Вопрос 12: Какие у вас есть три общие черты?

Воздух в столовой Крофтеров пах старым деревом, воском и ароматом жареной дичи, приправленной редкими травами. Длинный дубовый стол был накрыт безупречно: тонкий фарфор с позолотой, хрустальные бокалы, серебряные приборы, отполированные до зеркального блеска. Свечи в тяжёлых канделябрах отбрасывали тёплый, мерцающий свет, смягчая строгие черты портретов предков на стенах. Гермиона сидела напротив Драко, её поза была безупречно прямой, а лицо — маской вежливого внимания. Под столом, однако, её колено случайно коснулось его ноги, и она отдернула его, будто обожглась. Контакт длился меньше секунды, но волна тепла успела пробежать по коже, оставив после себя странное, навязчивое жжение. Не сейчас, мысленно приказала она себе. Соберись. Это всего лишь спектакль. Но тело отказывалось слушаться. Оно помнило его руку на своей спине, когда они входили в дом. Помнило, как его пальцы, сильные и уверенные, слегка сжали её талию, когда он помогал ей снять плащ. Помнило даже то, чего не было — воображаемое тепло его дыхания на своей шее, когда он наклонялся, чтобы шепнуть что-то на ухо. — Ты выглядишь убийственно, Грейнджер, — сказал он тогда, и в его голосе не было привычной насмешки. Было что-то низкое, тёплое, почти интимное. Она покраснела, ненавидя себя за эту реакцию. — …и конечно, мы очень рады, что вы смогли присоединиться к нам сегодня, — говорила миссис Крофтер, Элеонора, разливая суп из тыквы по тарелкам. Её движения были изящными, отточенными годами светских раутов. — Особенно теперь, когда между вами… такой прекрасный новый этап. Помолвка под бой курантов — это так романтично! «Романтично», — мысленно передразнила её Гермиона. Цинично. Рассчитано. Гениально. Она почувствовала взгляд Драко на себе и подняла глаза. Он смотрел на неё не как на партнёра по сделке, а с тем самым выражением, которое они репетировали — с лёгким восхищением, смягчённым уважением. Но сегодня в его взгляде было что-то ещё. Что-то острое, голодное. Как будто он видел не её платье, не её причёску, а саму её — нервную, натянутую, живую. Она отвела взгляд, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Спасибо, миссис Крофтер, — ответил Драко, его голос был гладким, как шёлк. — Мы сами до сих пор не можем поверить в нашу удачу. Иногда самые неожиданные повороты приводят к самому важному. Он произнёс это, глядя на Гермиону, и её сердце совершило глупый, предательский прыжок. Это игра, напомнила она себе. Ему нельзя верить. Он просто играет. Как и ты. Но почему тогда его слова прозвучали так искренне? Ужин тек плавно. Разговор касался безопасных тем: новые методы сохранения фестралов в заповеднике (Бенедикт оживился, его седые усы задрожали от энтузиазма), последние тенденции в магическом садоводстве (Элеонора с жаром рассказывала о своём новом гибриде лунной орхидеи), благотворительные проекты. Гермиона поддерживала беседу автоматически, её ум работал с привычной чёткостью, но часть сознания была прикована к мужчине напротив. Она замечала, как он отставляет бокал, и его длинные пальцы медленно скользят по ножке. Замечала, как он слегка наклоняет голову, слушая Бенедикта, и прядь платиновых волос падает на лоб. Замечала, как его взгляд иногда возвращается к ней, задерживается на её губах, когда она отпивает вина, на линии её шеи, на руке, лежащей на столе рядом с ножом. Он делает это специально, думала она, чувствуя, как под её кожей разгорается странное, незнакомое беспокойство. Чтобы вывести меня из равновесия. Чтобы проверить. Но в глубине души она знала — это не проверка. Это что-то другое. Что-то, что началось в тот момент на балконе, когда он опустился на колено, и усугубилось сегодняшней подготовкой в библиотеке, когда они обменялись самыми тёмными своими страхами. Между ними возникла новая связь — хрупкая, опасная, построенная не на лжи, а на неожиданно обнажённой правде. — Вы знаете, — произнёс вдруг Бенедикт Крофтер, откладывая нож и вилку и вытирая усы салфеткой. Его проницательные голубые глаза перебегали с Драко на Гермиону и обратно. — Я наблюдаю за вами весь вечер. И не могу не отметить… как вы гармоничны. Даже в молчании. Это редкий дар — найти человека, который не просто дополняет тебя, но и… отражает. Как будто вы видите мир через одну призму. Гермиона почувствовала, как Драко напрягается под столом. Его нога снова коснулась её — на этот раз не случайно. Лёгкое, почти неуловимое давление, сигнал: Внимание. Идёт к цели. — Вы очень проницательны, сэр, — сказал Драко, и в его голосе зазвучала та самая, отточенная теплота, которая так хорошо работала на светских раутах. — Мы и сами иногда удивляемся, насколько наши… странности совпадают. — Да? — Бенедикт прищурился, и в его взгляде вспыхнул искренний интерес. — А в чём, например? Мне, как старому человеку, всегда интересно, что сближает такие… разные, на первый взгляд, натуры. Гермиона почувствовала приступ лёгкой паники. Вопрос был опасным. Слишком личным. Слишком глубоким. Они не готовились к такому. Они репетировали детали вымышленного прошлого, а не анализ своей реальной сути. Но Драко, казалось, был готов. Он медленно отпил вина, давая себе секунду, а затем положил бокал и посмотрел на Гермиону. Его взгляд был настолько интенсивным, что у неё перехватило дыхание. — Пожалуй, я начну, — тихо сказал он, и его слова прозвучали не для Крофтеров, а для неё. — Первое. Мы оба… патологические перфекционисты. — Уголок его рта дрогнул. — Ты не можешь сдать проект, пока каждая запятая не будет на своём месте. Я не могу подписать контракт, пока не перепроверю каждый пункт десять раз. Мы доводим себя и окружающих до белого каления, потому что верим, что идеал существует. И оба ненавидим себя за эту веру, потому что знаем — его нет. Гермиона замерла. Он говорил не о выдуманных чертах. Он говорил о них. Настоящих. Горьких. — Второе, — продолжил он, и его голос стал тише, интимнее. — Мы оба носим маски. Ты — холодной, безупречной бизнес-леди, которая никогда не ошибается. Я — циничного, всё контролирующего наследника, который давно перерос свои ошибки. Мы надеваем их каждое утро, как доспехи. И иногда забываем, где заканчивается броня и начинается кожа. Под столом его нога снова коснулась её, и на этот раз она не отдернула свою. Тепло от этого прикосновения разлилось по её телу, тяжёлое, сладкое, опьяняющее. — И третье… — Драко замолчал, его взгляд стал расфокусированным, будто он смотрел куда-то внутрь себя. — Мы оба боимся доверять. Потому что знаем, как это — быть преданными. И потому что понимаем, что если уж доверимся… то это будет навсегда. Или никогда. Тишина, повисшая в столовой, была густой, почти осязаемой. Даже Элеонора замерла, её взгляд метался между ними с неподдельным удивлением и… умилением. Гермиона чувствовала, как её сердце бьётся где-то в горле. Он только что вывернул её наизнанку перед этими людьми. Он сказал вслух всё то, что она годами прятала даже от самой себя. И сделал это так… безжалостно честно. Без сарказма. Без защиты. Её очередь. Она должна ответить. Сказать что-то лёгкое, светское, безопасное. Но слова, которые сорвались с её губ, были другими. — Он прав, — прошептала она, и её голос прозвучал хрипло, непривычно. — Но он забыл ещё одну черту. — Она подняла глаза на Драко, и в этот момент она не видела Крофтеров, не видела столовой, не видела ничего, кроме его серых глаз, в которых отражалось пламя свечей. — Мы оба… одержимы. Когда мы чего-то хотим, мы не останавливаемся. Мы идём до конца, даже если это безумие. Даже если это разрушает нас. Потому что остановиться — значит признать поражение. А мы… мы не умеем проигрывать. Она сделала паузу, чувствуя, как жар разливается по её телу, сжигая последние остатки самообладания. — И эта одержимость… она распространяется и на людей. Если уж мы кого-то… выбрали. — Она едва не сказала полюбили. — То это навсегда. Даже если это ошибка. Даже если это больно. Мы цепляемся. До конца. Взгляд Драко загорелся. В его глазах вспыхнуло что-то дикое, первобытное, что-то, что заставило её внутренне содрогнуться от страха и предвкушения. Он видел её. Настоящую. И то, что он видел, заводило его. Это было ясно как день. — Браво, — тихо произнёс Бенедикт, и в его голосе звучало неподдельное восхищение. — Вот что значит настоящее родство душ. Не просто общие интересы, а… общая природа. Вы двое… вы как две стороны одной медали. Острые, опасные, идеально подходящие друг другу. Элеонора прослезилась, дотрагиваясь до уголка глаза изящной салфеткой. — Это так прекрасно, — прошептала она. — Молодость, страсть, понимание… Вы даёте нам, старикам, надежду, что магия ещё не покинула этот мир. Гермиона едва слышала их. Весь её мир сузился до мужчины напротив. До его тяжёлого, тёплого взгляда. До его ноги, всё ещё прижатой к её ноге под столом. До воспоминания о его губах на её губах под снегом и боем курантов. Она хотела его. Мысль ударила её с такой ясностью, что у неё потемнело в глазах. Не как партнёра по сделке. Не как врага. Не как союзника. Она хотела его. Физически. Глупо, по-животному, неконтролируемо. И именно эта ясность стала ледяным душем. Она отшатнулась внутри себя, ужаснувшись собственной слабости. Это была ловушка. Самая изощренная из всех. Не ловушка, расставленная им, а та, что они сплели вместе — из откровений, из притворства, из этой опасно реальной близости под чужими взглядами. Доверять этому чувству, поддаться ему — значило разрушить всё. Отдать контроль. Стать уязвимой. А уязвимость перед Малфоем была равносильно самоубийству. Её пальцы сжали край стола, костяшки побелели. Она видела, как его взгляд скользнул по её руке, по напряжённым сухожилиям, и его губы приоткрылись. Он дышал чуть быстрее. Он тоже это чувствовал. Этот ток, это напряжение, эту невысказанную, запретную потребность. Остаток ужина прошёл в тумане. Гермиона отвечала на вопросы, улыбалась, кивала, но её мысли были где-то далеко. Они крутились вокруг одного. Вокруг того, как было бы — сорвать с него этот безупречный костюм, разорвать все эти слои контроля, добраться до того дикого, настоящего мужчины, который скрывался под маской. Она ненавидела себя за эти мысли. Они были непрофессиональны. Опасны. Они угрожали всему, что они построили. Она не должна была его хотеть, проще было продолжать ненавидеть. Он это заслужил. Но остановиться было невозможно. Когда, наконец, ужин подошёл к концу, и они перешли в гостиную на кофе и ликёр, Драко оказался рядом с ней на диване. Его бедро касалось её бедра через тонкую ткань её платья. Его рука лежала на спинке дивана за её спиной, почти касаясь её плеча. — Ты дрожишь, — тихо сказал он ей на ухо, его губы почти коснулись её мочки. — От холода, — соврала она, чувствуя, как по её спине пробегают мурашки. — Лжёшь, — прошептал он в ответ, и в его голосе звучала тёмная, соблазнительная усмешка. — Ты горишь, Грейнджер. Я чувствую это сквозь одежду. Она резко повернула голову, чтобы что-то сказать, но их лица оказались так близко, что она почувствовала его дыхание на своих губах. Его глаза, обычно холодные и насмешливые, теперь были тёмными, почти чёрными от расширившихся зрачков. В них читалась та же жажда, то же безумие, что бушевало и в ней. — Смешно, — прошептала она, и её голос прозвучал насмешливо. — Хм, такое ощущение, что тебе не до смеха, — его губы едва шевельнулись. Она не ответила. Не могла. К счастью, Элеонора подошла с подносом с ликёром, и момент разрядился. Они отодвинулись друг от друга, приняв безупречные позы, но напряжение между ними не исчезло. Оно висело в воздухе, густое, сладкое, опасное. Когда, наконец, пришло время уходить, Бенедикт пожал им руки с необычной теплотой. — Вы произвели на нас неизгладимое впечатление, — сказал он, и его взгляд был проницательным, мудрым. — Не часто встречаешь пару, где оба настолько… равны. И в силе, и в слабостях. Ваш брак будет крепким. Я это чувствую. Гермиона улыбнулась, чувствуя, как её лицо застывает в этой гримасе. Брак. Фарс. Ложь. Но когда Драко помогал ей надеть плащ, его руки на её плечах задержались на секунду дольше, чем нужно. Его пальцы слегка сжали её, и через ткань она почувствовала жар его ладоней. Её тело отозвалось мгновенной, огненной волной желания. Они вышли в холодную ночь. Дорога к воротам была выложена светящимися камнями, и их шаги отдавались в тишине. Никто не говорил. У ворот, прежде чем аппарировать, Драко остановился и повернулся к ней. — Твой ответ, — сказал он тихо. — Про одержимость. Это было… не по сценарию. — Твой тоже, — выдохнула она. — Про доверие. Гермиона почувствовала, как по ее спине пробежал ледяной озноб, сменивший пьянящий жар. Его слова висели в воздухе — не обвинение, не признание, а просто факт. Хрупкий мост, который они ненадолго перекинули между своими островами, еще дрожал под ногами. И она его разрушила. — Холодно, Малфой, — сказала она, и ее голос прозвучал чужим, отточенным и безжалостным, как лезвие. Она видела, как его глаза сузились, как маска безупречного светского льва мгновенно натянулась на его лицо, сметая все следы той уязвимости, что была там секунду назад. — Не по сценарию. Но это ведь наша специальность, не так ли? Импровизировать под давлением. В конце концов, мы оба прекрасно умеем играть нужные эмоции, когда того требует цель. Он замер, и его лицо стало непроницаемым, холодным, как мрамор. — Ах да, — тихо произнес он. — Цель. Я чуть не забыл среди этого… трогательного единения душ. Спасибо, что напомнила, Грейнджер. На мгновение мне показалось, мы и вправду… — Он не закончил. — Показалось, что мы что? — выпалила она, гнев внезапно закипел в ней, жгучий и спасительный. Она шагнула к нему, забыв о дистанции. — Что мы способны на что-то настоящее? На искренность? Прости, что разрушила иллюзии. Но мы не на балконе под бой курантов. Контракт не предусматривает душевных излияний после встречи. Его усмешка была быстрой, как удар кнута, и такой же болезненной. — О, не волнуйся. Я прекрасно помню пункт седьмой: «Любые личные взаимодействия, выходящие за рамки необходимого для поддержания легенды, считаются нарушением и влекут за собой штрафные санкции». Ты что, думала, я, увидев, как ты дрожишь от одного моего прикосновения, ринусь нарушать условия? Пожалуйста. Я не настолько отчаян. И не настолько тобой одержим. Каждое слово било точно в цель, выжигая стыд и то странное, нежное недоумение, что оставалось после ужина. Гермиона скрестила руки на груди, словно пытаясь сдержать дрожь, которая теперь и вправду была от ледяного ветра. — Рада это слышать. Потому что твоя игра сегодня была… чересчур убедительной. Но не переигрывай в следующий раз. А то я могу поверить, а это будет уже совсем не смешно. Он взял ее за руку для аппариции — хватка была твердой, безжалостной, без намека на прежнюю осторожность. — Не беспокойся. Я научусь сдерживать свой актерский пыл. И свои… неконтролируемые порывы к откровенности. Должно быть, вино ударило в голову. Или вид тебя, играющей в «понятливую невесту», вскружил ее настолько, что я начал верить в собственную ложь. — Или, может быть, тебе просто понравилось, что кто-то наконец-то видит тебя насквозь, — бросила она ему в лицо, прежде чем мир сжался в тесную трубку. — И это тебя напугало. Они материализовались на пороге ее темного, холодного холла. Он тут же отпустил ее руку, будто обжегся. — Что пугает, Грейнджер, так это твоя готовность поверить в красивую сказку, — сказал он, отступая на шаг в тень. Его фигура растворялась в мраке коридора. — Даже такая умная голова, как твоя, готова купиться на дешевую приманку искренности, если ее правильно подать. Он повернулся, чтобы уйти. — Спокойной ночи, Малфой, — бросила она ему вслед, и в голосе ее звучала усталость, граничащая с злостью. На себя, на него, на всю эту ситуацию. — Не забудь прислать мне свои правки к отчету о сегодняшнем «триумфе». И вычеркни из него всю ту… лирику про родство душ. Крофтеры купились. Больше нам это не понадобится. Он замер, не оборачиваясь. — Уже вычеркнул, — прозвучал его голос из темноты, плоский и безжизненный. — Еще до того, как мы покинули их порог. Спокойной ночи, Грейнджер. И не дрожи — от холода, конечно же. Щелчок аппариции разорвал тишину, оставив ее одну в огромном, пустом доме с призраками только что произнесенных слов и жгучим, ядовитым осадком на языке, похожим на вкус лжи, которую уже невозможно отличить от правды. И от того, что могло бы ей стать.