Часть 11. Язык цветов.

      Маттиас неловко ёрзает на сидении. Его руки скрещены на груди и сжимают рукава клетчатой рубашки. Взгляд не останавливается на чём-то одном, тревожно и дёрганно блуждая по салону, периодически бросаясь в окно.       Тишину по началу разбавлял свист водителя, но, в конце концов, он уловил всеобщее настроение, прочистил горло и заткнулся. Конрад иногда вздыхал, в то время как Марсель словно стал немым, зеркально восседая по правую сторону от журналиста и хмуро пялясь в сиденье второго ряда. Его руки тоже сложены на груди.       Лицевые мышцы шафера совсем обмякли в напряжённой тишине. Он стал отстукивать пальцем по рулю, чтобы заполнить гнетущую атмосферу. Маттиас проглотил ком в горле, Горацио проверил время, мужчина за рулём что-то проворчал себе под нос. — Что-то в капоте барахлит. — он немного криво усмехнулся, пропуская другого водителя, и поправил зеркало заднего вида, в котором отражался Конрад.       Журналист ненадолго поднял на него взгляд, тухло улыбнулся на мгновение и кивнул, украдкой обернувшись на Горацио, чтобы встретиться с ним взглядом и отдёрнуть себя обратно к окну. Доктор явно не был расслаблен, но его дыхание размеренное, ровное, а все незначительные движения плавные и нескованные. Не как у Маттиаса.       Автомобиль подъезжал к родной улице. Мужчина внезапно обратился к Конраду: — Слушай, друг. — Маттиас повернулся к нему. — Ну это, как его... Муторно тебе будет щас. Ты ж, вроде, недавно в город вернулся, а? Правильно говорю?       Лимузин притормозил у ворот. Шафер обернулся, облокачиваясь о своё сиденье, на что доктор красноречиво изогнул бровь, и водитель неловко кашлянул. Маттиас только похлопал глазами и устало вздохнул. — Да, это так. — Ну вот! — Он довольно всплеснул руками — Ты ж ничего не знаешь про наши нынешние "сэрвисы"?       Конрад утвердительно угукнул. — Вай, у меня с машиной лет пять назад такое было! Ну, короче, я ща быстренько метнусь за визиткой одного автосервиса. Они и эвакуируют, и починят по красоте, я тебе говорю. — словно в подтверждение своих слов, он положил руку на грудь.       Журналист усмехнулся уже веселее, хотя всё так же устало. — Я буду премного благодарен вам, господин... – Маттиас замешкался, приподняв ладонь в ожидании ответа. — Ой, брат, да какой господин! – Смущённо отозвался водитель, пригладив бороду.       Доктор всё ещё выжидающе сверлил его совиными глазами. — Мы с тобой мужики простые, правда? — Конрад кратко, но уверенно кивнул — Ну вот! Зови-ка меня Пабло. — Э-э... — Журналист зачем-то глянул на Марселя, но в равнодушном выражении лица он ничего не нашёл.       Более нелепой становилась вся эта ситуация, если учитывать, что между "Пабло", Конрадом и Марселем расстояние в целый ряд сидений. — Хорошо, Пабло... — Во, всё чётко! — Он наконец развернулся, выуживая из бардачка свои ключи. — Ну, теперь жди здесь, друг. Я туда-обратно мигом. — шафер выскочил из салона и осторожно закрыл за собой дверь машины. Лимузин всё-таки.       Маттиас облегчённо выдыхает, его брови стоят "домиком", очки немного съехали на носу. Ладони Конрада приземлились на колени, плечи опущены.       И снова несколько секунд тишины. Журналист о чём-то глубоко задумался, прежде чем открыть дверь и выйти, бесцеремонно захлопнув её по привычке. Врач нервно поморщился от этого резкого действия и последовал за ним.       Редактор сделал пару вялых, негромких шагов к калитке и остановился, прикрыв глаза. Он нахмурился, чувствуя приближение головной боли. Он потёр глаза. Психотерапевт молча встал рядом, наблюдая за ослабшим соседом. Он продолжил смотреть, даже когда Маттиас снова обратил на него внимание. В горле Конрада пересохло.       Марсель выудил из кармана трубку, фиксируя её зубами, и достал спички, одновременно взглядом прожигая в редакторе душу. Маттиас прочистил горло и отвернулся, поглядывая на куст своих алых роз, что виднелись за невысоким забором. Их шипы были острыми даже для взора, а когда он возился с ними — на широких ладонях и длинных, кривоватых пальцах оставались тонкие царапины, что исполосовали, казалось, уже всё его естество, стараясь добраться до души и сердца.       Доктор затянулся небольшим вдохом и Маттиас, вдохновенный запахом табака, косо поглядел на него, буравя взором несчастную трубку. Глаза древесного цвета незаметно блеснули и врач спросил, протягивая предмет Конрадовских мечтаний: — Хотите?       Ответа не последовало — Маттиас только поднял глаза и поджал губы. И только его брови слегка раздражённо опустились. Редактор хлопнул по карманам джинс и достал сигареты. Марсель сщурился, изучая упаковку в руках соседа, пока тот пытался расправиться с зажигалкой. Одна его бровь взметнулась вверх. — Решили перейти на Мальборо? — с лёгкой хрипотцой, призрачно отмечая своё присутствие, сказал Горацио.       Палец журналиста соскочил с кнопки и он дёрнулся, переключаясь на голос психиатра. — Да. — ему наконец удалось зажечь тонкую сигарету и он, не без наслаждения, затянулся.       Ему на секунду показалось, что на лице соседа выступило раздражение, но наваждение так же быстро пропало. — Вы с ними похожи на женщину лёгкого поведения.       Маттиас медленно моргнул, ещё не успев возмутиться. Марсель добавил, всё таким же хриплым голосом: — И пахните из-за них едко.       Сигарета выпала из открытого в изумлении рта Конрада, приземляясь в небольшой слой песка под его ногами и рассыпаясь маленькими, оранжево-красными искрами, в конце концов потухая. Горацио же ни капли не смутился, сосредоточенно изучая кирпичи соседнего дома.       Редактор прикрыл рот, брови его вздымались, а глаза шарили по безучастному лицу, отдавая всё его внимание. Он возмущённо фыркнул. — Не обожгите лёгкие. — нашёлся в ответе Конрад. — Постараюсь. — сразу отозвался Горацио.       Маттиас отвернулся, подавляя желание развернуться, и, не дождавшись Пабло с визиткой, хлопнуть дверью калитки прямо перед носом соседа. Хотелось сказать что-то колкое, излишнее, обвинить в бедности души, в конце концов. Но стоит перед глазами, во время их "обмена любезностями" мигнуть картине с лужей крови, медленно растекающейся по твёрдому полу, и глухой звук удара о него, как начинало хотеться закопать себя в землю.        Эдна никогда не была полностью виновата. Маттиас видел в ней всего-лишь ребенка в состоянии аффекта, которому позже пришлось через многое пройти. Доктор же, не смотря на всю его непоколебимую гордось, казался несчастным отцом, с чьим сыном случилось ужасное, по вине дочери семьи Конрад. Так кто же виноват? Маттиас всё чаще возвращается к мысли, что всё-таки он. Ведь именно он когда-то не сумел найти баланс между слишком строгим родителем и чересчур мягким соседом.       Вот, примерно десять лет тому назад и случилось невесть что. С последующим внутренним отторжением собственного дитя и кошмарами, в которых слышны вопли, всхлипы и звуки битого стекла. При чём здесь стекло? Абсурд ведь... Маттиас думал, что за всё это время он медленно и верно сходил с ума, а сейчас, похоже, наконец сошёл полностью.       И стыд брал, ведь все эти года прошли как один миг для него. Случалось и плохое, и хорошее. Семейные ссоры, обиды, примирения, доходившие до Конрада известия о судьбе, иногда даже слишком трагичной, его бывших коллег из старого обозревателя. Знакомства с новыми людьми, перед которыми можно было выпрямить спину, иногда задрать нос или неловко пошутить, не подбирая слова на обеденном перерыве и, ровно так же уверенно отдавать поручения и брать их самому. Теперь и по коллегам из Гамбурга было тоскливо. Ни о чём не жалеть — можно было отнести к главным желаниям Маттиаса Конрада.       Подсунутый под нос конверт выводит мужчину из размышлений. Он покосился на Горацио, который, хоть и взаимодействовал с журналистом, но всё также смотрел ровно перед собой, вальяжно выдыхая дым. — Что это? — Маттиас раздражённо отобрал бумагу у соседа.       Оглядев его, он приподнял бровь: обычный, белый конверт, в котором, казалось, должны храниться медицинские справки, направления и документы. — Загляните внутрь. — Марсель терпеливо оглянулся на редактора.       Конрад вздохнул и осторожно вскрыл бумагу. Он помолчал пару мгновений, вопросительно пялясь на врача. — Деньги? Ироничный презент, после того, как меня назвали проституткой. — Ворчливо начал было Маттиас. — Уже не помните? Вы тогда не взяли, за штраф. — Мираж усмешки скользнул по его лицу, когда психотерапевт вынул кончик трубки изо рта.       Маттиас поморщился. — Вы носили его с собой, чтобы отдать? — Нет, увидел вас и использовал один из оставшихся конвертов для заключений о трупе. — Невозмутимо отчеканил врач, изучая реакцию Конрада.       Рот журналиста слегка скривился. Редактор посчитал, что после долгой и изнурительной поездки, где тот посмотрел на неживого ребенка и сломал Маргарет, он заслуживает компенсации, так что просто хмыкнул и убрал деньги в нагрудный карман рубашки. — Не забудьте добавить к сумме букет.       Конрад прищурился и слегка потемнел в лице. — Букет? — Задал он вопрос, когда понял, что доктор не обратил внимания на его внутренние метания. — Какой?       Брови врача на секунду дёрнулись. — Выбранный под моим четким руководством и отданные вам Рубеном в качестве признательности.       Маттис принял осознанное выражение лица. — Ах, этот... — Он задумался — вы выбирали? — Я. — Опять затянулся.       Осмыслив, смирившись, и выждав пару молчаливых минут, Маттиас недоуменно сказал, складывая руки на груди и задирая нос: — Что ж, тогда стоит уведомить вас, что вы выбрали не тот цвет.       Горацио вздохнул, прикрывая глаза, и ухмыльнулся краем рта. — Ха, разве? — Маттиас наклонил голову в бок. Доктор прикусил трубку жевательными зубами и развернулся всем телом к редактору, ловя его глаза своими. — Тогда это на вашей совести, господин Конрад. — дым из трубки коснулся лица Маттиаса и он напрягся от знакомого запаха. — В каком смысле? — Я выбирал розы согласно вашим статьям.       Конрад встрепенулся и открыл рот, чтобы спросить что-то ещё. — Эу! — раздалось совсем рядом.       Оба мужчины обернулись на звук, Маттиас слегка дёрнулся. Пабло протянул визитку. — Я откопал, брат! Еле нашёл.

***

— Знаешь, Рубен, ты хороший парень.       Рубен в ответ на слова Конрад-младшей скорчил кислую мину. — Чё? — Ты хороший парень, говорю.       Марсель закатил глаза. — Я не буду делать за тебя морковный торт, даже если ты его ненавидишь. — Агх, я не об этом! — Девушка цокнула языком. — Эдна, если всё так плохо, мы можем позвать священника... — Да заткнись ты! — Ладно. — Он полностью повернулся к ней, внимательно слушая.       Девушка прочистила горло. — Не подкатывай, пожалуйста, к моему отцу. — Чего?! Ты сошла с ума?! — Оскорбленно вскрикнул Рубен.       Эдна положила руку ему на плечо. — Ничего личного, Руб. — Я скажу Йенсу тебя уволить! — Я с тобой вообще-то деликатно пытаюсь, а ты?!

***

      Женщина вышла из маршрутки, разглаживая подол платья. Она вдохнула свежий вечерний воздух, начиная медленно шагать вдоль лесополосы. Длинная трава развивалась под потоками ветра, ветки деревьев создавали приятный шум своим шелестом.       Она потёрла ремешок своей потрёпанной сумки, опустив густые тёмные ресницы и сведя брови к переносице от мигрени. Шла журналистка по прежнему не спеша, будто даже если доберётся только к утру — совсем не расстроится.       Цоканье балеток об асфальт затихло. Женщина аккуратно вынула из сумки зеркальце. Оно щёлкнуло при открытии. Джули большим пальцем стёрла остатки размазанной туши, на секунду замерев и тепло улыбнувшись отражению.       Убрав вещицу и пригладив смольные волосы, она свернула к маленькому красному домику. Зазвенели ключи и дверь распахнулась, освещая хозяйку холодно-синим светом, исходящим от экрана телевизора. Хоффман вздохнула, оставляя вещи на камоде возле двери. Балетки небрежно были отброшены к коврику у порога.       Худой, словно скелет и бледный, с впалыми мешками под глазами, мужчина храпел на небольшом диване. Джули присела рядом, обходя пустые бутылки, и потёрла межбровное пространство.       Её небольшая рука потянулась за пультом.

***

      Свист разносился по округе. Пролетал, задевая купол местной церкви, скользил сквозь кроны деревьев, доходил, казалось, до самого холма монастырской школы, мешая нервной старухе-настоятельнице сомкнуть её охваченные нервным тиком глаза. Складывалось ощущение, будто именно этот мистическиц звук и приводил в движение пшеничные колосья, подчинял себе течение в протоках, был самим ветром.       Поздняя ночь скрыла своей тихой мглой громкую, обличающую грехи и изъяны, натуру дня. Наступил час власти мечтаний и страхов, надежд и чувств. Ну и приведений, по классике.       Если бы на пустынной улице кто-то оказался, то наверняка бы мог слышать глухие неспешные шаги. Топ-топ-топ. И даже звёзды нашли убежище от вышагивающей, мертвецки-бледной, фигуры за облаками.       Из-под грязного серого капюшона и сальных волос проглядывали отражающие малейший свет, как у енота, глаза. Зрачки и радужка были несуразно-маленькими и терялись на фоне желтоватых выпуклых белков.       Фигура остановилась и свист затих, болезненно ударяя округу в ночьное молчание. Голова человека медленно преподнялась к возвышающемуся на холме строению для душевнобольных.

***

      Доктор тяжело вздохнул, откладывая газету на стол. Он сжал пальцами переносицу и зажмурился, противясь головной боли. Отложенная газета пестрила всевозможными заголовками "Бусиберского обозревателя". Выпуск полностью посвящен одному человеку:

      "Каштаннового вора видели в переулке..."; "Владельца жилого комплекса ... обвиняют в пособничестве преступнику..."; "Люди каштаннового вора в полиции? Можем ли мы доверять бдителям закона?..."; "Список жертв пополнен..."; "Истинная личность каштанника. Подражатели или приспешники?..." — За авторством М.К.

— Доктор Марсель, вы правда думаете, что он может быть с ним связан?— Халгор потирает красные глаза. — Характер преступлений, включая убийства без использования огнестрельного оружия и способы проникновения на частную территорию, слишком схож. Ты помнишь его личное дело до попалания сюда? — Деловито отзывается психотерапевт.       Халгор медлительно кивнул. — Все те, кто как-либо сталкивался с каштанником, не смогли описать его детально, поэтому мы не можем утверждать, прежний ли это каштановый вор или подражатель в его лице.       Горацио покачал головой. — Халгор, ради Бога. Я не говорил, что считаю его каштановым вором...— Он опустил голову и сосредоточенно перечитал инициалы, пробурчав под нос: — За авторством М.К... Ха!       На столе была ещё целая куча разнообразных документов, газет "Бусиберского обозревателя", других издательств и личное дело некого Корделиуса Шмидта .       Халгор размял плечи и облокотился о стену у двери. — Волонтёры предполагают, что он мог просто утопиться. Не великое дело: вышел за ворота, всё время прямо, потом на лево и сигануть с моста. — Не будем предполагать смерть, не увидев тело в гробу.       Помощник заворчал. — Иногда я думаю, что лучше бы он улёгся в гроб ещё много лет назад. — Моральные принципы требуют, чтобы я сделал тебе замечание за некомпетентность по отношению к психически больным. — У вас есть моральные принципы? — Именно поэтому я его и не делаю. — Горацио вздёрнул брови.       Доктор сложил документы в стопку и поднялся, подходя к окну. За ним лишь бескрайняя густая тишь, иногда перебиваемая свечками.

***

      Журналист безэмоциональными глазами, без очков, пялился на бледно-розовые бутоны. Цветы постояли в воде и посильнее раскрылись, благодаря чему выглядели ещё изящней.       Маттис хмыкнул, теперь обозлённо скривив рот. Он коснулся лепестков пальцем и провёл по ним. Странный, вздорный импульс заставлял отправить нежные растения в помойку, но Конрад взял себя в руки и безразлично хмыкнул, убирая руку.       Мужчина встал из-за стола, на котором стояла ваза, и с дедовским кряхтением приземлился на диван. — Па? — Эдна выглянула из кухни и фыркнула, глядя на настроение отца.       Девушка прошлась по залу и прыгнула на единственное, не занятое габаритами отца, место на диване. Он не оценил выпада, судя по недовольному лицу, но ничего не сказал.       Эдна посмотрела на Маттиса ещё пару секунд, а потом откинулась на спинку, глазея в потолок. — А что случилось? — Марсели — жабье семейство.       Брови девушки взлетели и она удивлённо моргнула, опять опуская взор на старшего. Он разглядел что-то занимательное в люстре. — Ага, понятно...       

***

      Недолгий полёт в три секунды, кажущийся вечностью, а затем приземление, хруст костей и острая боль. Биение детского сердца отозвалось сначала в месте удара, а потом отразилась взрывной волной прямо в голову, пронзая мозг насквозь.       Крика не случилось, лишь тихое кряхтение. Пол минуты в агонии, вид собственной крови и, наконец, успокоение. Будто тошнит, задыхаешься. Возможно — всё в той же крови.       Он хватается за глотку и хрипит, пытаясь ухватить немного воздуха. Сердце стучит, объявляя, что тот ещё жив. Он не без труда приподнимается на кровати и садится, опуская руки на белые простыни. Ни одной капли крови.

Только холодный пот.