Вопрос 29: Если бы ты мог проснуться завтра, обладая каким-то умением или способностью, что бы это было?

Последний вечер перед свадьбой застал дом у моря в состоянии, которое Бер мог описать только одним словом: суета. И это было великолепное, отточенное многолетней практикой хозяйствования, ворчащее на всё подряд волнение. Эльф носился по комнатам с метельной скоростью, вытирая уже идеально чистые поверхности, поправляя цветы в вазах на миллиметр и время от времени останавливался посреди коридора, чтобы воскликнуть: — Пирог! Бер забыл про дополнительный лимонный тарт для госпожи Уизли! — и исчезать с хлопком. Гермиона стояла посреди гостиной, превратившейся в штаб по подготовке, и чувствовала, как почва уходит у неё из-под ног. Не в переносном, а почти в прямом смысле — Бер только что прошёлся тут с заклинанием безупречного глянца для пола, и теперь паркет блестел, как зеркало, и был опасен для жизни. Казалось, что сам воздух дрожит от напряжения. Перед ней на огромном столе лежали списки, планы и схемы, поверх которых были разбросаны образцы тканей для лент, миниатюрные модели свадебного торта и крошечные, заколдованные фигурки двадцати приглашённых гостей, которые время от времени вставали и начинали спорить друг с другом о лучшем месте за столом. Одна фигурка, изображавшая Джорджа Уизли, уже успела прилепить к фигуркк Гарри Поттера крошечную хлопушку. — Не может быть, — произнесла она вслух, глядя на список рассадки. Голос её звучал чуть выше обычного. — Мы же договорились, что Молли и Нарцисса будут сидеть не рядом, а через стол! А они… они оказываются прямо напротив! Из-за этого чёртова магического закона симметрии стола! Кто это придумал? — Госпожа, — материализовался рядом Бер, держа в руках коробку с блестящими лентами и балансируя на носу подушкой для колец. — Где вешать гирлянды из живых ракушек? На перилах террасы или над входной аркой? Они голосуют за арку, но их шепот создаёт сквозняк в прихожей. И нужно ли им дополнительное увлажнение? Они шепчут, что им сухо, и угрожают захрипеть к утру. — Над аркой, Бер, конечно над аркой! И увлажняй, увлажняй чем угодно! — Гермиона провела рукой по волосам, чувствуя, как они, вопреки всем заклинаниям, начинают виться ещё сильнее от стресса. — И проверь, пожалуйста, магический барьер от ветра на пляже. По прогнозу завтра ветер с моря, а я не хочу, чтобы мою фату унесло в Ирландию вместе с парой гостей и свадебным тортом! — Бер проверил. Бер усилил. Бер даже договорился с местными стайками летучих рыб, чтобы они не устраивали свои игривые прыжки прямо над пляжем во время церемонии, — отчеканил эльф, но его ухо дёрнулось. — Но есть проблема. Вожак стайки, требует плату. — Какую плату? Морские водоросли? Ракушки? — Нет. Он хочет, чтобы гости бросили им в воду несколько волшебных блёсток для вечеринки. Говорит, это «поднимет атмосферу» и «ослепит конкурентов». Гермиона замерла с открытым ртом. — Что? Нет! Абсолютно нет! Скажи ему… скажи ему, что мы предложим им целое облако специальных, съедобных для рыб блёсток! Безопасных и питательных! — Бер передаст, — эльф кивнул и исчез, оставив после себя лёгкий запах лаванды и беспокойства. Гермиона закрыла глаза. Ей хотелось, чтобы время остановилось. Или ускорилось. Она не могла решить. В голове крутились неотвеченные вопросы: «Правильно ли выбрано вино? Не слишком ли пахнут цветы лилии? Они же могут вызвать сонливость! Поймёт ли Драко, что я шучу, когда скажу свою часть клятв? А если нет? А если он скажет что-то ужасно сентиментальное, и я расплачусь и испорчу макияж? А если дождь? А если…» Шум шагов на лестнице прервал её спиралевидные мысли. Драко спускался вниз, и вид у него был настолько безмятежным, что это сразу же начало действовать Гермионе на нервы. Он был одет в простые брюки и тёмную рубашку с закатанными по локоть рукавами, в руках держал две чашки дымящегося чая, а на лице играла лёгкая, беззаботная улыбка, будто он только что вернулся с курорта, а не жил в эпицентре предсвадебного шторма. — Бер доложил о состоянии обороны, — сказал он, ставя чашку перед ней на свободный от бумаг угол стола. — Ветровой барьер проверен и усилен — он теперь выдержит ураган категории «разгневанная свекровь». Летучие рыбы согласились на скромные прыжки в обмен на питательные блёстки. Мы победили. — Это не смешно, — буркнула Гермиона, но взяла чашку. Чай пах мятой, мёдом и ванилью. — успокаивающий, точно подобранный. — Драко, ты видел план рассадки? Это катастрофа. Твоя мать и Молли Уизли… — Будут сидеть на расстоянии броска заклинания друг от друга, и это правильно, — перебил он спокойно, отодвигая фигурку Джорджа, которая уже пыталась надеть крошечную шляпку-цилиндр на фигурку Гарри. — Это создаст здоровое напряжение в воздухе. Как озон после грозы. Интрига. Заставляет кровь бежать быстрее. — Интрига? — она посмотрела на него, широко раскрыв глаза. — Это же наша свадьба, а не турнир по дуэлям или спектакль Агаты Кристи! — Всё, что связано с нашими семьями, так или иначе становится и тем, и другим, — философски заметил он, аккуратно складывая бумаги в стопку. — И знаешь что? Пусть будет. Пусть они меряются пирогами, намёками, элегантностью шляп и тонкостью язвительных комментариев. Нас это касаться не будет. У нас будет свой фронт. На линии «жених-невеста». — Как не будет? — голос Гермионы снова пополз вверх, к опасным для стекла тональностям. — Если они начнут… — Грейнджер, — он произнёс её фамилию мягко, но так, что она замолчала, будто наткнулась на невидимую стену. Он обошёл стол и взял её за плечи. Его руки были тёплыми и твёрдыми, якорем в бушующем море бумажного хаоса. — Посмотри на меня. Что самое важное произойдёт завтра в ровно два часа дня? — Мы… поженимся, — выдохнула она, заставляя себя смотреть ему в глаза. — Верно. Мы. Поженимся. И всё остальное — цветы, пироги, даже эти идиотские, хрипящие гирлянды из ракушек — это просто декорации. Фон. Шум. Наша задача — выйти туда, посмотреть друг другу в глаза и сказать то, что мы хотим сказать. Всё. Всё остальное может рухнуть, сгореть, улететь в Ирландию или превратиться в тыкву. И у нас с тобой всё равно будет что вспомнить. И над чем смеяться. Он говорил так уверенно, так спокойно, что её паника начала отступать, как вода после отлива, уступая место чему-то более глубокому и дрожащему — обнажённому нерву ожидания. Она видела его глаза — серые, ясные, без тени сомнения или игривости. В них не было того мальчишеского хвастовства, что бывало раньше. Была взрослая, уверенность человека, который уже потерял слишком много, чтобы бояться потерять что-то несущественное. — А если я запнусь? Или расплачусь? Или… забуду слова, которые сама же придумала? — её голос стал тише, уязвимее. — Тогда я подскажу. Или промолчу, давая тебе время вспомнить. Или сам заплачу вместе с тобой, и мы будем стоять там, два идиота, рыдающих на своём же празднике. Главное — быть честными. Даже если это будет некрасиво. Она слабо улыбнулась, чувствуя, как тугой комок в горле понемногу рассасывается, сменяясь лёгкой щекоткой. — Я просто… я хочу, чтобы всё было идеально. Для нас. Для этого дня. Он ведь один. — Для нас всё уже идеально, — сказал он, проводя большим пальцем по её щеке, смахивая несуществующую пылинку. — Потому что это мы. Наше «идеально» уже здесь, в этой комнате. Он был прав. Она знала, что он прав, где-то глубоко внутри, под всеми слоями тревоги и перфекционизма. Но остатки паники, как цепкие репьи, ещё цеплялись. Она вздохнула и обвела рукой заваленный стол, этот символ её навязчивого стремления к контролю. — Знаешь, — сказала она, глядя на миниатюрную фигурку самой себя, застывшую с выражением озабоченности, — если бы мне прямо сейчас задали один из тех старых вопросов… «Если бы ты могла проснуться завтра, обладая каким-то умением или способностью, что бы это было?»… Она замолчала, ища слова не в уме, а в той самой глубине, откуда пришёл ответ. — Это было бы умение видеть лес, а не деревья, — произнесла она тихо, почти для себя. — Не просто помнить, а видеть. Прямо сейчас. Видеть, что вся эта… эта буря из списков, рассадок и пирогов — это просто деревья. Миллион отдельных деревьев. А лес… лес — это мы с тобой. Завтра. Наше обещание. И я так легко теряю лес из виду. Я так мастерски могу разобрать его на составные части — гостя А, цветок Б, погоду В — и в итоге оказаться в чаще, одна, с кучей веток в руках и полной потерей направления. Она смотрела на свои руки, сжатые в замок на краю стола. — Вот этим умением я хотела бы обладать. Проснуться завтра и просто… видеть. Видеть тебя у арки. Видеть море за твоей спиной. Видеть наших друзей — не как проблему рассадки, а как лица людей, которые здесь за нас. И чтобы это видение не заслонялось мыслью о том, правильно ли подшит подол или достаточно ли шампанского. Чтобы паника не крала у меня мой же собственный день. Чтобы я могла быть внутри этого момента, а не где-то снаружи, безумно пытаясь всё контролировать. Она подняла на него взгляд, и в нём читалось не слабость, а острое, болезненное самопознание. — Потому что боюсь, что завтра пролетит как сон. Что я его проморгаю. И останутся только воспоминания о том, как я нервничала, а не о том, как была счастлива. Драко слушал, не перебивая, его лицо было серьёзным. Затем он медленно, осторожно разжал её сцепленные пальцы и положил свою ладонь поверх её рук. — Ты знаешь, что я скажу завтра, стоя у той арки, прежде чем произнесу какие-либо клятвы? — спросил он так тихо, что ей пришлось наклониться. — Я посмотрю тебе в глаза и скажу: «Смотри. Просто смотри». И если ты забудешь, как это — видеть лес, я буду твоим компасом. Твоим напоминанием. Даже если мне для этого придётся громко крикнуть посреди церемонии, перебивая всех: — Эй, Грейнджер! Лёс! Брось свои ветки! Её губы дрогнули, а затем растянулись в настоящую, неудержимую улыбку. Напряжение, сковывавшее её плечи, будто растворилось в воздухе. — Обещаешь? — прошептала она. — Это будет пункт номер один в моей устной клятве, — кивнул он, и в его глазах вспыхнула знакомая, тёплая искорка. — Обещаю быть твоим назойливым, настойчивым, вечным напоминанием о лесе. Даже если ты будешь в это время проверять, не отклеилась ли у кого-то из гостей подошва, или считать чайки над головой. Они вышли на берег, даже не надев обуви. Было уже почти темно, только узкая, красно-оранжевая полоска заката алела на западе, отражаясь в влажном, тёмном песке и окрашивая гребни волн в цвет расплавленного золота. Воздух был прохладным, солёным, очищающим, он выметал из головы последние клочья тревожных мыслей. Они шли босиком по кромке воды, где пена лизала их ступни, молча, слушая размеренный, вечный рокот прибоя, который казался сегодня медленнее, глубже, мудрее. Они прошли так довольно далеко, пока огни дома не превратились в крошечные жёлтые точки, а вокруг была только тьма, море и звёзды, начинающие зажигаться на бархатном небе. — Знаешь, что я буду делать завтра, пока буду ждать тебя у той арки? — спросил вдруг Драко, не глядя на неё, а уставившись на тёмный горизонт. — Что? — её голос был почти шёпотом, чтобы не нарушать магию момента. — Вспоминать один конкретный момент. Момент, когда я понял, что всё потерял. Что я проиграл окончательно и бесповоротно. Она вздрогнула и посмотрела на его профиль, освещённый последним светом заката. — Это… чертовски обнадёживающе, Малфой. Накануне свадьбы вспоминать о поражении. Он рассмеялся, коротко и тихо. — Тот момент нашей вновь первой встречи в ресторане. Помнишь? Ты села за стол, холодная, выточенная из льда и мрамора, безупречная. А я был перед тобой с пустыми руками. И ты сказала «нет». Из-за «личных причин». И я вышел на улицу, под этот противный лондонский дождь, и думал: «Всё. Конец. Финал. Я достиг дна, и оно бетонное». Это было самое чистое, самое ясное чувство полного, сокрушительного поражения в моей жизни. Никаких иллюзий. Никаких надежд. — Он повернул к ней голову. — И сейчас, оглядываясь назад, я понимаю — это был самый важный поворотный момент. Потому что именно тогда, на том самом дне, оттолкнувшись от него, я начал плыть. Не куда-то. К тебе. Всё, что было после — контракт, вопросы, споры, даже наш ужасный скандал — всё это было частью этого пути. Снизу вверх. От потери к… к этому. К завтрашнему дню. Она сжала его руку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Его слова были неожиданными, горьковатыми, но они попали точно в цель, растворяя последние, самые глубокие страхи — страх несоответствия, страх, что она недостаточно хороша, что их история слишком испорчена, чтобы стать основой для чего-то светлого. — А я… — начала она, и голос её дрогнул. — Я буду вспоминать, как ты учил меня запускать плоские камешки по воде. Помнишь? Я была ужасна. Мой камень всегда булькал и тонул, как бегемот. А ты стоял, весь такой уверенный и немного заносчивый, и показывал: «Не кистью, Грейнджер, всем корпусом». А потом, когда у меня в очередной раз не получилось, ты просто рассмеялся. Не зло, не надменно. А просто… потому что это было смешно. И в тот момент… в тот момент ты перестал быть Драко Малфоем, моим школьным врагом, моим деловым партнёром, моей головной болью. Ты стал просто человеком. Человеком, который учит меня чему-то абсолютно глупому, бесполезному и прекрасному. И мне от этого было так… легко. Так по-человечески. — Глупое и бесполезное — основа прочного фундамента, — с важным видом заявил он, но его глаза в сумерках блестели. — Кстати, моё предложение о тридцатилетнем курсе обучения всё ещё в силе. Я упрям, как… ну, как ты, собственно. Они дошли до их валуна — того самого, большого, плоского, отполированного временем и волнами. На этом камне он встал на колено. Он был их алтарём, их исповедальней, их тихой пристанью. Сели рядом, плечом к плечу, не выпуская рук, глядя на темнеющее, бесконечное море. Тишина была абсолютной, нарушаемой только дыханием океана и далёким криком ночной птицы. — Я боюсь, — призналась она шёпотом, наконец вытащив наружу это чувство, очищенное от паники, просто как голый факт, который нужно принять. — Не за завтрашний день. Не за церемонию. А за… после. За всегда. Что мы не справимся. — Шрамы иногда будут ныть, особенно в непогоду, — так же тихо, безжалостно честно, ответил Драко. — И мы будем ссориться. Не только из-за пауков и одеял. Из-за серьёзных вещей. Из-за решений, из-за прошлого, из-за того, как воспитывать наших будущих детей, которые, я уверен, унаследуют твой ум и мое упрямство, и это будет адская смесь. И иногда будет казаться, что мы на разных берегах и мост сломан. — Он повернулся к ней, и в почти полной темноте его глаза были двумя тёмными, серьёзными озёрами. — Но мы уже проходили через самое худшее, Гермиона. Через ложь, которую мы друг другу рассказывали и в которую начинали верить. Через боль, которую причиняли сознательно и неосознанно. Через страх, который чуть не разорвал нас на части и заставил сжигать бумаги посреди ночи. И что? Мы выжили. Мы не просто выжили — мы выбрали быть вместе. Сознательно. Добровольно. С открытыми глазами, зная все риски. Так что «всегда»… — он сделал паузу, подбирая слова, — это не про волшебную страну, где всегда светло. Это про то, что каждый день, когда будет темно и страшно, мы будем выбирать друг друга снова. Даже если для этого придётся идти на попятную. Даже если придётся кричать и плакать. Особенно тогда. Она не могла говорить. Слёзы снова подступили к горлу, но на этот раз они были тёплыми, сладкими, как тот чай. Они были слезами не страха, а огромного, всепоглощающего облегчения и благодарности. Она просто кивнула, прижимаясь к его плечу. — И ещё, — сказал он, и в его голосе вернулись знакомые, бархатные нотки насмешливого высокомерия, но теперь они звучали как самая нежная ласка, как тайный код, понятный только им двоим. — Грейнджер, послушай меня внимательно. Ты завтра станешь Малфой. И это, — он сделал драматическую паузу, — не поддаётся обсуждениям, апелляциям, отсрочкам или изменениям. Приговор вынесен. Суд удаляется. Так что можешь смело выбросить из своей гениальной, но иногда чрезмерно активной головы все варианты побега, саботажа или пересмотра условий. Ты обречена. На меня. На наш дурацкий, полуотремонтированный, пахнущий краской и морем дом. На наши вечные споры о краске и кино. Это твой пожизненный приговор. Без права на помилование. Она рассмеялась сквозь слёзы, которые наконец выкатились и побежали по щекам, и толкнула его плечом. — Ужасающая перспектива. Никакого апелляционного суда? Даже с адвокатом? — Никакого. Только каторжные работы в виде совместного поедания пирогов Молли Уизли, выслушивания непрошенных, но удивительно точных советов моей матери о правильном хранении фамильного серебра, которого у нас нет, и обязательных воскресных попыток приготовить что-нибудь, что не возмутит Бера до глубины души. — Звучит как изощрённая пытка, — вздохнула она, притворно скорбно качая головой. — Самая страшная из возможных, — согласился он, обнимая её за талию и притягивая к себе так близко, что она почувствовала биение его сердца сквозь рубашку. — Но у тебя уже нет выхода. Они сидели так ещё долго, пока последний кровавый отсвет заката не погас, растворившись в индиговой синеве ночи, и на небе, будто рассыпанные чьей-то щедрой рукой, зажглись мириады звёзд. В доме за их спинами горел уютный, жёлтый свет, и иногда в окне мелькала маленькая, суетливая тень Бера, всё ещё наводящего последний, безупречный лоск на их будущее. Но здесь, на камне, было тихо, прохладно и мирно. Море откатывалось и накатывалось, отмеряя время, которое уже почти, совсем почти подошло к той невидимой черте, за которой начиналось «после». «Всегда». — Пора? — наконец прошептала Гермиона, её голос был спокоен, устал и счастлив. — Пора, — кивнул Драко, его подбородок коснулся её макушки. — Бер, наверное, уже приготовил какой-нибудь «успокаивающий ужин для нервных господ» и, боюсь, если мы проигнорируем его кулинарный подвиг, он обидится настолько, что наутро наш торт будет иметь форму плачущего эльфа. Они поднялись, отряхнули песок и пошли обратно к дому, держась за руки, их пальцы сплетённые так естественно, будто всегда были единым целым. На пороге их ждал Бер. Но не с упрёком, а с торжествующим, сияющим видом полководца, выигравшего великую битву. — Господин! Госпожа! — он почти подпрыгнул от волнения. — Всё готово! Поливальник для ракушек настроен и поёт колыбельную! Пироги остывают ровно до идеальной температуры! Стулья выстроены с точностью до миллиметра! И… — он понизил голос до конспиративного шёпота, приставив ладонь ко рту, — Бер проверил платье. Тайна. Ни одной ниточки, ни одной складочки не в порядке. Всё в идеальном, идеальном порядке. Они поужинали на кухне, при свете одной свечи, которую Бер настоял зажечь «для атмосферы». Еда была простой, вкусной и удивительно успокаивающей: суп-пюре, свежий хлеб, немного сыра. Даже Бер, обычно стоящий на страже этикета, на этот раз удалился, оставив их одних, лишь бросив на прощание: — Бер будет ждать утром. С тряпочкой для платья и запасным зонтом. На всякий волшебный случай. И этот ужин прошёл в удивительно мирной, почти домашней атмосфере. Перед сном они поднялись наверх и остановились в дверях своих раздельных на эту последнюю ночь спален. Традиция, на которой настояла Джинни, сказав, что «последняя ночь холостяцкой свободы должна быть хоть как-то отмечена, даже если эта свобода — полнейшая иллюзия, и вы оба уже давно не холостяки в душе». Драко остановил её, взяв за руку, когда она уже взялась за свою ручку. — Завтра, — сказал он просто, одним словом заключая в себя все надежды, страхи и обещания. — Завтра, — повторила она, и это слово на её языке звучало как заклинание, как ключ, отпирающий дверь в новую жизнь. Он поднёс её руку к губам и поцеловал не тыльную сторону ладони, а внутреннюю, чувствительную кожу запястья, прямо над местом, где под кожей отчётливо бился её пульс — быстрый, живой, настоящий. — Спи хорошо, Грейнджер, — прошептал он. — Последний раз как просто Грейнджер. — Ты тоже, Малфой, — она улыбнулась, и в её улыбке была вся нежность мира. — Последний раз как холостой и неприкаянный Малфой. Они улыбнулись друг другу — это была улыбка заговорщиков, соучастников великого, дурацкого, прекрасного преступления под названием «любовь». И каждый закрыл свою дверь с тихим, но твёрдым щелчком. Гермиона, оставшись одна в тишине своей комнаты, подошла к окну. Дом внизу был тих. Даже море, казалось, притихло, убаюкивая берег и само себя перед большим днём. Она положила ладонь на холодное стекло, туда, где в непроглядной темноте угадывалась лишь линия горизонта — тонкая, невидимая грань между «сегодня» и «завтра». И поняла, что страх ушёл. Бесследно. Растворился в солёном воздухе, в его словах, в твёрдости его рук. Осталась только лёгкая, сладкая, щекочущая нервы дрожь ожидания и та самая, непоколебимая уверенность, которую он сумел передать ей, как эстафету. Она была готова. Не к идеальной, гладкой, как глянец, сказке из журнала. А к их собственной, единственной в своём роде истории. К их «всегда», которое начиналось не в далёком будущем, а прямо здесь и сейчас, и чей первый, официальный день наступал с рассветом. С первым взглядом через песчаный пляж, с первым словом их собственной, невыдуманной, возможно, корявой, но самой честной на свете клятвы. — Завтра, — прошептала она в тишину комнаты, и её губы растянулись в широкую, беззаботную улыбку. И, наконец, почувствовала, как по всему телу, с головы до ног, разливается долгожданное, глубокое, мирное спокойствие. Всё было правильно. Всё было так, как должно было быть. И лучшего начала для их «всегда» она не могла и представить.