Теперь уже не спросишь

Мне тогда было восемь лет, это я точно помню. Восемь лет, первая четверть второго класса, первая двойка. За поведение, это я тоже помню. И что несправедливая, помню. Класс чем-то довёл учительницу, она психанула и собрала дневники. Я лично не доводил, но коллективное наказание есть коллективное. Дома у меня дневник редко спрашивали, а тут отец будто почуял что-то. А может, у меня было виноватое лицо, не знаю. Понимаешь, какая штука: вроде и несправедливая двойка, а есть, стыдно за неё, за шею её лебединую. Учительница с нажимом писала, уверенно, знаешь, что бороздки в рыхлой бумаге оставались. Я ведь ту двойку пробовал подтереть лезвием, раз она несправедливая, а толку! Только грязь развёл. Понял, что бороздка всё равно останется, и плюнул. В общем, отец стребовал дневник, а там эта двойка подтёртая. Поди докажи, что несправедливая! Несправедливую не подтирают. Вообще смешно сейчас, понимаю, что просто за двойку и не влетело бы. А вот за подтирания, за попытку скрыть — за это отец меня знатно ремнём отходил. Так обидно было, что боли я даже не заметил, стыд всё перекрыл. Вот представь, вжимают тебя мордой в кровать, штаны стягивают и хлещут по голой заднице. Не представляешь? Вот и я не представлял. А оно раз — и случилось. И как ты ни ори, как ни брыкайся, делу не поможешь. На самом деле не так всё и страшно было, наверное. Это я всё с перепугу так воспринял. Синяков потом точно не было, я их в зеркале искал. Знаешь, вот девушек осуждают, что они не идут писать заявление на насильника, потому что позора боятся. А я их понимаю, этих девушек. Я бы скорее умер, чем позволил кому узнать, что меня выпороли. Ужас как боялся потом ещё недели две, что мама в ванную зайдёт и следы увидит, что в школе на прививку поведут, что в раздевалке заметят. Следов не было, а во мне они жили, жгли изнутри, как двойка эта, всё грозили наружу выскочить. На воре, говорят, шапка горит. И тут так — себя виноватым и заклеймённым считаешь, только и ждёшь, когда все заметят. Ну, это потом уже было, позже, а я не про то хотел. Отец меня тогда быстро отпустил, хотя мне и казалось, что прошла вечность. Из комнаты вышел на кухню, чай там ставит, котлеты греет, будто не произошло ничего. А я реву, штаны кое-как натянул и реву. Жалко себя — сил нет. Отец потом заглядывает, ужинать зовёт, а я спящим притворился. Он меня не стал трогать. Наверное, знал, что притворяюсь, но теперь уже не спросишь. В общем, пошёл он ужинать один, а я и в самом деле уснул. Просыпаюсь — темно уже, отец у себя на диване храпит. И тут я решил всё. Прокрался на кухню, там записку написал. Помню, как к тетрадке крошки липли — отец стол после ужина плохо вытер. Снизу, значит, крошки, сверху слёзы мои капают — расчувствовался. Хоть убей, не вспомню, что именно я там писал. Что-то насчёт того, что не виноват и не могу так, наверное. Листок вырвал аккуратно, пополам свернул, обратно в комнату прокрался. Отец, главное, храпит себе мирно, будто и не поломал меня всего. В какой-то момент мне его пнуть захотелось. Стать большим и сильным — и пнуть. Не пнул. Записку только на грудь ему положил: пускай найдёт, когда проснётся. Приоткрыл я в темноте шкаф, вещи свои с полки собираю, в рюкзак заталкиваю. Вроде и немного одежды было, а место в рюкзаке закончилось. И это я ещё тетрадки с книжками вынул. Ну, оно понятно, какой у второклашки рюкзак? Утрамбовываю я, значит, одежду, а сам думаю про маму. Вернётся она утром со смены, а сына нет. Отцу, конечно, так и надо, пусть поплачет, пусть раскается, но мама-то разве виновата, что я схватил двойку, а отец — ремень? В общем, разложил я вещи обратно, а записку порвал пополам и в мусор выкинул. Уроки я, понятно, не сделал, и на следующее утро отец меня дома оставил. «Неважно выглядишь, — сказал, — отдохни». Больше он меня не порол никогда. Я вот всё думаю может, он записку из мусора достал и прочитал? Теперь уже не спросишь.