Вопрос 13: Если бы ты мог, что бы ты изменил в том, как тебя воспитали?

Кабинет в Малфой-мэноре погрузился в тишину, густую и звонкую, как лёд в пустом бокале. Драко стоял у камина, но пламя не грело — лишь отбрасывало длинные, пляшущие тени на стены, увешанные портретами предков. Они смотрели на него. Все эти Люциусы, Абраксасы, холодные лица с серебряными волосами и серыми, как зимнее море, глазами. Они ждали. Всегда ждали. Он выпил огневиски — дорогой, выдержанный, который не жёг горло, а обволакивал тёплой, обманчивой нежностью. Как её взгляд сегодня за ужином. Как её нога под столом, не отодвинувшаяся. Она играет, — пытался убедить себя он. Она всегда играет. Это её гениальность — делать ложь правдоподобнее самой правды. Но тогда почему её голос дрожал, когда она говорила об одержимости? Почему в её карих глазах, обычно таких расчётливых, он увидел ту же самую, дикую, неконтролируемую искру, что и в собственной груди? Он поставил бокал на каминную полку с таким стуком, что хрусталь зазвенел, жалуясь. На его дне осталась пара капель — тёмно-янтарных, как её кожа в свете свечей. Он смотрел на них, и в памяти всплывали не сегодняшние комплименты Крофтеров, не её идеальные ответы. Всплывало другое. Пятый курс. Коридор возле библиотеки. Она шла, обнявшись с Уизли, её смех — звонкий, беззаботный, настоящий. Он стоял в стороне, за колонной, как всегда, наблюдая. Как всегда, чувствуя тупую, ядовитую зависть. Не к Уизли — к её смеху. К той лёгкости, с которой она позволяла себе быть счастливой. Тогда он вышел из тени. Не помнил, что хотел сказать. Помнил только её взгляд — из мгновенно погасшей радости ставший острым, как лезвие. — Осторожно, Малфой, — сказала она, и её голос был тихим, но каждый слог резал. — Твоя злоба уже не смешна. Она просто… жалка. Ты как ребёнок, который бьёт игрушки, потому что никто не хочет с ним играть. Уизли засмеялся. Грубо, глупо. А она… она не отвлеклась. Она смотрела прямо на Драко, и в её глазах не было ненависти. Было презрение. И что-то ещё — сожаление? Как будто она видела сквозь его маску напускного превосходства того испуганного мальчишку, который боялся собственного отца больше, чем Волдеморта. Он тогда не нашёлся, что ответить. Просто повернулся и ушёл, чувствуя, как жар стыда жжёт щёки изнутри. Это было больнее, чем любой удар заклинанием. Потому что она была права. Абсолютно, безжалостно права. И вот теперь, спустя годы, этот же мальчишка стоит в родовом гнезде, пьёт дорогое виски и сходит с ума от мысли о том, чтобы снова коснуться её. От мысли о том, что её слова сегодня — про перфекционизм, про маски, про одержимость — были не просто тактикой. Они были… приглашением. Признанием. Я вижу тебя. И ты видишь меня. И что теперь? Он был на неё зол. Чёрт возьми, он был в ярости. Не за то прошлое — детские обиды уже выцвели, превратились в бледные шрамы. А за то настоящее. За то, как она ворвалась в его жизнь с холодным расчётом и фиктивным браком, и теперь, когда он начал привыкать к их танцу лжи, она внезапно начала делать шаги, которых не было в контракте. За то, как она смотрела на него сегодня — будто он не Малфой, а просто человек. За то, что это заставляло его чувствовать себя ещё более голым, чем если бы она смотрела на него с ненавистью. И больше всего он злился на себя. Потому что хотел её. Не как партнёра по сделке. Даже не как врага, с которым можно сражаться на равных. Он хотел её — ту самую, настоящую Гермиону Грейнджер, с её острым умом, её упрямством, её невыносимой, ослепительной реальностью. Хотел с той же силой, с какой когда-то хотел её унизить. Ирония была настолько горькой, что он рассмеялся — коротко, хрипло, в пустоту кабинета. «Если бы мог, что бы изменил в том, как тебя воспитали?» Вопрос, который она задала в рамках их эксперимента неделю назад, внезапно вернулся, отозвавшись глухим эхом в тишине. Тогда он отшутился, сказав что-то про меньшее количество уроков этикета и большее — практической магии. Но сейчас, один на один с призраками в собственном доме, он позволил себе честность. Он бы изменил не уроки. Не правила. Он бы изменил саму суть воспитания. Не «гордись своим именем», а «построй своё имя». Не «чистота крови — всё», а «твои поступки — всё». Не «власть — это право», а «власть — это ответственность». Он бы хотел, чтобы его учили не презирать тех, кто ниже, а понимать, что у каждого есть своя битва. Чтобы его учили просить о помощи, а не считать это слабостью. Чтобы его учили любить, а не использовать. Особенно это последнее. Отец никогда не говорил о любви. О союзе — да, о выгоде, о продолжении рода. Но не о том тёплом, глупом, неконтролируемом чувстве, которое сейчас сводило его с ума. Любовь для Люциуса была слабостью, изъяном в броне. А для Нарциссы… Драко вздохнул. Для матери любовь была жертвой. Тихим, отчаянным цеплянием за сына, за мужа, за фамилию, даже когда всё рушилось. И он, глядя на них, усвоил одно: любовь либо делает тебя уязвимым, либо требует жертв. И то, и другое казалось непозволительной роскошью. А теперь он стоял здесь, в самом сердце наследия, которое должен был ценить, и думал не о галлеонах или влиянии. Он думал о том, как пахнут её волосы — жасмин и что-то пряное. О том, как её пальцы дрожали, когда она касалась кольца. О том, что она, возможно, единственный человек во всём мире, который видит его не как Малфоя, а как Драко. И это было страшнее любой битвы. Он подошёл к окну, распахнул его. Холодный ночной воздух ворвался в комнату, пахнущий снегом, хвоей и далёкой, неуловимой свободой. Где-то там, за лесами и холмами, была она. В своём поместье, среди книг и отчётов, наверняка так же анализируя сегодняшний вечер, разбирая каждое слово, каждый взгляд на составные части. Или, может быть… может быть, она тоже стояла у окна и думала о нём. О его руке на её талии. О его словах, которые вышли из-под контроля. «Мы оба боимся доверять», — сказал он Крофтерам. И это была, возможно, самая честная вещь, которую он произнёс за весь вечер. Он боялся. Боялся довериться ей, потому что она уже однажды увидела его слабым и использовала это не как оружие, а как диагноз. Боялся, что если он сделает шаг, она отшатнется — не из-за контракта, а потому что это будет слишком реально. Боялся, что эта хрупкая, безумная связь, возникшая между ними, разобьётся, как тонкий хрусталь, если к ней прикоснуться без притворства. И всё же… и всё же он не мог отделаться от мысли о том, что она сказала. «Если уж мы кого-то выбрали… то это навсегда». В её голосе не было лжи. Была та же самая, отчаянная решимость, с которой она когда-то защищала Поттера и Уизли, с которой строила свой бизнес, с которой сейчас играла эту сложную игру с ним. А что, если… что, если она выбрала его? Не как поставщика, не как социальный лифт. А как человека, с которым можно быть одержимым? С которым можно не играть, а быть? Мысль была настолько опасной, что у него перехватило дыхание. Он схватился за подоконник, чувствуя, как холодный камень впивается в ладони. Это было невозможно. Безумно. Это разрушало все планы, все расчёты. Но разве не в этом была их общая черта? Одержимость безумием? Он закрыл глаза, и перед внутренним взором всплыл не её сегодняшний образ в элегантном платье, а другой. Девушка в мятой школьной мантии, с пылающими глазами и книгой в руках, готовая броситься в бой за домового эльфа. Такая же упрямая, такая же невыносимая. Такая же… живая. «Я бы хотел, чтобы был кто-то, с кем можно разделить сомнения», — сказал он ей когда-то в парке. И теперь, стоя в пустом, холодном доме, он понимал, что этот «кто-то», возможно, нашёлся. И это было страшнее любых сомнений. Легкий стук в дверь вывел его из раздумий. Он не обернулся. — Войдите. За дверью стояла Нарцисса. Она была в ночном халате, её волосы, распущенные по плечам, казались серебряными в свете коридорных факелов. Она выглядела уставшей, но её глаза, как всегда, видели всё. — Я почувствовала… беспокойство, — тихо сказала она, заходя и закрывая дверь. Её взгляд скользнул по пустому бокалу, по его напряжённой спине. — Вечер прошёл успешно. Крофтер был очарован. Почему ты не спишь? Драко медленно повернулся, опершись о подоконник. — Размышляю о воспитании, — ответил он, и в его голосе прозвучала неожиданная даже для него самого горечь. Нарцисса замерла. Затем, молча, подошла к креслу у камина и села, сложив руки на коленях. — О чём именно? — О том, чему меня учили. И чему не учили. Она долго смотрела на него, и в её ледяных глазах что-то растаяло, обнажив ту самую, редкую материнскую боль, которую она обычно так тщательно прятала. — Мы… твой отец и я… мы воспитывали тебя для мира, в котором сами выросли, — наконец сказала она. Её голос был тихим, лишённым обычной безупречной гладкости. — Для мира чётких правил, иерархии, силы. Мы не знали, как подготовить тебя к тому миру, который наступил. К миру, где всё, во что мы верили, оказалось… порочным. Где сила твоего имени стала проклятием, а не благословением. — Она опустила глаза, её пальцы сцепились. — Я сожалею об этом, Драко. Больше, чем ты можешь себе представить. Он смотрел на неё — на эту хрупкую, стальную женщину, которая пережила войну, позор, потерю мужа, и всё равно поднялась. Которая приняла его фиктивный брак с той же грацией, с какой принимала когда-то гостей на балах. В которой, несмотря на всё, оставалась способность любить. Жертвенно, безрассудно, по-матерински. — Ты научила меня держать удар, — тихо сказал он. — Даже когда не хочется вставать. Ты научила меня, что иногда нужно просто выжить. Чтобы потом можно было начать жить. Нарцисса подняла на него взгляд, и в её глазах заблестели слёзы. Не театральные, а настоящие. — А она… мисс Грейнджер… — она сделала паузу, подбирая слова. — Она, кажется, учит тебя чему-то другому. Драко снова повернулся к окну, к ночи. — Она учит меня, что можно хотеть чего-то не потому, что это выгодно. А просто потому, что… хочется. — Он произнёс это с усилием, как будто признаваясь в преступлении. — И это чертовски пугает. За его спиной раздался лёгкий, печальный вздох. — Это и есть жизнь, дорогой. Не стратегия. Не контракт. А просто… жизнь. Со всем её хаосом, риском и… красотой. — Она встала, подошла к нему и положила руку на его плечо. Лёгкое, тёплое прикосновение. — Я не могу сказать, что будет дальше. Но я вижу, как ты смотришь на неё. И как она смотрит на тебя. И это… это не похоже на фарс. Даже если началось с него. Он закрыл глаза, чувствуя тяжесть её руки, тяжесть всех невысказанных слов, всех невыплаканных слёз. Она отпустила его, погладила по щеке — быстрый, почти невесомый жест. — А теперь иди спать. Завтра будет новый день. И новые решения. Она вышла так же тихо, как и вошла, оставив его одного с ночью, с холодным воздухом и с новым, страшным, освобождающим пониманием. Он был обижен на неё. Да. За прошлое, за презрение, за то, что она видела его слабым. Но эта обида была ничем по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас. По сравнению с этим безумным, всепоглощающим желанием. По сравнению с этим новым, рождающимся… нечто. И вопрос о воспитании… Он понял, что ответ на него уже не важен. Потому что настоящее воспитание начинается не в детстве. Оно начинается сейчас. В тот момент, когда ты решаешь, кем хочешь стать, а не кем тебя заставили быть. И, возможно, именно она, со своим вызовом, со своей невыносимой правдой, дала ему этот шанс. Драко взял со стола перо и клочок пергамента. Он не стал писать длинных писем. Всего несколько слов. «Завтра. Наш парк. Фонтан. 10 утра. Без контрактов. Без зрителей. Только вопрос. Ты придёшь?» Он подписал инициалами «ДМ», вызвал сову и отправил письмо в ночь. Не думая о последствиях. Не думая о риске. Просто потому, что хотел. И впервые за долгое время, ложась в холодную, огромную кровать, он почувствовал не пустоту, а странное, тревожное, живое ожидание. Завтра.