Вопрос 31: Если бы ты знал, что умрёшь через год, что бы ты изменил в том, как живёшь?

Воздух всё ещё вибрировал от смеха, отголосков тостов, от запаха пирогов и морского бриза. Гермиона стояла посреди гостиной, её пальцы машинально разглаживали складки на подоле платья, уже утратившего волшебный лоск церемонии, но приобретшего новое, более глубокое очарование — очарование прожитого, настоящего дня. — Бер, — сказал Драко голосом, в котором звучала тихая, но твёрдая просьба. — Твоя работа сегодня была безупречна. Спасибо. Ты свободен до утра. Эльф, обычно протестующий против любого намёка на бездействие, на этот раз не стал спорить. Он лишь склонился в глубоком, почтительном поклоне, и в его чёрных глазах-бусинах мелькнула редкая вспышка тёплого удовлетворения. — Бер желает господину и госпоже… — он запнулся, впервые подбирая обращение к новой хозяйке, — …госпоже Малфой спокойной и счастливой ночи. Всё готово. Всё чисто. Бер не потревожит. Он исчез с тихим, почти неслышным хлопком, оставив их в полной, оглушительной тишине. Теперь она была наполнена только их дыханием и далёким, приглушённым рокотом прибоя. Драко наблюдал за ней, прислонившись к косяку двери в столовую. Его пиджак уже лежал на спинке кресла, рубашка была расстёгнута. Он выглядел усталым, загорелым и невероятно реальным. Таким, каким она видела его каждое утро за последние месяцы, но теперь с новым, едва уловимым отблеском в серых глазах — отблеском обладания и глубокого, почти благоговейного спокойствия. — Ну, миссис Малфой, — произнёс он, и её новая фамилия на его устах прозвучала не как титул, а как самая нежная ласка. — Остались одни. Гермиона позволила себе улыбнуться — медленно, растягивая губы в том самом выражении, которое он однажды назвал кошачьим. — Кажется, так и есть, мистер Малфой. И что полагается делать новобрачным, оставшимся наедине в первую ночь после свадьбы? Вместо ответа он пересёк комнату. Движения его были плавными, целеустремлёнными. Он не остановился, когда оказался рядом. Он просто наклонился, проследил один быстрый, властный взгляд по её фигуре — от спутанных после ветра и объятий волос до кончиков туфель-лодочек, — а затем, без единого слова, резко наклонился, поддел одну руку под её колени, другую — под спину и поднял её на руки. Гермиона вскрикнула от неожиданности, инстинктивно обвивая его шею руками. — Драко! Что ты?.. — Молчи, — отрезал он, но в его голосе не было резкости, только твёрдое, непоколебимое намерение. — Это часть ритуала. Он понёс её к лестнице. Она была лёгкой и он нёс её уверенно, без тени напряжения, как будто её вес был единственной ношей, которую он когда-либо желал нести. Её платье мягко струилось через его локоть. Она не протестовала больше. Она прижалась щекой к его груди, слушая ровный, сильный стук его сердца под тонкой тканью рубашки. От него пахло морем, дорогим виски с тостов и собой — тем сложным, тёплым ароматом, который стал для неё синонимом дома. Он поднимался по лестнице неспешно, словно растягивая момент, церемониально. Бер, должно быть, уже закончил наверху, потому что в коридоре царила тишина, нарушаемая только их дыханием и скрипом старых ступеней под его ногами. Он вошёл в их спальню — их настоящую, общую спальню — и только тогда поставил её на ноги, но не отпустил, продолжая держать в объятиях, пока она не обрела равновесие. Комната была освещена только луной и парой догорающих свечей на каминной полке. Бер застелил огромную кровать свежим бельём, а на тумбочке стояли два бокала и бутылка того самого редкого эльфийского вина. Но вино осталось нетронутым. Как только дверь закрылась, отсекая последние следы прошедшего дня, что-то щёлкнуло. Тишина и торжественность момента разбились о внезапно нахлынувшую волну потребности, такой острой и всепоглощающей, что у неё перехватило дыхание. Драко первым нарушил хрупкую паузу. Он не поцеловал её. Он просто притянул её к себе так резко, что она вскрикнула от неожиданности, и впился губами в то место, где её шея переходила в плечо. Это был не поцелуй, а укус — властный, голодный, помечающий. Его руки скользнули по её бокам, впились в её бёдра. Она вскрикнула ещё раз, уже от удовольствия, и вцепилась пальцами в его волосы. Он донёс её до кровати не на руках, а почти швырнул на матрас. Она отскочила на упругой поверхности, и прежде чем она успела опомниться, он был уже над ней. В его глазах плясали тени и лунный свет. — Сегодня только ты и я, — прошептал он, его губы в сантиметре от её. — Никаких правил. — Так, как есть, — повторила она хрипло и сама потянулась к нему. Этот поцелуй был не похож на те, что были раньше. Это была битва. Столкновение языков, зубов, дыхания. Его руки были повсюду — срывали с неё шелк и кружева, впивались в её кожу. Её ногти впились ему в спину, и он застонал прямо ей в рот — низко, гортанно. Он не стал медлить. Когда он вошёл в неё, это было резко, но так глубоко и полно, что у неё из груди вырвался не крик, а нечленораздельный, хриплый звук. Он замер на секунду, его лоб прижался к её лбу. — Моя, — выдохнул он, и в этом слове была какая-то древняя, первобытная правда. — Наконец. Официально и полностью. — Твоя, — выдохнула она в ответ, обвивая его ногами. — И ты — мой. Он начал двигаться. Яростный, почти отчаянный темп, как будто он пытался стереть границу между ними. Каждый толчок отзывался у неё где-то в самой глубине. Она отвечала ему с той же яростью. Комната наполнилась звуками — хриплым шёпотом его ругательств на французском, её сдавленными вскриками, скрипом кровати. Запах их кожи смешался с запахом моря. Он перевернул её на живот так резко, что она едва успела вскрикнуть, и вошёл в неё снова. Новый угол, новая глубина. Она закричала, уже не стесняясь, и её крик понёсся через открытое окно к морю. Её сознание начало расплываться. — Со мной, — прохрипел он. — Сейчас. Вместе. Волна накрыла её с такой силой, что мир на секунду померк. Её тело содрогнулось. Он, почувствовав её конвульсии, издал низкий, торжествующий рёв и погрузился в последний, бесконечно глубокий толчок. Они рухнули на матрас вместе, сплетённые, дышащие на разрыв. Минуту они просто лежали, прислушиваясь к бешеной гонке сердец. Драко первым пришёл в себя. Он осторожно выскользнул из неё и перевернулся на бок, притягивая её к себе так, чтобы её спина прижалась к его груди. Его руки обвили её. — Чёрт, — выдохнул он, и в его голосе звучало изумлённое, почти детское восхищение. — Я думал, мы сожжём дом. Гермиона слабо фыркнула. — Бер, наверное, сейчас внизу крестится и зажигает свечи, чтобы изгнать «неподобающие господам звуки». — Пусть привыкает, — проворчал Драко, целуя её в макушку, в шею, в плечо. — У него впереди ещё много лет прослушивания нашей… супружеской жизни. Они лежали молча, слушая, как их дыхание выравнивается. Через окно вливался ночной воздух. Луна плыла по небу, отбрасывая серебристую дорожку прямо к их кровати. Именно в этой тишине, в этом состоянии полного насыщения и опустошения, Драко задал свой вопрос. — Гермиона, — его голос был тихим, задумчивым. — Если бы ты знала, что умрёшь через год… что бы ты изменила в том, как живёшь? Он почувствовал, как её тело на мгновение замерло в его объятиях. Не от страха, а от сосредоточенности. Она не отстранилась, не повернулась к нему. Она просто лежала, глядя в лунную дорожку на полу. Раньше такой вопрос заставил бы её уйти в себя. Но сейчас ответ пришёл не из головы, а из самой глубины. — Я бы ничего не стала менять в том, как живу сейчас, — сказала она наконец, и её голос был удивительно спокоен. — Потому что сейчас, наконец, я живу так, как хочу. С тобой. Без масок. Она сделала паузу. — Но я бы… я бы попыталась успеть сделать одно. Даже если бы это было безумием. Даже если бы времени было в обрез. Его рука на её животе слегка сжалась. — Я бы хотела подарить тебе ребёнка, — выдохнула она, и слова повисли в тихой комнате. — Сына или дочь. Не для продолжения рода. А просто… частичку себя. Частичку нас. Которая осталась бы с тобой навсегда. Которая была бы живым напоминанием обо мне, о нашей любви. Чтобы у тебя был кто-то, в чьих глазах ты мог бы видеть отблеск моих. Чтобы ты не был один. Она говорила тихо, но с такой абсолютной уверенностью, что у Драко перехватило дыхание. Его объятия стали крепче. — Ты… — он попытался что-то сказать, но голос подвёл. — Это же огромная ответственность. — Я знаю, — перебила она его, наконец поворачиваясь к нему. Её глаза в лунном свете были огромными и невероятно серьёзными. — Но это единственное, что имеет смысл. Единственное, что не умрёт со мной. Любовь, память — они угаснут. А ребёнок… ребёнок будет жить. Он будет продолжением нашей истории. Это самое бессмертное, что мы можем оставить после себя. Жизнь. Новую жизнь. — А если… если это будет девочка с твоими умными глазами и моим скверным характером? — прошептал он, и в его голосе прозвучала слабая шутка. — Тогда мир не будет готов, — улыбнулась она, касаясь его щеки. — Но мы-то с тобой будем. — Ты серьёзно, — констатировал он, уже не как вопрос. — Никогда не была серьёзнее. Я не говорю о том, чтобы бросить всё и заняться только этим. Я говорю… о том, чтобы перестать бояться возможности. Перестать откладывать жизнь на потом. Я хочу, чтобы у нас было всё. Наше будущее, которое будет ходить, говорить и смотреть на мир нашими глазами. Он молчал ещё долго, просто глядя на неё. Потом медленно кивнул. — Ладно, — сказал он просто. Это не было бурным согласием. Это было принятием. Принятием её мечты, её желания, её видения их будущего. Она прижалась к нему, чувствуя, как волна благодарности накрывает её. — Спасибо, — прошептала она ему в грудь. — Не за что, — он обнял её крепче. — Это же наше решение. Наш… ребёнок. Боже, — он выдохнул смешок, полный изумления и лёгкой паники. — Я только что согласился стать отцом. В перспективе. — Наша перспектива, — поправила она, целуя его в ключицу. Они снова замолчали. Тишина теперь была наполнена не пустотой, а тихим гулом возможностей. — Знаешь, сколько в среднем ударов делает человеческое сердце за год? — внезапно спросила Гермиона уже почти сквозь сон. — Нет. Но ты, конечно, знаешь. — Примерно сто пятнадцать миллионов, — прошептала она, её голос стал сонным. — Если бы у нас был всего один год… я бы хотела, чтобы каждый удар моего сердца был для тебя. Чтобы каждый из этих ста пятнадцати миллионов раз моё сердце билось с пониманием, что оно твоё. Полностью. Драко не ответил. Он просто крепче прижал её к себе. Его губы коснулись её виска в беззвучном поцелуе. Её признание, её мечта, её дар — они висели в воздухе, такие огромные и хрупкие, что любое слово могло их разрушить. Лучшим ответом была тишина, принятие, и крепкие руки, которые держали её — ту, что только что предложила ему вечность в виде нового дыхания, нового сердца, которое когда-нибудь начнёт биться рядом с ними. Они заснули так — сплетённые, навсегда изменившиеся. За окном луна клонилась к горизонту, уступая место первому намёку на рассвет. Новый день стучался в стекло. День, который был первым в их официальной, совместной жизни. День, с которого всё только начиналось по-настоящему. И где-то в глубине их спящих тел уже могла зреть крошечная, пока неосязаемая надежда. Но даже если её там ещё не было, уже было главное — было решение. Было желание. Была бесконечная, яростная любовь, которая стоила целой вечности. А всё остальное было делом времени. И ста пятнадцати миллионов ударов сердца, каждый из которых теперь приносил их на один шаг ближе к будущему, которое они выбрали вместе.