Вопрос 19: Есть ли что-то, что ты уже давно мечтаешь сделать?

Тишина в доме была теперь иной — не пустотой, а ожиданием, наполненным лишь рокотом океана и прерывистым дыханием двух людей, которые наконец позволили себе то, чего так долго избегали. Их поцелуй, начавшийся как нежное исследование, быстро потерял всякую осторожность. Горечь откровений, годы невысказанной боли, внезапное освобождение от груза прошлого — всё это вырвалось наружу, превратившись в яростную, почти отчаянную потребность. Драко не помнил, кто сделал первый более решительный шаг. Возможно, она, когда её пальцы вцепились в его волосы, притягивая его ближе, возможно, он, когда его руки скользнули под её блузку, нащупывая тёплую, дрожащую кожу спины. Неважно. Важно было только это: её губы под его губами, её тело, прижатое к его телу на шершавом покрывале, её тихий стон, когда он коснулся языком её шеи. Это был не просто секс. Это было землетрясение. Взрыв, сносящий последние остатки стен, которые они так тщательно возводили между собой. Каждое прикосновение было вопросом и ответом, каждое движение — клятвой и прощением. — Драко, — прошептала она, когда он сбросил с неё блузку, обнажив плечи, мерцающие в свете углей. Её голос был хриплым, полным невероятного удивления, будто она сама не верила в то, что происходит. — Тише, — он прикоснулся губами к её ключице, чувствуя, как бьётся её пульс. — Никаких слов. Он следовал своему же правилу. Не было места для анализа, для стратегии, для воспоминаний о контрактах и сделках. Было только настоящее — жаркое, неконтролируемое, животное. Его пальцы расстёгивали её брюки с трясущимися руками, её руки рвали на нём рубашку, не обращая внимания на оторванные пуговицы, которые с тихим стуком падали на пол. Когда они наконец оказались лицом к лицу, оба замерли на мгновение, глядя друг на друга в полумраке. Его тело, бледное и изрезанное невидимыми шрамами прошлого. Её — тёплое, сильное, с едва заметной дрожью. Они изучали друг друга не как любовники, а как исследователи, впервые видящие сушу после долгого плавания. И затем, словно по сигналу, они снова бросились друг к другу. Каждое движение было выверенным и в то же время неистовым, будто они пытались за один раз восполнить все потерянные годы, все невысказанные слова, все прикосновения, которых так не хватало. Он входил в неё с низким, сдавленным стоном, и она приняла его, обвив ногами его спину, впиваясь ногтями в его плечи. Не было нежности, которую можно ожидать после такого эмоционального разговора. Была грубая, честная, всепоглощающая ярость Тела против боли души. Он двигался в ней с такой силой, что покрывало съехало в сторону, и её лопатки прижались к прохладному деревянному полу. Она не жаловалась. Наоборот, её тело отвечало с той же дикой энергией, её бедра встречали его толчки, её губы прикусывали его плечо, чтобы заглушить собственные крики. Это было бегство. Бегство от прошлого, от одиночества, от самих себя — в друг друга. В этом соединении не было иллюзий или притворства. Была только чистая, нефильтрованная реальность: тепло, трение, прерывистое дыхание, смешивающееся в единый ритм у камина. Он смотрел ей в глаза, и в её расширенных зрачках, отражавших тлеющие угли, он видел то же отражение безумия, что бушевало и в нём. Нежность придёт позже. Сейчас была только потребность — острая, как голод, утолить который можно было лишь этим. — Гермиона, — рычал он ей в ухо, теряя последние остатки контроля. Его руки держали её бёдра, прижимая её к себе так сильно, что, казалось, он хотел впитать её в себя, стереть границы между их телами. — Смотри на меня. Только на меня. И она смотрела. Не отводя взгляда, даже когда волны удовольствия начали накатывать, сперва далёким рокотом, затем всё ближе, неотвратимее. Её глаза были полны слёз, но она не плакала. Она просто смотрела, и в этом взгляде было больше откровенности, чем во всех их предыдущих разговорах, вместе взятых. Когда она дошла до пика, её тело выгнулось в немом крике, пальцы впились в его спину так, что останутся синяки. Он почувствовал, как её внутренние мышцы сжались вокруг него, и это стало последней каплей. Он рухнул на неё, заглушая свой собственный стон в её шее, и они замерли, сбив дыхание, два корабля, разбитые об один и тот же берег. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Нарушали её лишь хриплое дыхание, треск последних углей и бешеный стук двух сердец, постепенно замедляющихся. Он не двигался, не хотел разрывать эту связь, эту физическую точку соприкосновения, которая казалась теперь единственным якорем в реальности. Её руки медленно скользнули по его потной спине, не обнимая, а просто ощупывая, будто проверяя, что он настоящий. Прошло несколько минут, может, десять. Он наконец откатился на бок, унося с собой часть её тепла, и лёг рядом, уставившись в потолок. Она осталась лежать на спине, одна рука заброшена за голову, другая лежала на ещё влажном от пота животе. Лунный свет теперь падал прямо на них, освещая бледную кожу, синяки, следы от зубов и ногтей — карту их только что прошедшей битвы. Он первым нарушил молчание, но не словами. Он протянул руку и нашёл её руку. Их пальцы сплелись — липкие, дрожащие, но крепкие. — Вау, — выдохнула она наконец, и в её голосе прозвучал хриплый, почти неузнаваемый смешок. — Это… определённо не было в контракте. — Контракт, — фыркнул он, тоже с налётом иронии, но без прежней язвительности. — Я думаю, мы только что нарушили все его пункты. Включая те, что ещё не были написаны. — Санкции будут ужасными, — она повернула голову, глядя на него. Её лицо в лунном свете казалось моложе, размытым, без привычной жёсткости. — Особенно пункт о… что там было? «Недопустимости реальных эмоциональных и физических контактов, способных повлиять на деловую объективность». — О, да, — он усмехнулся, поворачиваясь на бок, чтобы видеть её лучше. — Моя объективность сейчас полностью уничтожена. Она закрыла глаза, и её губы дрогнули в слабой улыбке. — Мы сошли с ума. — Наконец-то, — тихо сказал он. — Я думал, этого никогда не случится. Они снова замолчали, но теперь тишина была тёплой, тягучей, наполненной эхом только что пережитого. Он не отпускал её руку. Она не отнимала свою. — Холодно, — прошептала она через некоторое время, и её тело слегка дрогнуло. Он тут же приподнялся, огляделся в полумраке. Его взгляд упал на его скомканный пиджак, валявшийся неподалёку. Он потянулся, накинул его на неё, затем придвинулся ближе, прижимая её к себе спиной к своему животу, накрывая их обоих остатком покрывала. Она прижалась к нему, её холодные ноги переплелись с его, её голова нашла удобное место у него под подбородком. — Лучше? — спросил он, его губы коснулись её мокрых волос. — Мг, — она кивнула, и её тело постепенно расслабилось в его объятиях. Они лежали так, глядя на угасающие угли, слушая, как океан за окном начинает успокаиваться, переходя от ярости к размеренному, убаюкивающему рокоту. Адреналин и страсть медленно отступали, унося с собой остатки алкоголя и остроту боли, оставляя после себя странную, мирную опустошённость и новую, хрупкую близость. — Есть ли что-то, что ты уже давно мечтаешь сделать? — Она повернулась в его объятиях, чтобы лежать на спине, глядя в потолок, но её плечо и бедро всё ещё были прижаты к нему. Вопрос повис в воздухе, простой и в то же время бесконечно глубокий. Драко задумался. Мечты? У него их было так много и так мало. Мечта о признании, о свободе от прошлого, о доме, который не давил бы призраками… Но всё это казалось сейчас далёким и абстрактным по сравнению с тёплой реальностью женщины в его руках. Он медленно провёл рукой по её животу, чувствуя под пальцами мурашки. — То, о чём я давно мечтал… — начал он, и его голос звучал низко, задумчиво, почти неуверенно. — Я это уже сделал. Только что. Она повернула голову, чтобы посмотреть на него. В её карих глазах, теперь таких близких, отражались огоньки удивления и чего-то ещё. — Секс? — спросила она, и в её тоне не было насмешки, только любопытство. — Не просто секс, — поправил он, встречая её взгляд. Его пальцы коснулись её щеки, провели по линии скулы. — Это. Быть с тобой вот так. Без лжи. Без масок. Без этого вечного расчёта, кто кого переиграет. Просто… быть. Целовать тебя, касаться тебя, чувствовать, как ты отвечаешь. Зная, что это настоящее. Не для газет. Не для Крофтеров. Для нас. Гермиона слушала, не двигаясь, и её глаза постепенно наполнялись влагой. Но это были не слёзы боли или печали. Это были слёзы облегчения. Признания. — Я тоже, — прошептала она так тихо, что он едва расслышал. — Мечтала. Боялась признаться даже себе. Думала, это слабость. Опасность. Но… когда ты сегодня спросил про Отряд, и мы наконец всё выяснили… эта преграда рухнула. И осталось только это желание. Очень давнее. И очень страшное. Он притянул её ближе, и она уткнулась лицом в его шею, её дыхание было тёплым и неровным. — Мы идиоты, — повторила она, но теперь в её голосе звучала не горечь, а нежность. — Столько времени. Столько ненужной боли. — Но мы здесь, — напомнил он, целуя её висок. — В нашем доме. С нашим камином. И с целым океаном за окном, который, кажется, всё стерпит. Даже наше безумие. Она рассмеялась — тихо, счастливо, и этот звук наполнил его теплом изнутри. — Что теперь? — спросила она после паузы, рисуя пальцами круги на его груди. — Контракт ещё в силе. Крофтеры ждут. Министерство ждёт. Весь мир думает, что мы… это. — Пусть думают, — он пожал плечами, и это движение заставило её прижаться к нему ещё сильнее. — Контракт можно переписать. Или разорвать. Или выполнить до конца — но уже по-другому. Не как деловые партнёры. А как… — он запнулся, не решаясь произнести слово вслух. — Я не знаю, что это. И не хочу сейчас называть. Но я знаю, что не хочу возвращаться к той игре. К той партии, где каждый шаг просчитан. Я устала. — Значит, не будем, — просто сказал он. Его рука легла на её щёку, большой палец провёл по её нижней губе. — Будем импровизировать. Как сегодня. Как в парке. Как… как получится. Один день за другим. — Это страшно, — призналась она. — Не так страшно, как жить во лжи, — парировал он. Она кивнула, и её губы дрогнули в улыбке. Потом она потянулась и поцеловала его. Медленно, мягко, без прежней ярости. Это был поцелуй-обещание. Поцелуй-начало. Когда они снова разъединились, она зевнула, прикрывая рот тыльной стороной руки. — Я не могу двигаться, — заявила она с комичной серьёзностью. — Ты меня уничтожил, Малфой. — Это взаимно, Грейнджер, — он ухмыльнулся, ощущая приятную ломоту во всём теле. Он закрыл глаза, прислушиваясь к её дыханию, которое постепенно становилось ровным и глубоким, к шуму волн, к потрескиванию последних углей. В груди у него было странное, непривычное чувство — не пустота, не тревога, а… покой. Тяжёлый, заслуженный, хрупкий покой. Он последний раз поцеловал её в макушку. — Спокойной ночи, Гермиона, — прошептал он в темноту. — Спокойной ночи… Драко, — пробормотала она во сне. И они заснули — на полу пустого дома, под шум волн, сплетённые воедино, как два обломка, наконец нашедшие друг друга после долгого шторма. Прошлое было похоронено. Будущее было туманным и пугающим. Но настоящее — настоящее было тёплым, реальным и совершенно их. И пока что этого было более чем достаточно.