И хочется и колется.

Следующие дни Тая из дома не выходила. Закрылась в комнате своей, только домой залетев после вечернего визита в больницу. Сообщить такую новость бабушке она не смогла—сама ещё не до конца поняла, а потому старшая родственница обо всём от врачей узнала. Может, так будет лучше. А Тилькина всё дома сидела. Ей бы похороны готовить, да сил нет. Хочется упасть лицом в подушку да так и остаться, не вставать больше, не слушать гнетущую тишину и без того осточертевшей хрущёвки. Но нужно было взять себя в руки. Если не она, то кто? Не лежать же Мишке вечность в холодном помещении морга? А потому на третий день всё ещё не пришедшая в себя Тая наконец покинула квартиру, по пути друзей Мишкиных встречая да соболезнования сбивчивые слушая. А толку то? Универсамовские тоже приходили, помощь свою предлагали посильную. А девушка в ответ им лишь кивала бездумно, словно болванчик какой-нибудь. Даже не смотрела, кто вокруг стоит. А парни тоже не дураки, понимают всё. И то, что врагами для неё стали понимают. Даже не пытаются переубедить—хочет ненавидеть, пусть ненавидит, но с похоронами как смогут помогут. Ералаш всё таки товарищем для них был. Братом. Полину Филипповну из больницы только на похороны отпустят, мол лечение не окончено ещё. Тая заранее решила—хоронить Мишку в закрытом гробу будут, и без того слабая сейчас бабуля точно не выдержит такого вида своего внука. Тилькина и сама не выдерживает. Страшно, больно на картину эту смотреть. Как мог кто-то вот так пацаненка забить? Совсем ребёнок ведь, ему бы жить и жить... А ведь когда-то Тая смотрела на него и думала, что всё у него впереди. А теперь у Мишутки всё позади уже. Ничего больше нет, кроме воспоминаний тёплых о нём. Кроме смеха братишки, без остановки в ушах звенящего. Тая на похоронах в стороне держится, пока соседки Полину Филипповну под руки ведут, косые взгляды бросая, мол и что за внучка? А ей плевать. Не до них сейчас. Бабушку обязательно поддержит, не изверг ведь она какой-то? Но эмоции свои старшей являть не хочется, только больнее сделает. В сторонке и подружка Мишина стоит, Катька. Глаза зареванные все, рот рукой прикрывает. Хотели быть вместе до самой смерти. И были, до его смерти. Почти как в сказках. А сама Тая всё тот день в голове прокручивает. Виновата. Сорвалась на братишку, а ведь ничего такого и не сказал, настроение поднять пытался... И магнитофон этот купил. Не важно уже, какими путями, старался ведь.. И утюг бабушке она передаст обязательно. Мишка старался. Мишка обрадовать хотел. Когда-то хотел. Блондинка не сразу почувствует, как ладонь чья-то, обжигающе-горячая по сравнению с её ледяной, стопку купюр в руку сунет. Глазами лишь хлопает стеклянными, взгляд замутненный переводя на нарушителя покоя. А оно, быть может, и хорошо, что нарушил. Хоть в себе копаться перестала. На минуту. —Это от универсама. Всей улицей собирали.—Вова взгляд в сторону отводит, брови густые на переносице сводя да глаз карих избегая. Понимает, не рада их Тая видеть, винит. Деньги девушка тут же отпихнуть пытается, слабым голосом шепча, мол «Мне вашего не надо, неудобно...Не возьму.». Кровь в венах бурлит от упорства раздражающего, но Вова терпит, в ладони девичьей рубли зажимая. И Тая наконец сдаётся, глаз не поднимая и руку в карман засовывая. Неудобно как-то. За дни эти поняла уже, без разбору парней винить неправильно, но поделать с собой ничего не может. А они вон и помочь пытаются. Гроб несли, процессия огромная собралась. Как героя Мишку проводили. Самого настоящего героя. Полину Филипповну в стационаре ещё на две недели оставили. И без того ослабленный инсультом организм старушки с трудом выдержал такое потрясение. Тая понимала, надо быть рядом. Разрывалась, на работе отгулы вымаливая, чтобы с бабушкой больше времени проводить. В университете девушка и подавно не появлялась—ушла в отпуск академический. Не до того ей сейчас. Теперь придётся и вторую работу искать. И пусть уже не требовалось Мишку разными диковинками дефицитными снабжать, с финансами трудности определённо были и если бы не универсамовские, сборы которых покрыли большую часть трат на похороны, пришлось бы Тилькиным на хлебе с водой до следующей получки сидеть, отблагодарить бы их, спасибо хоть сказать. Но это потом. А сейчас Тая вновь в себя ушла, лишь в палате бабушкиной улыбку на себя натягивая. Ещё одной потери женщина попросту не переживёт. Будь её воля—уехала бы из этой чёртовой Казани прямо сейчас, на первом же поезде. Неважно куда, лишь бы подальше, лишь бы ничего больше не вызывало в сердце боль скребущую. Квартира уже порядком раздражала: давящая на голову тишина, пустые комнаты. Так и сидела блондинка вечерами, глазами сверля безвольно маленькую фотографию брата, в серванте старом стоящую. Совсем недавно сделанная. На ней Мишка счастливый у ёлки стоял, сжимая в руках затёртую гитару, на которой каждый праздник для бабушки с сестрой песни разные играл. У него всё было впереди. Было. Тая так и не узнала, что даже в последние секунды жизни брат её вспоминал. Глаза карие, которые с беспокойством каждый вечер на него смотрели, раны новые изучая. Понимал, виноват. Надо было сестру слушать, тогда всё по-другому было бы. А как же бабушка? Тая наверняка о ней позаботится. Лучше, чем смог бы Мишка. Он в это верил.

***

Мужской силуэт одиноко сидел у стены бетонной, сигарету тлеющую в руке покачивая. Разобраться бы, парнишка ведь их был, а тут какие-то нелюди угробили. А может и сами они нелюди? Помнит Вова, как в тот вечер злополучный Тая со скамейки вскочила резко, его от себя отталкивая. Как голос девичий надрывался, вещая о том, что нельзя детей в пучину эту тянуть. Права она была. А ведь парнишки и младше Ералаша были в рядах универсамовских. Тот же Лампа, которому едва двенадцать стукнуло. И куда ему в заботы уличные окунаться? Но не от хорошей же жизни в дело это лезут. И Вова не от хорошей полез. И про остальных знал. А про Ералаша нет. На кой черт жизнь себе гробить, когда дома всегда любовь да уют? В защитника поиграть решил? Горький дым вновь горло обжёг, в лёгкие пробираясь. Мальца тоже винить нельзя. Защитить родню свою хотел, а в итоге и сам вляпался. Глаза, блуждающие по округе, невольно к знакомому окну прицепились. Отсюда Мишка пацанам махал всегда, мол сейчас выйдет да воды вынесет. Теперь же в окне этом темнота была беспросветная. И в соседнем тоже. Создавалось впечатление, что квартира и вовсе пуста, но Тая сегодня не выходила и её тайный часовой по имени Владимир прекрасно это знал. Должен ведь кто-то вместо Ералаша за ней приглядывать? А потому немая тень вечно на отдалении за девушкой шагала по хрустящему снегу. Чуть что—обязательно поможет. Она ведь универсамовская теперь, хочет она того или нет. Зато безопаснее так будет, наверное. Но вот в подъезде мигающий свет появляется, являя взору хрупкую фигурку, по этажам вниз пробирающуюся. Неспешно так, аккуратно, словно ступени вот-вот под ногами посыпятся. А спустя минуту и подъездная дверь откроется, выпуская на улицу блондинку с нелепо натянутой на голову шапкой. Мишкина. Тая безмолвно вперёд двигается и Вова уже встать готовится, чтобы вновь следом побрести, но та в его сторону направляется. Совершенно точно. Неужели опять обвинения слушать? А он выслушает. Если ей от этого легче станет, то обязательно выслушает. Хоть весь день терпеть будет. Девушка лишь рядом молча присаживается, предварительно ладонью с тонких перил снег смахивая. Вове заговорить хочется, приобнять её, да не время сейчас. Тишина лучше любых слов лечит. По крайней мере, как считал он сам, лучше его неуклюжих и угловатых попыток поддержки. И хочется и колется. —Прости.—совсем тихо звучит её голос, смешиваясь с воем метели. Русоволосый ушам своим не верит, слегка оборачиваясь на неё, словно убеждая себя, что Тая и не видение какое-то, а совершенно точно настоящая.—Прости, вспылила. Не надо было винить вас сразу. В уже сгустившихся над городом сумерках она кажется бледным призраком—вся белая, а глаза чёрные-чёрные, словно две бездны. Вова нерешительно как-то кивает. Он обиды уже не держит, да и не держал. Неприятно, злостно, но не обидно. Имеет право винить. Язык уже чешется узнать, как та смерть брата переживает, но слов нужных не находится. А Вова тактично говорить не умел никогда, всегда всё в лоб выдавал, напрямую. Потому сейчас сидел недвижно, взор в снег упирая. —Ты только правду мне скажи, что с Мишкой сделали?...—сердце у обоих от вопроса этого сжимается. Она боится услышать горькую правду, о которой уже давным давно догадалась, а он боится ранить словами неправильными. Не скажешь ведь, забили братишку твоего, как скот дворовой. Станцевали на нём да дальше пошли. Не скажешь... —Помотали мальца неплохо...Кирилл сказал Разъездовские, водитель, дядь Толя, на Хадишевских указывает. Проверять будем.—девушка брови непонимающе хмурит, но вопросов не задаёт. Тоже группировщики. Наверняка.—Мы с ними разберёмся, ответят за всё. Ты только не переживай, минем җаным.—мужчина кулаки сжимает, сигарету наконец в снег рыхлый сбрасывая. Знает, слова его не помогут. Как тут не волноваться? И лишь тяжесть чужой головы на плече к реальности возвращает. Рука его неловко так, совсем по-детски на её плечо ложится. Словно сейчас сидят перед хрущёвкой потрёпанной не двое взрослых людей, что уже многое в жизни повидали, а беззаботные подростки, впервые влюбившиеся по-настоящему. Хотя, быть может, отчасти так оно и было. —Не лезьте вы никуда...Сколько ещё мальчишек молодых там, не надо...—всё через себя пропускает. Каждого на место Мишкино ставит, вздрагивая невольно да слёзы горячие с щек утирая. А Вова лишь сильнее к боку своему прижимает. Тая ран на его лице не заметила, а может попросту промолчать решила. На разъездовских они уже сходили. Всем универсамом. Да только не они это оказались. А Вова для себя уже всё решил—один пойдёт к Хадишевским пресловутым или с кем-то, это не так важно. Но виновный ответит обязательно. И Кирилл за враньё своё ответит. А Тилькиной этим голову забивать не обязательно, и без того вся дёрганная пока. Так они и сидят в тишине, каждый в свои мысли погрузившись. Холод уже давным давно до самых костей пробрался, но блондинка упорно на месте сидит, голову на крепкое плечо положив. Уходить совсем не хочется, с ним спокойнее. Но всё хорошее имеет свойство заканчиваться, а потому Тая всё же с места встаёт, невнятно бурча благодарности. За что? Она и сама не знает. А Вова узнавать не спешит. Главное, что не злится она больше. Наверное.

***

Пропитанная ночным мраком хрущёвка вновь была погружена в звенящую тишину, прерываемую лишь гулом холодильника да тиканьем часов. Тая снова у окна открытого стоит, выпуская в воздух сизый дым. На лунный диск словно заворожённая смотрит, совершенно не обращая внимания на то, что хлопья пушистого снега уже и в комнату проникают, на подоконник оседая. Мысли в голове точно под погоду подстроились—такая же метель непроглядная, глаза режущая, в кожу нежную множеством лезвий мельчайших вонзаясь. Винит себя. Уже который день винит без остановки. А что, если бы не стала ругать тогда? Не стала бы деньгами попрекать, а молча подарок приняла? Что, если бы не стала грубить в тот вечер? Сколько этих «что если?» и ни одно покоя не даёт. Но менять что-то было уже поздно. Теперь уже точно поздно. Так и не поговорила она с братом, не извинилась. Лишь в ладони хрупкой горсть мёрзлой земли сжимая шептала себе под нос невнятные оправдания, да перед сном прощения просила, слезами заливаясь. Она виновата. Она не уберегла. Но теперь все слёзы девушка выплакала и только лишь взгляд остекленевший всю печаль её выдавал с потрохами. Очередной бычок в воздухе теряется, в снег рыхлый приземляясь, а Тая окно неспешно затворяет, наконец холод почувствовав. Кровать теплом манит, но спать не хочется. Она знает, стоит только глаза сомкнуть, как в голове вновь образ брата возникнет. Не прежний Мишка и даже не Ералаш: улыбчивый, весёлый; на него бы Тая каждую секунду безотрывно смотрела, ото сна не пробуждаясь. Перед глазами совсем другой человек стоял. Тот, которого в гроб положили, да землёй закидали. Весь бледный, посиневший, точно кукла восковая. Девушка всё гонит от себя этот образ, пытается брата в памяти румяным да счастливым оставить, но не получается. Ничего не получается. Хочется в темноту липкую с концами провалиться. Туда, к брату. И если бы не Полина Филипповна, Тая наверняка так и сделала бы. Свернулась калачиком у могилы Мишкиной, да так бы и лежала, постепенно в сон беспробудный погружаясь. Но бабушку оставлять нельзя. Никак нельзя.

***

Наши реки бедны водой, В наших окнах не видно дня, Наше утро похоже на ночь, Ну, а ночь — для меня…