Смешно

Смешно, конечно. Вроде как всю жизнь буду помнить, никогда не забуду, а на самом деле не помню, за что мне тогда так влетело. Помню, как лежу поперёк кровати, в рот простыня набита, а на ней, знаешь, узор такой выпуклый — кружочки. Мне всё казалось, это такие планеты, в детском жёлтом атласе одна планета похожая была, не помню, может, Нептун или Меркурий. Волнистая такая, вот и кружочки эти на простыне волнистые. Потом вообще оказалось, что это не простыня, а скатерть, так на бирке было написано, но мама её всё равно ни разу за моё детство на стол не стелила, эту скатерть. Собиралась, но не смогла. Получается, будто простыня на столе, так уже все привыкли, хотя она по документам скатерть. Смешно, да? Про скатерть рассуждаю. Она почему-то йодом пахла, белоснежная, а пахнет — как щас помню. В рот набилась, как кляп, я выплюнуть её не могу, дышать нечем, потому что нос заложило, орать тоже нечем — воздуха нет, голоса нет — не помню, по-моему, сорвал, поначалу-то орал. Знаешь, как это — когда лупят и лупят по одному месту? Уже жар прошёл, задубелость прошла, уже не рвёшься, не брыкаешься, потому что сил нет, а тебя всё равно коленом прижимают, чтоб не рыпался. Лежишь и понимаешь, что никогда это не кончится. Вот когда эта мысль приходит — это всё уже, сдался. Умер мысленно. До такого редко доходило на самом деле. Обычно оно как? Ну, гоняют тебя по всей квартире, ну, орут. А как догонят и заломают, всё уже, неинтересно. Дадут пару раз по заднице — и свободен. Мама, кстати, сильнее била, особенно когда проводом. Особенно когда тем концом, где вилка. Потом плачет, извиняется, синяки разглаживает, а они от этого только болят сильнее, но вырываться нельзя, чтобы маму не расстраивать. Нельзя вырываться, когда перед тобой извиняются. В тот раз не мама била. И не проводом. Обычным ремнём, вроде не так страшно. Не страшно, если спокойно. А если тебя коленом в матрас вдавливают и рот Нептунами набивают, очень страшно. Я ведь думал, убьёт. Верил. Не помню, как всё прекратилось. Помню, как простыню изо рта вытащил — хлынуло из меня, как вода из утопленника. Реву, хриплю, остановиться не могу, хотя меня уже и не лупят. И как реветь прекратил — не помню. Помню, как хотел встать с кровати и почему-то упал. И встать долго-долго не мог, будто тело не моё. Ещё помню, что на кровати клок моих волос лежал. Прямо на простыне с Нептунами. Знаешь, как на картинах этих всяких Дали? Нет, вроде не совсем Дали. Ну, когда предмет где-то там, где его быть не должно. Абсурдное. Вроде бы свои волосы у себя на голове каждый день в зеркале видишь, значения не придаёшь, а когда те же волосы вдруг на простыне отдельно от тебя — торопеешь. Это, получается, силком меня укладывали, за волосы. А я не помню. Но иначе-то как? Волосы на простыне я помню, здоровый такой клок, волоски вроде как веером разлетелись, каждый с луковицей на конце. Помню, как ощупывать себя полез, как кожа под руками ощущалась — мёртвая, не моя. Сухая-сухая, а местами мокрая. Там до крови просечки были. Как всё заживало — не помню. Как мирились потом — не помню. Как жили после этого… Ну, как-то жили. Не вспоминали. В том месяце приехал к родителям, а у них на столе скатерть эта. С Нептунами. Честное слово, я на них отпечатки своих зубов разглядел. Может, их и не видно, конечно, но они там, они там всегда будут. Я ведь даже спросил, за что меня тогда. Думал, вспомню, закрою гештальт, как сейчас говорят, и дальше жить буду. Без кляпа из Нептунов во рту. Мама сказала, не было такого никогда, ни разу меня никто пальцем не тронул. Не выдумывай, сказала. И давай разглаживать скатерть, а с неё Нептуны отпечатками моих зубов щерятся.