Вопрос 20: За четыре минуты расскажи партнёру историю твоей жизни насколько это возможно подробно

Солнце врывалось в окна мягкой золотистой лавиной, медленно согревая запылённые половицы и две переплетённые фигуры на полу перед остывшим камином. Первым проснулся Драко. Его шея затекла, спина ныла от непривычной жёсткости, но в груди была странная, невесомая теплота. Гермиона спала, свернувшись калачиком под его пиджаком, её спина плотно прижата к его груди, а волосы — дикие, пахнущие дымом и морем — щекотали ему подбородок. Он не шевелился, боясь разрушить эту хрупкую идиллию. Просто наблюдал, как солнечный луч ползёт по её обнажённому плечу. Он никогда не видел её такой беззащитной, расслабленной, абсолютно реальной. Не Грейнджер. Гермионой. Она пошевелилась, издала тихий, недовольный звук и потянулась, как котёнок. Потом замерла, осознав необычность своего положения. Мгновение напряжённой тишины, и затем она медленно перевернулась к нему лицом. Её глаза, уставшие от недосыпа, но удивительно ясные, встретились с его взглядом. — Утречко, — хрипло констатировала она, морщась от света. — Уже ближе к полудню, — поправил он, не в силах сдержать улыбку. Её утреннее недовольство было до смешного милым. — Всё болит, — заявила она, пытаясь сесть и тут же с лёгким стоном опускаясь обратно. — Ты, Малфой, разрушитель. В прямом и переносном смысле. У меня болит то, что казалось вообще не может болеть. — Жалобы принимаются в письменном виде в двух экземплярах, — он потянулся, чувствуя, как приятно ноют его собственные мускулы. — Хотя я должен заметить, ты сама не проявляла особой осторожности. Моя спина сейчас напоминает высокотехнологичный кроссворд, нанесённый твоими ногтями. Она фыркнула, но краешки её губ дрогнули в улыбке. — Слабо, — парировала она, уже вовсю улыбаясь. — У меня мысленный образ тебя в тот момент, когда ты… э-э-э… потерял дар речи. Он теперь встроен в мозг на уровне базовых рефлексов. Я, боюсь, буду краснеть при виде любого светловолосого мужчины в дорогом костюме. Спасибо, что испортил мне карьеру в высшем свете. — Всегда пожалуйста, — он наклонился и поцеловал ее в кончик носа. Они лежали ещё несколько минут в молчаливом согласии, пока солнце не стало припекать по-настоящему. Наконец, с общим стоном решимости они поднялись с пола, собирая разбросанную одежду. Драко натянул смятые брюки, Гермиона завернулась в его просторную рубашку, утонув в ней с головой. — Я голоден, — объявил Драко, — Ты вообще помнишь, где тут кухня? — Это та комната с пустыми шкафами? — она зевнула. — Мы же ничего не завезли. Только шампанское. Завтрак из шампанского и пыли. Романтично. Или нам придётся жевать обои в стиле ретро-голод? — Обои, к сожалению, несъедобные, — он фыркнул. Его рука скользнула по её спине. — Но я слышал, в особо голодные времена маглы едят… что они там едят? Консервы? Нам бы эльфа. Или магазин. Хотя бы с хлебом. — Эльфа, — Гермиона оживилась, — у меня есть Бер! Вернее, он свободный эльф, но у нас договор. Я плачу ему, он помогает с домом. Он должен быть где-то в поместье! — Бер? — Драко приподнял бровь. — Зови, — Драко сделал широкий жест рукой, как король, дарящий аудиенцию. — Ради омлета я готов терпеть даже твою бывшую одержимость правами эльфов. — Он не «бывшая»! — она толкнула его в плечо, но уже смеясь. — Это постоянная и здоровая позиция! И сейчас она накормит нас. — Бер! — твёрдо, почти по-хозяйски сказала она, глядя в пустоту перед собой. Воздух в углу комнаты задрожал, пыль заклубилась, и поодаль от них появился эльф с огромными, как блюдца, глазами и ушами, завёрнутыми в чистый, но поношенный зелёный жилет. Глаза Бера выкатились, когда он увидел Гермиону, утонувшую в мужской рубашке, и Драко, стоящего рядом в одних брюках, с босыми ногами на пыльном полу. — Миссис Грейнджер! — писклявый, но полный безграничного энтузиазма голосок вырвался из его груди. — Бер рад вас видеть! Это ваш новый дом? Бер почуял зов! — Всё в порядке, Бер. Мы тут… обживаемся, — Гермиона покраснела, осознавая, в каком виде она, вероятно, предстаёт эльфу. — И у нас небольшая проблема с провизией. Не мог бы ты… — О, Бер всё понял! — эльф исчез из комнаты прежде, чем она договорила. Не прошло и десяти секунд, как в центре комнаты, рядом с пустой бутылкой шампанского, раздался ещё один хлопок. На полу стоял Бер, с огромной плетёной корзиной, почти равной ему по размеру, в руках. Из корзины соблазнительно пахло свежей выпечкой и копчёностями. — Бер принёс провизию! Яйца, бекон, хлеб, сыр, фрукты, кофе! — Бер, ты волшебник, — с искренним облегчением сказал Драко, садясь. — Буквально. Эльф покраснел от ушей до кончиков пальцев. — О, нет-нет, сэр! Бер просто эльф! Но хороший эльф! Я сейчас приготовлю завтрак на террасе! Солнышко светит, вид красивый! — И, не дожидаясь ответа, он щёлкнул пальцами. Кухонный стол и два стула материализовались на каменной террасе за раздвижными дверями. Ещё один щелчок – и на столе появилась скатерть, посуда, кофейник и все ингредиенты. — Мы… мы придём через минуту, Бер, — сказала Гермиона, прижимая пиджак к телу. Эльф исчез на террасе в облаке хозяйственного рвения. Драко и Гермиона переглянулись. — Всё вышло из-под контроля, — констатировала она, но в её голосе не было тревоги, только смущённое веселье. Он повернул её к себе, чтобы видеть лицо. Его глаза были серьёзными. — Ты не особо боишься. Она посмотрела на него, на помятое лицо, на спутанные белые волосы. — Ты не особо пугаешь. В таком виде. Больше похож на побеждённого пуффендуйца, которого вот-вот накормят. — О, жестоко, — он притворно нахмурился, но смех дрожал в его голосе. — Учитывая, что именно этот «пуффендуец»… — В душ! — перебила она его, вставая и протягивая ему руку. — Или хоть умыться. Мы не можем выйти к Беру, пахнущие… этим. — Чем? — он поднялся, игриво прижав её к себе. — Счастьем? — Ага, — она прошептала, целуя его в уголок рта. — Это может смутить бедного эльфа. Давай. Через двадцать минут, вымытые, в относительно свежей одежде, которую они трансфигурировали из того что было, они вышли на террасу. Запах жареного бекона, свежего кофе и подрумяненного хлеба был райским. Бер, стоя на табуреточке, мастерски орудовал сковородками. — Садитесь, пожалуйста! Всё почти готово! Завтрак был скромным, но идеальным: пушистый омлет с травами, хрустящий бекон, тосты с маслом и джемом, нарезанные дыня и виноград. Кофе – крепкий, ароматный, такой, как любила Гермиона. — Бер, это восхитительно, — сказала она с полным ртом, что было для неё крайне нехарактерно. Эльф сиял. — Бер рад! Бер уйдёт, чтобы не мешать! Позовите, если что нужно! И он исчез с тихим хлопком, оставив их одних на террасе под утренним солнцем, с видом на бескрайний океан. — Ну вот, — Драко отпил кофе. — Цивилизация победила. Хотя в дикарстве что-то было. — В дикарстве не было кофе, — напомнила Гермиона, с наслаждением делая глоток. — И вот этого омлета. Это компромисс, с которым я готова смириться. Они ели несколько минут в комфортном молчании, наслаждаясь едой, покоем и видом. — Расскажи мне историю своей жизни за четыре минуты, — мягко, почти нежно сказала Гермиона, отставляя чашку и опираясь подбородком на сложенные руки. Её взгляд не отводился от Драко. Он замер с вилкой на полпути ко рту. Потом медленно опустил её. — Четыре минуты… на всю жизнь? — его голос звучит приглушённо. — Я слушаю, — она не моргнула. Он делает глубокий вдох. И начинает. — Минута первая. Детство. Я родился в золотой клетке. Люциус и Нарцисса Малфой. Малфой-мэнор — не дом, а цитадель. Меня учили не ходить, а шествовать. Не говорить, а изрекать. Любовь была сделкой: ты соответствуешь ожиданиям — получаешь одобрение. Я боялся отца. Боготворил мать. Первое осознанное воспоминание — мне пять, я разбил фамильную вазу, и отец не кричал. Он просто посмотрел на меня так, что я понял: ошибки — это слабость, а слабость недостойна имени Малфоя. В одиннадцать я сел в поезд в Хогвартс, уверенный, что весь мир уже у моих ног. Я был мальчиком в пузыре собственного превосходства. И этот пузырь лопнул в тот же день, когда я встретил Гарри Поттера. И тебя. Вы не склонились. И я… я этого не понял. Всё детство — это попытка заслужить то, что мне дали при рождении. И полное непонимание, почему другим это не нужно. Гермиона не двигается, её глаза прикованы к его лицу. — Минута вторая. Отрочество. Война. Подростковость — это когда пузырь сменился панцирем. Насмешки, злоба, попытки доказать хоть что-то отцу. Квиддич. Учёба из-под палки. И… ты. Постоянный раздражитель. Живое доказательство, что мир несправедлив: как может кто-то быть умнее, не имея крови? Я не понимал. Потом пришёл Тёмный Лорд. И панцирь стал броней, но внутри было пусто и холодно. Мне дали метку. Не спрашивали. Я был горд. Я был ужасно, патологически напуган. Война — это не битвы. Это тихий ужас в стенах собственного дома. Это мать, которая сжимает мою руку так, будто это единственная нить. Это приказ убить Дамблдора и леденящая душу благодарность, когда это сделал кто-то другой. Это конец, когда Поттер сказал: «Он мёртв». И облегчение, смешанное с таким стыдом, что хотелось исчезнуть. Его голос срывается. Он отпивает глоток остывшего кофе, не глядя на неё. — Минута третья. Бегство. После суда я сбежал. Не от Азкабана — от себя. От взглядов. От тени отца, длиннее, чем моя собственная. Франция. Тишина. Мать молчала, но её взгляд говорил: «Живи». Блейз появился, такой же сломанный. Мы построили бизнес. Я ухватился за него, как утопающий за доску. Здесь были правила: цифры, логика, прибыль. Никаких моральных дилемм. Я стал чертовски хорош в этом. Научился пить кофе без эльфов, сам гладить рубашки, торговаться с гоблинами. Построил новую личность: Драко Малфой, успешный предприниматель, холодный, расчётливый, неуязвимый. Я почти поверил в неё. Почти. Потому что по ночам снились сны. Не о войне. О школе. Я хоронил прошлое, но оно оказалось живучим. Он смотрит на её руку, лежащую на столе. На кольцо. Его взгляд становится острее. — Минута четвёртая. Ты. И вот поставки рубинов. Отказ. «Личные причины». Я был в ярости. А потом увидел тебя в ресторане. И весь мой новый, идеальный мир рухнул за секунду. Ты была не той девочкой. Ты была ледяной королевой, и это било больнее любой ненависти. Фиктивный брак… Я думал, это гениальный ход. Оказалось — самообман. Каждый вопрос, каждый взгляд, каждый смех у фонтана — это была не игра. Вчерашняя ночь… это не продолжение сделки. Хм, история моей жизни? Это история о том, как я строил стены, чтобы скрыться. И о том, как ты стала тем, кто заставил меня их снести. Не силой. Просто… будучи собой. Всё. Время вышло. На террасе воцаряется тишина, густая и звонкая, наполненная только шумом океана. Драко не отрывает взгляда от стола, его плечи напряжены, будто он только что сбросил неподъёмный груз. Гермиона медленно протягивает руку через стол. Её пальцы накрывают его сжатый кулак. — Четыре минуты, — говорит она тихо, и её голос звучит хрипло от сдержанных эмоций. — И ни слова лжи. Он поднимает на неё глаза. В них нет защиты. Только усталая, обнажённая правда. — Моя очередь завтра, — она сжимает его руку — Я подожду, — он переворачивает ладонь и сплетает свои пальцы с её. — Даже если на это уйдёт больше четырёх минут. — Уйдёт вся жизнь, — отвечает она, и в этих словах нет страха. Есть обещание. И принятие. Полное, безоговорочное принятие всей его четырёхминутной, тяжёлой, настоящей истории. Он протянул руку, смахнул прядь волос с её лица. — Контракт с Крофтером. Министерство. Пресса. Наши друзья, которые теперь будут ждать настоящей свадьбы, а не фиктивной помолвки под куранты. Город слухов, в котором мы теперь будем плавать. — Мы всегда плавали в городе слухов, — пожала она плечами. Он улыбнулся. — Значит, продолжаем импровизировать? — Пока не придумаем лучшего плана. Но, Драко… — она стала серьёзной. — Я не хочу возвращаться к той игре. К жизни по контракту. Даже если это будет сложно. Даже если мы наделаем ошибок. — Ошибки мы уже сделали. Много. Пропустили годы, — его пальцы сплелись с её. — Теперь будем делать что-то другое. Вместе. Тишина снова стала комфортной. Потом Гермиона коварно улыбнулась. — Кстати, о свадьбе. Ты так красиво сделал предложение. А теперь что? Я должна начать выбирать цвет салфеток и мучить тебя примерами тортов? Он застонал. — Пожалуйста, только не торты. Я уже видел, как Пэнси выбирала торт для своей годовщины. Это было похоже на подготовку к военной операции с участием кондитерского флота. — А ты чего хотел? Ты сам полез в эту авантюру с предложением. Хотя… — она прищурилась. — У меня есть вопрос. Почему ты вообще на этом настоял? Ты что, тайно мечтал о большой пышной свадьбе? Хотел, чтобы тебя в белом костюме провели к алтарю под слепыющие вспышки? Драко сделал вид, что глубоко задумался. — Знаешь, я скорее представлял что-то… минималистичное. На скале у моря. Только мы, океан и какой-нибудь чрезмерно эмоциональный маг-регистратор, которого будет тошнить от качки. Никаких салфеток. Никаких тётушек, интересующихся, когда же появятся наследники. — Наследники, — фыркнула Гермиона, но её щёки слегка порозовели. — Давай сначала с кораблём разберёмся, капитан, а потом уже о пополнении экипажа думать. — Справедливо, — кивнул он, играя её пальцами. — Будешь меня мучить долгими-долгими годами, заставляя выслушивать твои лекции о важности экологически чистых драконьих перьев для министерских чернил, но так и не даруешь мне законного права жаловаться всем знакомым на свою «судьбу» как на крест, который я несу с гордостью? Гермиона притворно задумалась, приложив палец к подбородку и глядя в небо. — Пожалуй, да. А то расслабишься. Надо держать в тонусе. — Бессердечная ты женщина, Грейнджер. — Прагматичная, Малфой. Драко обнял её за плечи, притянул ближе, и почувствовал, как всё её тело, всегда такое собранное, натянутое как струна, наконец-то расслабилось, прижавшись к нему боком. — Знаешь, — тихо сказал он, глядя, как далеко внизу волны с белой яростью разбиваются о скалы, рисуя на тёмном песке ажурную, мгновенно исчезающую пену. — У меня есть идиотская мысль. — Только одна на сегодня? — она приподняла бровь. — На сегодня — одна. Мы можем никуда не торопиться. Не объявлять ничего миру. А мы… мы будем знать правду. И у нас будет время. Просто побыть так. Без чужих глаз, без оценок, без ожиданий. Украсть его. Гермиона задумалась, её взгляд скользнул по бескрайней, изменчивой водной глади, уходящей в дымку. Такая свобода — свобода от немедленных последствий, от необходимости что-то доказывать — казалась почти пугающей. Слишком хорошей, чтобы быть правдой. — То есть, ты предлагаешь нам притворяться, что мы притворяемся? Это какой-то очень изощрённый, многослойный, чисто малфойский уровень лицемерия. Даже для тебя. — Нет, — он покачал головой, и его губы тронула искренняя, спокойная улыбка, от которой на мгновение помолодело всё его иссечённое заботами лицо. — Я предлагаю нам быть настоящими. Только для себя. А для остальных… пусть это останется нашей маленькой, личной, ничейной тайной. Пока мы сами не будем готовы её раскрыть. Пока не натренируемся не прятаться. Она повернулась к нему, отстранилась на расстояние вытянутой руки, чтобы лучше видеть, изучая его лицо. Искала привычную насмешку, защитную маску высокомерия — и не нашла. Только спокойную, умиротворённую, твёрдую решимость. Решимость защитить это хрупкое начало любой ценой, даже ценой временной лжи миру. — Я хочу насладиться тишиной, — сказал он, и его голос звучал глубже от искренности. — После всех этих лет шума — криков, заклинаний, газетных заголовков, шепота за спиной. Хочу просто завтракать с тобой на этой террасе. Слушать, как ты споришь с Бером о том, что его зарплата всё ещё слишком мала. Смотреть, как ты засыпаешь на диване, уткнувшись носом в какой-нибудь древний фолиант. Без того, чтобы завтра утром «Пророк» не напечатал об этом на первой полосе под кричащим заголовком «Странные привычки бывшей маглорожденной и её палача: любовь или расчёт?» Слово «палач» повисло в воздухе между ними, резкое, неожиданное, как удар хлыста. Но он не отвел взгляд. Не попытался смягчить или забрать его обратно. Он признавал это. Признавал всё своё прошлое, всю тяжесть того, что лежало между ними. И предлагал строить будущее не вопреки этому, а поверх, с учётом всех трещин. Гермиона медленно, осознанно кивнула. Её губы были сжаты в тонкую линию. — Тихо, — прошептала она, и это слово было похоже на обет. — Это звучит… непозволительно роскошно. — Значит, договорились? — в его глазах вспыхнула надежда, которую он уже не пытался скрыть. — Договорились. Наша тайна. Наше море. Наше украденное время. Он наклонился и поцеловал её — нежно, без спешки, без страсти, которая бушевала ночью, а с какой-то новой, тихой уверенностью, как будто у них впереди была целая вечность таких поцелуев. И, целуя её, он думал, что, возможно, так оно и есть. Что вечность начинается вот с этого утра, с кофе и молчаливого договора. Когда они разошлись, дыхание было немного сбито, а на столе ждал остывший, но от этого не менее желанный кофе. Гермиона взяла свою чашку, посмотрела на густой осадок на дне, и подняла её, как бокал для тоста. — За что пьём? За успешное заключение новой, сверхсекретной, бессрочной сделки? Драко взял свою чашку, чокнулся с её краем с тихим, чистым звоном фарфора. — Нет, — сказал он, и его серебристые глаза светились тем внутренним, глубоким спокойствием, которое она только начала в нём узнавать и которое было дороже любой страсти. — Пьём за утро. За это конкретное утро. И за все утра, которые будут после него. Они допили кофе молча, под раскалённым полуденным солнцем, под пронзительные крики чаек. Ничего не изменилось — контракт оставался контрактом, мир ждал своих объяснений, жизнь с её сложностями, счетами и прошлыми ранами не собиралась отступать. Но прямо здесь, на этом клочке камня, висящем между небом и водой, они украли для себя нечто бесценное — тихое, настоящее начало. Не для посторонних глаз. Не для истории, которую будут рассказывать другие. Только для них двоих. Тихое, как дыхание, и прочное, как скала под ногами. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Это было всё, чего они хотели. Пока.