Ангел.

—Менә кәҗә иске—пробубнила девушка, с грохотом захлопывая дверь кабинета начальника. Сегодняшняя смена открылась неутешительным разговором с директором. Её уволили. Мол «гардеробщицу найти не трудно, а ты вон опаздываешь постоянно, негоже». А ведь причина была. Руководство было прекрасно осведомлено о непростой ситуации с бабушкой да братом Таисии, даже обещали глаза закрывать на опоздания, мол причина есть. Да только это всё на словах было, а на деле... И вновь мороз неприятно обжигает щёки. Тася щурится, не привыкшая в столь ясную погоду покидать рабочее место. Теперь уже бывшее. И где новую подработку искать? Благо хоть Полину Филипповну успела в санаторий отправить. На последние деньги. Теперь придётся, что называется, на хлебе с водой жить—долги брать Тилькина не привыкла, не в её принципах обязанной кому то быть. Хруст снега под ногами уже не успокаивает, наоборот, лишь раздражает сильнее. Перед глазами мелькает уже привычная дорога, приводящая к небольшому участку земли, огороженному по периметру кованым чёрным забором. Крест железный в центре лишь тоску нагоняет. С небольшой фотографии на Таю смотрит он. Улыбающийся рыжеволосый парнишка с озорным блеском в глазах и усыпанным веснушками носом. —Ну привет, Мишка.—девушка неспешно варежкой с лица стирает стекающую слезу, улыбку натягивая. Совсем не верится, что братишка сейчас под землёй холодной лежит. Кажется, будто все это сон дурной, а Тася сейчас проснётся и снова Мишку отчитывать за похождения ночные будет. Хотя бог с ним, пусть гуляет. Только вот оно ему уже не нужно.—Бабуле уже лучше. В санаторий её отправила, пусть здоровье подтянет. Утюг ей твой отдам обязательно, как только отойдёт чутка. И магнитофон мне твой нравится очень. Прости... И снова события того дня в голове вертятся. Виновата, ох как виновата. Быть может, если бы не ругалась тогда по другому всё было бы? Если бы с ним пошла на ту дискотеку дурацкую? Тогда Мишка, возможно, был бы сейчас жив да здоров. А возможно под землёй мёрзлой лежали бы и Тася и Мишка. Кто знает. По снегу кто-то аккуратно ступает, словно подкрадываясь к Тилькиной, а та и не слышит, взглядом пустым сверля фотографию младшего с такой противной чёрной лентой в углу. Ужасно. Лишь тихий девичий всхлип привлекает внимание русоволосой, заставляя карие глаза наконец оторваться от былого объекта внимания. За спиной Тилькиной стоит укутанная в тёплую шубку и шарф Катька—девчонка, в которую младший был по уши влюблен. Оно и не удивительно—она девчушка симпатичная, ну точно куколка какая. Румяная такая, улыбчивая. Раньше была. Теперь же под глазами её круги чёрные пролегли, а по щекам слёзы текли безостановочно. Тоже скучает. Старшая ни слова не произносит, поднимаясь с мёрзлой земли и руки неловко протягивая, а Катька в них как в спасательный круг ныряет. Им обеим тяжело сейчас. Одна первую любовь потеряла, а другая кровинку родную. И во всём эта чёртова Казань виновата. А ведь Тася на днях младшему объявить собиралась, что они в Москву переедут обязательно. Всё перевестись из универа думала. Да откладывала, мол мороки много, успеет ещё. Не успела. Улица действительно не щадит никого. Неприятный холодок по коже прошёлся—не от мороза, от осознания того, что вместе с младшим она похоронила часть себя. Теперь нужно жить за заставляет сердце болезненно сжаться, да буркнув Кате тихое «Пока», наконец в сторону выхода двигается. Понимает, ей тоже хочется одной побыть. Как и Тасе. Всё понимает.

***

Спирт горло обжигает, когда Вова в очередной раз к стеклянной бутылке прикладывается, взглядом тёмных глаз в засыпанную снегом фотографию сослуживца бывшего на могильной плите вглядываясь. В Афгане плевать было, с какой ты улицы. Плевать, под кем ходишь. Там все равны были. Вот и с ним Суворов по возвращению хорошо общался, да только в Казани всё уже по другому было—одно слово необдуманное и малец разъездовский уже под мёрзлой землёй лежал. А теперь где-то тут и их парнишка лежал—Ералаш. Сходить бы, проведать. Мужчина с земли заснеженной поднимается, слегка пошатываясь, да глазами кладбище обводит, пытаясь хоть какой-то ориентир выцепить, да только взгляд сразу цепляется за фигуру женскую, неспешно по тропинке шагающую. Тася. Мужчина тут же подрывается, к девушке подбегая. Разум мигом проясняется, словно парой минут ранее Вова к спирту не прикладывался. —Ну здравствуй.—русоволосый к девушке подскакивает, ничуть не боясь её напугать, да пытаясь отдышаться. Та на удивление не дёргается даже, продолжая в темпе спокойном шагать, да глаза зарёванные на Суворова поднимая. Злости на него уже совсем нет, не виноват он ведь. По крайней мере, ей будет легче думать, что не виноват.—Ты это, к Ералашу ходила? —К Мише.—в очередной раз огибая «погоняло» покойного брата произносит девушка. И вот между ними вновь воцаряется напряжённое молчание. Воздух словно густеет, а эти двое всё молчат упорно, глазами по округе бегая. Куда угодно смотрят, только не друг на друга. Сил не хватает на это. И лишь когда они за пределы кладбища выйдут, русоволосая наконец голос подаст, голову к земле опуская.—Вов, кто это сделал? Ты ведь знаешь, да?—а Вова в ответ молчит только. Впутывать её в это не хочется. Не маленький ведь, понимает, после потери такой глупостей натворить может, угробится ещё. А её терять не хочется. Почему, он ещё не разобрался, но это потом придет, наверное. —Ты голову себе не забивай. Разберёмся.—видит уже, как губы девичьи в полоску сжимаются, подрагивая. Возражать начнёт сейчас, а потому мужчина перебивает резко, не давая слова произнести.—Пойдём в кино сходим? Отвлечёшься хоть.—Тася глаза тёмные поднимает, вновь брови тонкие хмуря. Отказаться хочет сначала, не до того ей. А потом в голове вновь образ Мишкин всплывает. Разве рад он был бы узнать, что старшая его сутки напролет ревёт, в квартире пустой закрывшись? Да и Вовка нравился ему. И Тасе, вроде, нравился. Вроде. Понимать она это совсем недавно стала, когда скребущее чувство вины за крики на Адидаса начало сменяться воспоминаниями о тех вечерах, когда Тилькина раны универсамовского обрабатывала, на кухне сидя. Как они на той же кухне курили, до утра о жизни разговаривая. Соскучилась, получается. А потому Тая кивает, неуверенно как-то, словно сомневаясь, но Суворову и этого хватит, чтобы в улыбке довольной расплыться, подобно коту чеширскому.

***

Тая даже не заметит, как фильм к концу подошёл—весь сеанс она вновь в мыслях своих просидела, лишь изредка отвлекаясь на реплики героев, да тихие комментарии своего спутника. Откуда ж Вова мог знать, что выбрал фильм, на который Ералаш при жизни так отчаянно сходить хотел? Только под конец русоволосая на плече своём замечает руку крепкую, но сбрасывать не торопится. Так спокойнее, как под защитой сидит. Домой на такси доехали—Вова на улице поймал. Тася долго отнекивалась, мол не стоило, дорого выходит, и без того потратился достаточно, но мужчина вновь в ответ улыбался молча, придерживая дверь жёлтой семёрки. Всю дорогу Суворов о чём-то оживлённо с водителем переговаривался—языками сцепились будь здоров. А Тилькина всё в дорогу всматривались, наблюдая за снежинками кружащимися и пропуская мимо ушей мужской смех да реплики. И вновь лампочка у подъезда мигающая, вновь тишина. Почти как тогда, только Мишки не хватает. —Зайдёшь?—в глазах кофейных надежда слабо плещется. Не хочется назад в звенящую тишину возвращаться да проваливаться в пучину раздумий. Однако мужчина как-то напрягается вдруг, взгляд отводя, да неловко приобнимая светловолосую. —Не могу. Дела у меня, неотложные. Потом свидимся.—да так и оставляет Тасю в одиночестве стоять перед дверью подъездной. Уходит, не оборачиваясь даже. Тилькиной даже думается, что из жалости он с ней возится. Может, вину какую чувствует, мол угробили парнишку, поддержать надо. Да и в правду, на кой ему Тая? Поматросить и бросить? Девушка лишь губы поджимает, скрываясь в подъезде. Не заметит уже, как обернулся Суворов, пытаясь силуэт в окнах подъездных высмотреть. Не уйдёт, пока не увидит в пролёте этажей фигурку знакомую, в квартиру юркающую. Неправильно поступил, некрасиво, но так лучше будет.

***

Тихий стук в дверь едва прорезаться сквозь треск старенького телевизора, отчего Тая на месте подскакивает, в сторону коридора косясь. Кого могло принести? Не ждёт ведь гостей вроде. Тем не менее, девушка нерешительно вперёд шагает, пробираясь по коридору тесненькой квартиры. К глазку прикладывается и брови хмурит непонятливо. —Маратка, тебе чего?—несмотря на всю напускную серьёзность, в голосе девушки скользит очень плохо прикрытое беспокойство, выглядит младший Суворов далеко не сказочно, словно только что марафон пробежал.—Заходи давай...—Тилькина дверь пошире распахивает, когда парнишка внутрь нерешительно проходит. Беспокоит его что-то. Ох как беспокоит. —Тась, эт, можно у тебя денёк перекантоваться? Я не помешаю, честно…Отец вспылил, ну свалил я короче. Ночь на базе пытался побыть, но не катит, сама понимаешь, да и занято там...—русоволосая хмурится озадаченно, а затем кивает, не бросать же мальчишку, друг Мишкин был всё-таки, брат Вовин. Марат всегда Тасе хорошим казался, не туда попал просто, не с теми связался. Все они не с теми связались, не туда свернули. Не туда. —Оставайся конечно, сколько надо будет. Ты Вове говорил? Может он решит что...—при упоминании старшего парнишка бледнеет, точно мел. Тая поняла сразу, точно недоговаривает что-то.—Случилось что? С ним тоже поссорился?—но Марат головой мотает, мол нет, но продолжает молчать упрямо. Лишь спустя пару минут пристального взгляда тёмных глаз он словно ломается. —Вована в больницу забрали. Мы это...разбираться ходили. Ну за Ералаша.—заметив, как округлились глаза Тилькиной, темноволосый тут же добавил.—Но ты это, не переживай, мы его выписали уже... —Вы? Выписали?—тонкие брови вновь на переносице сходятся, пока девушка глубокий вдох делает, словно стараясь успокоиться. Связалась на свою голову...

***

—Спасатели малолетние...Юләр—девушка в очередной раз прикрыла глаза, откидывая голову на холодную бетонную стену, пока парни продолжали спорить о чём-то своём.—Вы его тут оставить решили?—Тая нахмурилась, кивая в сторону провалившегося в лихорадочный сон Вовы, которого эти герои увезли прямиком с операции. Универсамовские переглянулись, но тут же кивнули, словно вопрос её показался им совершенно глупым, а ответ абсолютно очевидным. —Ну а куда его ещё? И тут полежит.—Турбо ещё раз сигаретой затянулся, свободной рукой почесывая затылок и, очевидно, совершенно не понимая претензий русоволосой. Чем её качалка их не устроила? И диван, и чайник, и компания, всё есть ведь. —Ахмаклар…—девушка устало потерла глаза рукой.—Маратка, Андрей, дотащите его до квартиры?—добавлять местоимение «моей», Тая не стала, это и так понятно. По крайней мере, для Марата. Видимо, в этот раз ей суждено было стать «Матерью Терезой» для Суворовых. Не квартира, а гостевой дом какой-то.

***

Веки поднимаются безумно тяжело, словно в беспробудном сне Вова пробыл пару дней, а может, и веков. Мужчина щурится, стараясь хоть что-то разглядеть в темноте, однако натыкается лишь на желтоватый свет настольной лампы, мгновенно жмурясь. Лишь слегка привыкнув к освещению, Суворов наконец осматривается. Куда его занесло? Обстановка совершенно не знакома, а значит придётся напрячь мозг и вытянуть из него хоть одно воспоминание предыдущих дней. Однако, помимо проигрышного «замеса» с хадишевскими, яркого света операционной и какой-то смутно вспоминающейся, но явно симпатичной медсестры, в голову не лезет ничего. Наташа, кажется? Может у неё сейчас Владимир отходит от дурмана? Улыбка сама по себе расплывается на его губах, когда со стороны дверного проёма, за которым до этого простиралась лишь беспросветная темнота, слышится знакомый голос. —Чего лыбишься? Уже не так плохо?—русоволосая проходит в комнату и лишь сейчас, в тусклом свете единственной работающей лампы, Вова узнает Тилькину. Совершенно не такая, какой он привык её видеть: с взъерошенными волосами, в растянутой футболке и трениках и с уже приевшимися чернеющими кругами под глазами. Улыбка с лица почти сразу слетает, но лишь на мгновение, только вот следующая выходит уже натянутой. Хотя, чего это он? Головой приложился что-ли?—Не рад меня видеть? На брата хоть посмотри, извелся весь, пока ты в бреду своём о Наташах каких-то рассуждал.—с этими словами Тася губы поджимает, в сторону подоконника отходя, да в окно вглядываясь. Неприятное чувство копошится где-то в груди. Неужто ревнует? Ну уж нет. Ни за что на свете. Вот окрепнет этот Адидас и пусть катится к чертям вместе с группировщиками своими. Слова её пусть и доносятся пока сквозь толщу дремоты, но от слуха чуткого не ускользают. Мужчина взглядом силуэт женский провожает, а затем глаза переводит на кресло, с диваном соседствующее. Лишь теперь он заметит на нём уже спящего брата, который то и дело беспокойно морщился. —Чё он не дома-то?—темные глаза вновь к окну обращаются, словно стараясь в самой Тасе ответы на все свои вопросы отыскать, а та молчит с минуту, словно продумывая что-то. Нога неприятно ноет и воспоминания вновь вспышками посещают ещё не окрепший разум. Доска с гвоздями, пацан какой-то хадишевский, а потом боль, холод и темнота. Мужчина морщится, то ли от неприятных ощущений, то ли от осознания, в какую яму себя с братом на пару загоняет, а затем предпринимает довольно жалкую попытку встать с места нагретого. Правда, успехом эта затея не увенчалась—Вова почти сразу плюхнулся назад с приглушённым «Ой, хек». —На месте сиди. Хуже сделаешь.—Тилькина вновь замолкает на секунду, слегка плечами дёргая. Чувствует на спине взгляд прожигающий. Не злой, скорее изучающий, интересующийся.—Марат мне не рассказал ничего толком. Про отца что-то пробубнил, мол поссорились. Потом про тебя проболтался. Они тебя в качалке вашей оставить хотели, а там же сырость, холод...—Тася взгляд на Вову переводит, сталкиваясь с взором карих глаз, но зрительного контакта не прерывает. Только сейчас она заметит на его лице ссадины. Хорошо прилетело, видимо.—Для ран хуже было бы. —Ну спасибо, сакчы фәрештә.—русоволосый улыбается, глаза карие щуря, а затем руку вперёд вытягивает, едва цепляя края пальцев Таси, да на себя тянуть начинает. Девушка озадаченно хмурится, но неспешно вперёд подходит, наконец почти впритык к дивану становясь.—Спа-си-бо—по слогам произносит Вова, обвивая крепкие руки вокруг тонкой талии да голову к животу Тасиному прикладывая. Неуклюже, наверное, по стороны выглядят, но разве есть до этого дело? Девушка ни слова в ответ не говорит, только пальцы тонкие в жестковатые волосы запускает, слегка взьерошивая. А Вове и этого хватит. Боли все словно утихают, на задний план отходя. Он бы так и вечность просидел, да не выйдет.

«Останови тот шум в моей голове, прошу»