Заупокойная месса

      Увы, наутро, как это часто бывает, эйфория ушла, уступив место куда менее приятным чувствам. Вспоминая вчерашний вечер, Аннабелль с каждой минутой убеждалась, что всё поняла не так.       «Почему я решила, что Фредерик говорил о своих чувствах ко мне? Фраза звучала слишком абстрактно, он мог иметь ввиду что угодно. А если… – мелькнула догадка, – он из-за этого уехал тогда в Лондон… – Белль накинула на голову одеяло, точно надеялась таким образом спастись от собственных мыслей, – …и больше ко мне ничего не чувствует! Потому что это были не его чувства, а моя дурацкая магия!..»       Захотелось расплакаться и снова уснуть, чтобы не думать. Но в этот момент в дверь постучали.       – Это я, – раздался голос Вики.       – Входи, – выныривая из-под одеяла, проговорила Белль.        – Я постирала и отпарила твоё платье, – сказала Вики, вешая плечики с чёрным платьем на дверцу шкафа.       Белль выбралась из постели и подошла к сестре.       – Ты самая лучшая! – проговорила она, обнимая Вики. – Я смотреть не могла на это платье после визита к принцу!       – Я так и подумала, – улыбнулась сестра. – Одевайся. Позавтракаем и поедем на мессу.              Кухня была залита утренним светом, лёгкий ветерок играл прозрачным тюлем, а за распахнутым окном слышалось успокаивающее жужжание пчёл и задорное пение зяблика. Природа жизнерадостно встречала новый день, и оттого траурные одежды сидящих за столом казались совершенно неуместными. Только Марк и Алекс были одеты как обычно: было решено оставить их дома с няней, которая должна была подойти с минуты на минуту.       Аннабелль рассеянно мешала ложкой овсянку, пока та совершенно не остыла, слушая рассказ Генри о том, где были Фредерик и его друзья с тринадцатого по пятнадцатое июня. Как оказалось, в пещере Таунары, которую они нашли чудом во время сильнейшего снегопада, зашедшего в ущелье с северо-запада около трёх часов дня тринадцатого июня и не прекращавшегося над склоном Загадочницы почти двое суток. А вот над южным склоном Джоэля, у подножия которой располагался базовый лагерь, лил страшный ливень. Он прекратился лишь незадолго до землетрясения, спровоцировавшего обвал снежного «козырька», который потащил за собой размокший под дождём снег, глину и камни, обрушившиеся на лагерь в шесть часов вечера. Впрочем, о произошедшем в базовом лагере парни узнали от Генри, сами они, сидя в пещере, ощутили лишь лёгкий толчок и глухой далёкий гул. Все три спутниковых телефона вышли из строя, но парни обнаружили это лишь в семь вечера тринадцатого июня, когда Фредерик собрался звонить Камилле. Вечером они растопили снег в турке на газовой горелке – Фредерик взял их с собой, чтобы сварить на вершине кофе; и съели треть сухпая, которого запасливый Аарон, по счастью, захватил больше, чем нужно. В пещере было сухо и сравнительно тепло, и парни неплохо выспались, улегшись поближе друг к другу на смотанной тридцатиметровой динамике. Весь следующий день (четырнадцатого июня) они пытались найти дорогу в базовый лагерь или как-то связаться с Торнфилдом, но спутниковые телефоны не подавали признаков жизни, а из-за густого снегопада парни не могли даже покинуть Загадочницу, толком не понимая, где верх склона, где низ, не говоря уж о сторонах света. К вечеру, когда начало темнеть, и они так устали и замёрзли (ведь тёплая одежда осталась в лагере, в палатке), что хотелось просто лечь в сугроб и уснуть, им каким-то чудом удалось вернуться в пещеру. Джеймс и Аарон в голос заявили, что, очевидно, Фредерик видел Таунару, потому что сначала он, как и все, не понимал, куда идти, а затем уверенно взял направление и повёл друзей вверх и куда-то вбок, и всего за полчаса они вернулись в пещеру. Сам Фредерик сказал, что и впрямь кого-то видел, но в подробности предпочёл не углубляться.       На этом моменте Белль немного оживилась и решила обязательно расспросить его. Когда-то она много рассказывала ему о Таунаре и надеялась, что он поделится с ней, если действительно видел ореаду.              Церковь святого Элреда встретила Аннабелль удушающим ароматом белых лилий. Огромные вазы с цветами смерти стояли вокруг восьми тёмных гробов, и только увидев их, Белль по-настоящему осознала масштаб катастрофы. Лавина унесла десять человеческих жизней (а, возможно, и больше, потому что не меньше пяти человек до сих пор числились пропавшими без вести), и этого не изменить. Среди погибших – четверо жителей Торнфилда, включая Капкейка. «Калеба», – поправила себя Аннабелль. Она ужаснулась при мысли, что сейчас ей придётся увидеть его мёртвым, в гробу. Это лишит её последней иллюзии, что он просто где-то в горах, скоро вернётся или они вновь пересекутся на каком-нибудь маршруте. Так она несколько лет верила, что дедушка вот-вот откроет дверь и всё будет как прежде.       Церковь тем временем всё наполнялась людьми. К счастью, стулья заранее вынесли, иначе столько народу просто бы не поместилось. На мессу пришло чуть ли не пол-Торнфилда, а ещё приехали родственники погибших туристов, которым в качестве исключения экстренно оформили пропуска на остров.       Затем в церковь внесли не меньше дюжины больших ваз с гигантскими букетами белых роз и поставили возле гробов. Густой мягкий аромат роз немного приглушил тяжёлый и глухой запах мертвенных лилий.       Когда в церкви уже яблоку негде было упасть, преподобный Мэтью Ричардсон объявил о начале мессы. Все смолкли, и многоголосый хор запел «Requiem aeternam dona eis, Domine». Музыку на классический латинский текст написал ещё в шестнадцатом веке Уильям Сноу. Поговаривали, что он был наполовину фейри: его мать, фрейлина королевы, часто сопровождала свою госпожу на Элфин.       «О, Лилит, о чём я думаю?» – одёрнула себя Белль и, чтобы отвлечься от этих мыслей, огляделась. И тут же, чуть правее Вики и Генри увидела Фредерика с Камиллой. Фредерик внимательно слушал мессу, а Камилла стояла с закрытыми глазами, прижавшись щекой к его плечу. Белль поспешно отвернулась.       Она оглядела толпу впереди, потом перевела взгляд на огромное полотно, изображающее святого Элреда Риштского. Он был бос и одет в зелёную тунику и красный плащ. Его волчья голова была окружена нимбом, а глаза смотрели прямо на Белль с проницательным прищуром. От этого взгляда ей даже стало немного не по себе. В руках святой держал крест и чашу с молоком, и фейри вспомнила, что сегодня годовщина чуда, когда он спас рыбацкие семьи будущего Торнфилда от голода. Интересно, кто же он был такой, откуда пришёл и куда исчез? Существовали ли где-то подобные ему, был ли он сыном Лилит или нет?.. Что было бы, если бы он не вынес людям молоко, не договорился бы с сиренами и не попросил нимф и фейри помочь с урожаем после засухи? Наверное, люди не прижились бы на Элфине. По крайней мере в таком количестве.       Белль задумчиво подняла голову вверх: на стенах горели зелено-сине-желто-красные отблески цветного витража, под потолком висели три похожие на золотые цветы люстры со множеством крохотных лампочек. Хор пел «Реквием», и от этого пения у Белль сжималось сердце: так трагично, и так красиво…       Вдруг кто-то обхватил её сзади за талию. Она оглянулась – это был какой-то незнакомый мужчина: похоже, из приезжих. Даже в церкви в такой печальный день, её не оставят в покое!       – Отпустите! – возмутилась она, стараясь освободиться и думая, слишком ли сильно этот мужик заорёт, если она наступит ему каблуком на ногу.       К счастью, вмешался Генри: он оттолкнул мужчину назад, а Белль взял за руку и поставил впереди себя и Вики.       – Спасибо, – шепнула она, обернувшись, и обнаружила, что теперь стоит совсем недалеко от Камиллы и Фредерика.       Сердце её заколотилось и она, стараясь успокоиться, стала старательно вслушиваться в текст «Реквиема». Ей очень захотелось начать подпевать хору – это успокоило бы её лучше всего, но её голос лишь сильнее привлёк бы к ней внимание, и она сдержалась.       Всю оставшуюся мессу среди десятков и десятков людей, переполненных самыми разными эмоциями, она ощущала лишь ровное спокойствие Фредерика, смешанное с грустью, виной и ещё каким-то неясным чувством. Ей так хотелось обернуться и взглянуть на него, сказать, что он не виноват в том, что выжил, но она сдерживалась.       А когда служба закончилась, она вдруг услышала его голос, зовущий её по имени:       – Аннабелль.       Она обернулась и увидела, что он стоит совсем близко, а Камиллы рядом нет.       – Мне нужно кое-что тебе сказать, – сказал Фредерик и качнул головой в сторону выхода из церкви.       Белль нашла в себе силы лишь кивнуть в ответ и с замиранием сердца пошла вслед за ним, не имея ни малейшей идеи, что он собирается ей сказать.       Выйдя из церкви, они отошли немного в сторону. Четыре катафалка уже стояли у дверей, а люди толпились рядом, ожидая, когда вынесут гробы. На кладбище повезут только погибших торнфилдцев; гробы с телами туристов отправят позже на пароме в Ньюквей, а другие два гроба ещё вчера отослали вертолётами в Плимут.       Где-то в траве полусонно стрекотали кузнечики, а небо над головой было синее-синее – просто не верилось, что сегодня город прощается с погибшими.       – Я видел Таунару, Аннабелль, – раздался голос Фредерика.       Она повернулась к нему, ожидая продолжения.       – Я хотел сказать тебе вчера, но ты плохо себя чувствовала. Да и Камилла не отходила от меня не на шаг. А Таунара… попросила никому не говорить, что я видел её. Никому, кроме тебя.       Аннабелль широко распахнула глаза.       – Почему?..       – Мне кажется, она спасла нам жизнь только затем, чтобы я предал тебе послание, – произнёс Фредерик, и усмешка коснулась его губ.       – Не говори так! – запротестовала Белль.       – Она сказала, что… Тебе бы лучше сесть, – заметил он, и они прошли к свободной скамейке.       А когда они оба сели, продолжил:       – Что твой дедушка в Заповеднике.       – Что?.. – Белль подскочила. В голове было столько вопросов! – Но как..?       – Твой дедушка не хотел оставлять тебя и уходить в Заповедник. Но ему пришлось. Таунара сказала, что время там течёт иначе, и чтобы ты не обижалась на него.       – Но я… – Аннабелль хотела сказать, что не сердится, но вспомнила всю свою обиду, боль и бессилие и промолчала.       Сев обратно на скамейку, она сказала:       – Спасибо тебе большое, Фредерик, – она сжала его руку, ощущая его тепло сквозь тонкую перчатку. – Это очень важно для меня. Было сплошным мучением ничего не знать…       Ощутив присутствие Камиллы, она отняла свою руку и встала со скамьи.       – Спасибо ещё раз, – шепнула она и под метающим молнии взглядом Камиллы, шагающей навстречу Фредерику, стремительно направилась к Вики и Генри, стоящим у дверей в церковь.       – Подожди! – крикнул ей вслед Фредерик и пошёл за ней.       Остановившись, Белль оглянулась.       Камилла повисла на его руке:       – Куда ты? Пусть она уходит! – зашептала она, но Аннабелль, конечно, её услышала.       – Кам, дай мне одну минуту, ладно? – негромко попросил Фредерик и, освободив свою руку из хватки Камиллы, направился к ожидавшей его Аннабелль.       Камилла замерла с самым обиженным видом и, казалось, была готова вот-вот расплакаться. Белль было почти жаль её.       Фредерик подошёл к Аннабелль и, вытащив что-то из кармана своего пиджака, протянул ей. Она ахнула. Это был дедушкин шейный платок – серебряный шёлк, расшитый незабудками. Выхватив из рук Фредерика платок, она прижалась лицом к прохладному шёлку: знакомый, до боли родной запах можжевельника и жимолости. Осознание, что дедушка на самом деле, взаправду, по-настоящему жив обрушилось на неё точно гром январским ясным днём. Она действительно поверила в то, что он жив, только сейчас, когда ощутила в своих руках нежность шёлка и вдохнула знакомый аромат. Она отняла платок от лица и прижала его к груди.       – Спасибо, – улыбаясь, сказала она Фредерику. Её голос дрожал, а по лицу катились нежданные слёз. – Спасибо! – повторила она, и от счастья ей захотелось обнять и Фредерика, и весь мир, но вместо этого она повернулась и побежала к Вики.       Но, не добежав, она остановилась. Если вчера Фредерик не сказал Вики и Генри о дедушке, значит, и она не должна говорить. Ей совершенно не хотелось, чтобы Фредерик нарушил из-за неё обещание, данное ореаде. С подобным не стоит шутить. Фейри обернулась и, встретившись взглядом с Фредериком, кивнула ему и бережно положила платок в клатч. Фредерик, улыбнувшись, кивнул ей в ответ и пошёл к Камилле, а Белль – к Вики и Генри.              Траурное шествие медленно двигалось по улицам Торнфилда на северо-запад, где у подножия Маунт-Белл располагалось старинное кладбище, основанное ещё в тридцатых годах девятнадцатого века. Через некоторое время катафалки выехали за городскую черту и вскоре остановились у высоких кладбищенских ворот. Когда длинная вереница людей в чёрном подошла к входу на кладбище, мужчины, встав по четверо, уже были готовы нести гробы к месту захоронения.       По традиции мэр открыл ворота и первый вошёл внутрь.       Хор медленно и низко затянул старинную песню-плач, и все люди вокруг присоединились к погребальному пению:       – This ae nighte, this ae nighte,       Every nighte and alle,       Fire and fleet and candle-lighte,       And Christe receive thy saule.              Похоронная процессия медленно двигалась по грунтовой дороге среди старых надгробий, статуй скорбящих ангелов и посаженных между ними редких пихт, повидавших не одно поколение людей.       Аннабелль шла перед Генри и Вики и тихонько подпевала хору. Этой песне её когда-то научил дедушка, и сейчас она особенно сильно чувствовала связь с ним. Она шагала среди одетых в траур людей, многие из которых плакали, и ей было одновременно грустно, радостно и стыдно: печаль по погибшим альпинистам смешалась с радостью от новости, что дедушка жив, и совесть укоряла её за то, что в такой скорбный для города день, она не испытывает той печали, что должна бы.       Вновь поддавшись искушению, Белль аккуратно приоткрыла клатч и коснулась пальцами прохладного шёлка. Как чудесно!..              Процессия между тем приближалась к четырём вырытым могилам, возле которых стояли вазы с огромными букетами белых роз: сегодня вечером они должны были украшать площадь Перемирия на Молочном балу, но вместо этого будут брошены в могилы погибших. Погребальная песня тоже подходила к концу:       – If meat or drink thou ne'er gav'st nane,       Every nighte and alle,       The fire will burn thee to the bare bane;       And Christe receive thy saule.              Когда гробы опустили на землю и вперёд вышел преподобный Мэтью Ричардсон, чтобы прочитать поминальную молитву, Аннабелль увидела миссис Каппер. Её нестарое ещё лицо осунулось и исказилось от беззвучного плача, под покрасневшими глазами пролегли глубокие тени, а прямые рыжие волосы – точь-в-точь как у сына – выбились из-под чёрной шляпы неаккуратными прядями. Она стояла у открытого гроба, держась за его стенку одной рукой и прижимая другую к губам, чтобы не разрыдаться в голос. Капкейк… Калеб был её единственным сыном. Аннабелль вдруг физически ощутила всю боль несчастной женщины, боль матери по мёртвому сыну: стало трудно дышать, сердце сдавило так, будто на него опустили камень, в глазах потемнело, и земля поплыла под ногами. Генри и Вики успели подхватить её под руки и не дать упасть.       – Тебе нехорошо? – с беспокойством шепнула сестра.       – Ничего, просто голова закружилась, – ответила Белль, но не сразу отпустила руку сестры: это прикосновение дарило ей ощущение связи с её собственным телом.       Аннабелль повернула голову, чтобы не смотреть на плачущую мать Капкейка, и встретилась взглядом с Фредериком. Его лицо выражало печаль и сочувствие. Она вновь ощутила острое желание обнять его и, зажмурившись, прижаться к его груди, вдыхая запах его парфюма: цитрус, хвоя и океанский бриз. Фредерик вдруг торопливо отвёл взгляд, а Камилла, слушавшая надгробное слово священника, наоборот посмотрела на Аннабелль, и фейри поспешно отвернулась.       Вскоре желающие стали подходить проститься с покойными, остальные отошли чуть в сторону, чтобы не мешать. Аннабелль заставила себя подойти к стоящим в ряд гробам и остановиться возле полного белых роз гроба Калеба. Его лицо, всегда красное от безжалостного к белокожим людям горного солнца, сейчас напоминало светлую безжизненную маску; рыжие волосы, обычно торчащие из-под красно-чёрного баффа в разные стороны, сейчас были аккуратно расчёсаны на пробор. Чёрный смокинг смотрелся на его теле неуместно, чужеродно. Калеб был совершенно на себя не похож: это был не тот весельчак Капкейк, травящий старые туристические байки, мешая их с пошловатыми анекдотами.       «Наверное, в морге заново нарисовали лицо, – подумала Белль. – После лавины он едва ли мог выглядеть нормально». Да и к тому же смерть сильно меняет облик человека.       Кто-то вложил в руку Белль стебель белой розы, и она аккуратно опустила цветок в гроб, на грудь Калеба.       «Покойся с миром», – подумала она и отступила назад.              Через некоторое время гробы заколотили и опустили в могилы. Преподобный Мэтью Ричардсон бросил на гробы по горсти земли, после чего к могилам подошли члены Совета Основателей. Аннабелль, вынув из вазы ещё одну белую розу, сжала её в руке так, что один шип расцарапал ей ладонь до крови. Но она не отнимала его от раны, не давая ей затянуться. Эта пульсирующая боль успокаивала её, позволяя сосредоточиться на собственных ощущениях и не давая провалиться в глубокую безысходную тоску, исходившую от родственников погибших.       Мистер Купер, бросив горсть земли и розу в последнюю могилу, отошёл. Вскоре из всех членов Совета у могил остались лишь миссис Уэлш и Аннабелль. Миссис Уэлш, зачерпнув землю, бросила её на крышку гроба и обернулась к Белль, пропуская её вперёд, и вдруг замерла. Аннабелль проследила за её взглядом и увидела, что крёстная смотрит на клатч, из которого высовывается краешек дедушкиного шейного платка. Миссис Уэлш подняла глаза на свою крестницу, затем снова опустила, рассматривая серебристо-голубой кусочек ткани, и вновь взглянула на крестницу. Белль судорожно пыталась придумать, что же сказать, если миссис Уэлш спросит, не дедушкин ли это платок? Так и не придумав ответ и стараясь немного потянуть время, фейри кинула на гроб Капкейка свою розу, потом подняла ком земли и тоже бросила: он со стуком ударился о крышку. Другой рукой она незаметно спрятала край платка поглубже в клатч, после чего отступила от могил.       Миссис Уэлш встала рядом, заставив Белль напрячься, и спросила:       – Как ты себя чувствуешь, Фиалка? – в её голосе звучали лишь забота и лёгкое беспокойство. – Выглядишь бледной.       – Всё хорошо, крёстная, – улыбнувшись, ответила Аннабелль, у которой сразу отлегло от сердца.       Ну с чего она взяла, что миссис Уэлш узнала платок дедушки? Конечно, он носил его почти всегда, но миссис Уэлш жила в Торнфилде, а не в Линденшире, и они виделись нечасто. Может, она просто удивилась, зачем Белль взяла незабудковый шёлк с собой на кладбище. А если она и узнала платок, то все равно едва ли ей известно, что дедушка был в нем в тот роковой майский день.       Аннабелль немного успокоилась и стала смотреть, как люди бросают горсти земли в могилу. Рана от розового шипа на ладони затянулась, оставив небольшое пятнышко засохшей крови и чувство подступающего как цунами людского горя. Сегодня Белль ощущала себя хрупкой лодочкой, которую несёт по волнам шторма чужого отчаяния и тоски совершенно против её воли. Она подумала, что, если бы Фредерик не отдал ей сегодня дедушкин платок, она бы просто не выдержала.       В это время шестеро мужчин взялись за лопаты и стали засыпать гробы. Жители Торнфилда продолжали подходить к могилам, чтобы кинуть горсть земли или белую розу. Среди всех Белль увидела Фредерика и прильнувшую к нему Камиллу. Фредерик держал в руке белую розу и смотрел, как летят комья земли в зияющую пропасть могилы. Он был так задумчив и сосредоточен, что Белль позволила себе смотреть на него дольше обычного. Отчего-то лишь один его облик усмирял внутри неё шквал чужих эмоций, позволяя сосредоточиться на собственных ощущениях: на разливающемся внутри океане тёплого спокойствия и распускающемся чувстве непостижимой нежности. И тогда она переставала ощущать каждой клеточкой своего тела боль и страдания окружающих. Как же ей хотелось, чтобы он просто был рядом, чтобы не нужно было думать о чувствах Камиллы и мнении окружающих!..       Фредерик высвободился из рук Камиллы, прошёл к почти засыпанной могиле Капкейка и опустил в неё свою розу. В этот момент он поднял глаза и встретился взглядом со всё ещё смотрящей на него Аннабелль. У неё перехватило дыхание, но она нашла в себе силы не отвести взгляда. Они смотрели друг на друга, время словно бы замедлилось и всё вокруг в этот миг стало неважным для Аннабелль.       «Что, если я его поцелую? – мелькнула безумная, но сладостная мысль. – Когда все разойдутся, я окликну его, он обернётся… и я его поцелую. И он станет только мой, только я буду в его мыслях и желаниях…»       И она тут же ужаснулась этой мысли, поспешно отвела взгляд, чувствуя, как кровь прилила к щекам: «Нет! Я никогда не поступлю так!..»       Ей не нужна была его одержимость ею, вызванная магией. Ей нужна была его настоящая любовь.       «Этим поцелуем я ведь могла разрушить всё хорошее, что между нами было!..» – с ужасом осознала Белль. Лучше она будет довольствоваться дружбой, но настоящей. Вокруг неё слишком мало подлинных чувств, чтобы не ценить такой дар, как искренняя симпатия Фредерика к ней.       Вдруг Аннабелль почувствовала присутствие миссис Уэлш. Фейри повернула голову и увидела свою крёстную. Женщина смотрела на Фредерика, который вместе с Камиллой отошёл в сторону от могил.       – Однажды ты встретишь того, кто будет достоин твоей любви, дочь Лилит, – голос миссис Уэлш звучал так тихо, что услышать его могла только Аннабелль.       Фейри, опустив глаза, смотрела, как над могилой Калеба медленно поднимался земляной холм. Ей было горько слышать слова крёстной и так хотелось возразить, что ей не нужно никого другого. Но, подумав, Белль спросила:       – А что если… я больше не смогу никого полюбить?..       – Никто не властен над уготованной ему судьбой, – ответила миссис Уэлш. – Что предначертано – то исполнится.       Аннабелль взглянула на неё с удивлением и проговорила, едва заметно улыбнувшись:       – Вы сегодня говорите загадками, крёстная.       – Скоро ты будешь вспоминать всё это, – миссис Уэлш оглядела могилы, толпящихся возле них людей и Фредерика, обнимавшего одной рукой прижавшуюся к нему Камиллу, – как сон. Ты – дочь Лилит, и тебя ждёт великая судьба. Помни об этом, Аннабелль.       Когда Белль хотела спросить, что крёстная подразумевает под великой судьбой, то обнаружила, что миссис Уэлш больше не стоит рядом.       Люди стали постепенно расходиться, ушёл и Фредерик, увлекаемый Камиллой, а Аннабелль всё стояла в задумчивости у могильных холмов, сквозь которые медленно прорастали колючие стебли, распускаясь ярко-алыми розами.                     

Конец