россыпь золотистых родинок. Юля осторожно, почти неощутимо  скользит по ним холодными пальцами, вновь напоминая себе на ощупь расположение каждой из них. Она могла бы по памяти нарисовать это каждое маленькое созвездие на чистом беленом холсте и эта картина в одно мгновение стала бы самым прекрасным из всего того, что было когда-либо создано ее руками.       Темные, все еще почти по-девчачьи длинные ресницы напротив вздрагивают, мохнатые гусеницы бровей плавно падают в низ, чтобы вскоре молниеносно сойтись у самой переносицы.        - Если можно было бы одним только взглядом просверлить в человеке дыру, я был бы уже мертв. - хрипло и сонно тянет мужчина, расплываясь в знакомой нерадивой улыбке.  Такой же щербатой и озорной. Юной.

Совсем как прежде. 

      И Юля не сдерживается, счастливо растягивая бледно-розовые губы в ответ. Паша приоткрывает глаза. Зелено-карий прищур вызывающе жадно горит в полутьме.        Упавшие на жилистые плечи годы вовсе не портят его. Почти не меняют закаленный и изломанный улицей несносный характер. Глубоко в душе, он все еще тот кучерявый мальчишка, встретившийся ей в магазине. Юноша, бросивший носить очки, лишь бы не дразнили и уважали окружающие. В самом темном, скрытом от чужих настырных глаз уголке души, он все еще остается хитрым и нагловатым Кащеем, ворвавшимся в ее юную непорочную жизнь, спустя долгие годы разлуки. Но теперь все то кажется ей далеким пустынным миражом, застывшим и укутавшим песочной занавесью ее глухой разум. Юля едва ли трезво припоминает те дни, когда мужа, отца ее двоих детей не было рядом.          Тяжелая раскаленная жаром ладонь ласково опускается на кажущееся в отблесках проезжающих за окном машин и фонарей неестественно белым лицо, чуть раскрасневшееся возле щек, но совершенно родное, выученное на каждый крошечный сантиметр. Нежное прикосновение поднимает в женской душе яркий всполох, подобный чиркнувшей и зажженной в пожирающей мгле зажигалкой огнем. Сухие шершавые пальцы пускаются в замудренный танец, чутко оглаживая податливую персиковую кожу.        Это почти языческий ритуал, наполненный магией одновременного безмолвия и отчаянной мольбы. Тонкие хитросплетения их обнаженных тел двигаются друг к другу в покое и безмятежности целиком принадлежавшего им пространства, вновь сталкиваясь потерявшими драгоценную гравитацию орбитами, неизбежно обретая друг друга, сливаясь в единое целое. Острый мужской подбородок впивается в все еще темно-русую макушку, жаждущие ладони в трепетном волнении воровато спускаются ниже, захватывая в плен полушария мягких ягодиц. Юля целует его грудь мягко и неспешно, даря, отдавая все оставшиеся в запасе крупицы до боли привычной любви прямиком в алчные Кащеевы руки. Тяжелые вздохи оглушающей симфонией озаряют комнатку. Юля с завидной готовностью запрокидывает голову, впиваясь в пуховую подушку, утопая в сыпящихся по разным сторонам поцелуях-укусах. Острые клыки впиваются в кожу едва ощутимо, сдерживаясь и явно опасаясь причинить безрассудную боль. Он бы не позволил себе сейчас такую оплошность. Подобного было сполна достаточно в прошлом. Однажды он дал ей обещание - и старался держать слово по сей день. 

С ней по-другому и быть не могло…

      Юля привычно боязливо-тихо стонет, глубже зарываясь в спутанный и нещадно примятый ворох чужих волос цвета горького шоколада, который она так самозабвенно любит. И когда это светлое, точно сотканное из серебра и кружева тело обмякает и тяжелеет в стальном обруче его грубых рук, Кащей точно знает, что только ради этих моментов и стоило бросить все, чтобы начать учиться жить заново. Продолжать непривычное, почти напрочь забытое движение дальше…       Кащей тяжело вздыхает, выпуская клубы сизого слезного дыма, наблюдая, как на противоположной стороне улицы спешно покачивая покатыми бедрами вышагивает знакомая фигура, обернутая в нечто бесформенное, отдаленно напоминающее старую изношенную шубу, накинутую наспех в самом безумном разгаре Казанского лета. Светка выглядит не новее и не чище чем то, что на ней казалось бы в хмурной спешке надето. Такая же лохматая и небрежная.

Потасканная.

Преданная и оставленная почти всеми тенями, по пятам неизменно следующего за ней прошлого.

      Ее мрачный недобрый взгляд бессмысленно блуждает по переулку, то и дело глуповато спотыкаясь обо что-то, бежит в безрезультатных поисках несуществующего, пока внезапно не натыкается на застывшего в одном неизменном положении Кащея. Тонкое лезвие узнавания вспарывает женские легкие и бешеная, почти звериная злость ядом вытекает из скривишихся в нескрываемом отвращении губ. Сдвинув старомодную шляпку на затылок, она показательно салютует бывшему любовнику строгим козырьком обветренной покрасневшей от вечно холодной воды ладони.        Такой ироничный жест, полный ненависти и отчаяния заставляет Кащея отвернуться. Не от стыда, но от неловкости взора на неприглядное прошлое. В конце концов, она имеет право злиться на него, ибо прекрасно знает, кого он предпочел ей.

Так бывает. 

      В таких жизнях, подобных тем, что когда-то коснулись их, такая перманентная «любовь» чаще всего бывает дешевой и притянутой за уши. Она дымится и медленно тлеет будто бы дешевые сигареты, зажатые в мазолистых мужских пальцах.        Кащей разом выдыхает скопившийся в легких воздух, начиная свой неспешный прогулочный шаг. Теперь бесконечные улицы кажутся  ему совсем иными. Тонкие нити незазорного прошлого цепко сплетаются воедино, скрепляясь крепкими голосами аукающего в забытие времени. Но земля все еще помнит аромат и насыщенность льющейся за территорию молодой крови. Мелкие трещины асфальта все еще дышат ядовитыми испарениями канувшей в лету их бессмысленной багровой эпохи. Даже обшивка их старых серых домов проседает, опадая вниз тянущей мелодией утерянной юности. 

Их выбор.

Их вина. 

      День стоит на-редкость непогожий. Грузные низкие тучи устрашающе нависают над беззащитным городом, грозясь обрушиться не то оглашающим градом, не то шквальным дождем. Непривычный промозглый ветер обдувает и без того угрюмое мужское лицо. Но Паша уверенно движется вперед, не сбивая с намеченного пути. Запоминается этот день не только ужасной погодой, которая так редко выпадала на эту самую дату.        Прогулка пешком дается не так легко, как в бравой молодости, но брать машину он специально не стал. Где-то вдали сердито грохочат раскаты грома, будто бы безмолвно предупреждая о чем-то недобром. Внезапные вспышки молнии разрезают собой стремительно чернеющий небосвод.       Ворота городского кладбища встречают его ядовито-синей краской и проблеском аккуратных оградок могил. А в иных уголках - разрухой и запустением покосившихся от течения времени погостов. Кащей следует по памяти, иногда наугад, про себя опасаясь не найти нужную дорогу, потеряться в бесконечной череде незнакомых лиц: младых и старых. Но ноги сами приводят его к тому, что искал задумчиво блуждающий взор.        Спустя столько лет могилка Суворова так и не пришла в запустение. Глубоко зарытое тело не обрело свой одиночный покой. Постаревшая и выросшая родня все так же исправно навещает его. Как живого. Ухаживают, конфетки кладет на принесенное блюдечко с отливающей перламутром каймой.  Даже Наташа, удачно выскочившая замуж, все еще серьезная и белокурая захаживает к нему, украдкой приговаривая что-то свое, сокровенное. Упущенное и не досказанное.        Яркий ореол искусственных цветов, выгоревших местами под полнящим солнцем мерно качается на ветру, крепко впиваясь в рыхлую землю несуществующими корнями.  Кащей кладет рядом пару живых гвоздик, заботливо купленных за день и спрятанных в машине. Украдкой от жены, разумеется. Лишь бы та не вспоминала, не волновалась вновь. Всего этого было вполне достаточно однажды.        - С Днем Рождения, морда автоматная… - шепчет Кащей, разгибаясь в спине и закурив, падая всем весом на свежевыкрашенную лавочку.        С крепко прокрученной фотографии Володя молчаливо смотрит на него, в ответ лишь хитро улыбающимся прищуром, еще совсем молодой и здоровый на вид. У него пред глазами навечно стоит все та же холодная война, окончания которой он так и не сумел дождаться. Вова внезапно остался на задворках этого мира, пав в бесконечном бою, проиграв самому себе.        Воевода Казанский - как злобно насмехался когда-то Кащей, мечтая выдернуть каждый противный ус из бесхозной щетки над верхней упрямо изогнутой губой. 

Вечный недодруг.

Извечный недовраг.

      А теперь - всего лишь черно-белое изображение на каменной могильной плите с сухой пометкой даты рождения и даты смерти. Пыль осевшая в памяти на долгие года, прибитая и притоптанная на добрых два метра в глубину.        Чья-то узкая ладонь едва ощутимо ложится на вздрогнувшее от неожиданности Кащеево плечо. Острый подбородок впивается в кучерявую макушку.        - А ты чего здесь, родная? - выдыхает хриплым паром Кащей, точно ищейка ревниво улавливая тонкий шлейф аромата Юлиных духов и привкуса уютного дома, оживающего на самом кончике языка.       Но Юля упрямо молчит, неотрывно смотря на портрет впереди. Паша не бубнит и не ворчит на нее. В конце концов, ей самой есть о чем здесь подумать. Что вспомнить. О чем горевать.        Легкий поцелуй прилетает в пахнущие улицей и шампунью курчавые волосы, прежде чем первая холодная капля разбивается о их доверчиво прижатые друг к другу фигуры. Макушки еловых сосен вспарывают собой грузный небосклон и дождь обрушивается на их головы сумеречным мороком. Кащей взмывает вверх, скидывая с себя тонкую ветровку и вздымая ее над их головами точно самодельный зонтик.  Юля качает головой, грустно улыбаясь.       - Не поможет, - шмыгает она покрасневшим носом.        - Но попытаться стоило.        Паша делает шаг навстречу обратной тропинке, наблюдая, как замершая на месте Юля в последний раз оглядывается на Володю. Окидывает стылым взором аккуратно уложенные гвоздички, чернеющие во влажной дождевой завеси.        Они мерно и не спешно бредут в свою берлогу, затаенную между похожими друг на друга муравейниками для людей и Кащей крепко сжимает ладонь жены, будто бы боясь потерять ее, растворившуюся в этих холодных каплях ливня.        Когда-то давно для них все началось с заунывной вьюги, теперь же - продолжается бушующим летним дождем.        В подъезде приятно пахнет сыростью и мокрым асфальтом. Тяжелый скрип отворяющейся двери мелодией отдается в гудящих ушах. В полутьме их квартиры привычно тепло и спокойно.        Паша наспех разувается и стрелой метнувшись в глубь ванной, выныривает с махровым полотенцем в руках. Горячие ладони увлекают податливое Юлино тело за собой, сухое полотенце ниспадает на вымокшие до ниточки волосы.        Женщина смущено улыбается, наблюдая за тем, как сосредоточено и поглощено столь неприглядным делом мужское лицо напротив. Зелено-карий омут чужих глаз овладевает ей, гипнотизируя и завораживая, точно извивающаяся в кувшине змея с мистически поблескивающей чешуей. Заканчивая ритмичные движения, Кащей замирает, совсем по-детски наивно подаваясь вперед, соприкасаясь пылающим точно в лихорадке лбом с холодным Юлиным. Длинные ресницы хвостатыми кометами опадают вниз, отбрасывая пляшущие тени на янтарные щеки.       Кащей никогда не верил в Бога. Никогда не просил. Не молился ему. Но что же тогда есть его теперешняя жизнь как не промысел Божий, выстраданный и данный в наказание боязни потерять, как были потеряны многие другие?        Юля хмурится, точно улавливая ход его мыслей, и осторожно, будто боясь оступиться скользит носом вниз , находя подрагивающими губами чужие сухие губы. Мягкий поцелуй уволакивает Пашу дальше от гнетущих образов ушедших родных и друзей. Позволяет на время затеряться в ощущении спокойствия и домашнего тепла. Раскаленная до Бела кожа его губ сгорает и разлагается от ласковых, почти убаюкивающих прикосновений жены. Спустя столько прожитых лет, суровое сердце все еще громко стучит под натиском нежных женских ладоней. Кащей все так же чахнет над мерцающей россыпью по бледным плечам золотом ее длинных волос. 

Он все такой же верный слуга, как пёс, верный. 

      Слуга, вложивший заветную иглу в ее ласково раскрытую ладонь, совершенно не боясь, что однажды, она ее переломит…