Как я должен был понять?

Знаешь, мы с ним лет двадцать не виделись. Да, точно, двадцать с половиной уже. Как меня из универа пнули наконец, так я больше домой и не ездил. Сначала боялся, а потом — ну, не знаю. Как-то не сложилось, в общем. С мамой созванивались, конечно, а с ним… Да он и не настаивал. Через маму якобы приветы передавал, но я же не дурак, понимаю. Я его всё детство боялся. У него глаза прозрачные, белые глаза. В какой-то детской книжке был белоглазый предатель. Не помню уже, про что книжка, а ужас тот помню, когда эти глаза вдруг из ниоткуда пялятся. Знаешь ведь, как бывает с детскими книжками. Может, я поэтому его и боялся. Из-за глаз. Знаешь, наложилось одно на другое, а потом уже… Он меня редко бил. Вот честно — редко. Других за любую ерунду лупили, меня — нет. Он больше отчитывал. Поставит перед собой и по кусочку от души отщипывает. Медленно так, знаешь, размеренно, со смаком. Выжирал меня до донышка. Лучше бы бил. С ним всё было нельзя. Или ничего? Блин, как же сложно-то… Всё и ничего — это синонимы, когда нельзя. Смешно, да? Мне не смешно было. Я его боялся и ненавидел. За свой страх ненавидел, за нелюбовь его, за то, что у всех остальных, которых лупят, на которых орут, у них это вроде как на кардиограмме, знаешь, зубчик вниз, а потом зубчик вверх обязательно, когда на рыбалку возьмут или в поход, когда приставку купят, когда в футбол все вместе. У меня с ним зубчиков не было ни вверх, ни вниз. Всё всегда под линеечку, спокойно, холодно. Прямая линия, мёртвого человека кардиограмма. Он даже бил не на эмоциях. Другие вон по всей квартире гонялись, чуть не дрались, отбивались, орали, а я перед ним — как кролик перед удавом. Знаю, что штамп, но вот прямо в яблочко. И понимаешь, что тебя жрать будут, а с места сдвинуться не можешь. И процедура вся была какая-то стерильная, что ли. Будто патологоанатом в морге вскрытие проводит. Разрез за разрезом, стежок за стежком. Вынул все внутренности, взвесил, положил обратно. Готово, поднимайся, одевайся. Мама его любила, мне кажется. Да, боялась, да, уважала, но почему-то и любила тоже. И мне всё пела про то, как я его уважать должен. Как будто я мало уважал! Как будто это со мной что-то было не так. Друзья спасали. Приду к кому-нибудь в гости — и как вампир, честное слово. Сижу и упиваюсь их эмоциями. Вроде ничего не происходит уж прямо такого, а у меня сердце щемит. Как голодный у витрины, знаешь? Смотришь, как другие живут, и завидуешь, мечтаешь, представляешь себе. Мне в голову не приходило просить у него ласки или хоть на негативное внимание раскручивать. Никогда назло не делал, чтобы его вывести, потому что понимал: нет там ничего за этими белыми глазами. Ровная линия. Хоть назло и не делал, а всегда находилось за что отчитать. Он находил. Каждый раз по косточкам меня разбирает — и смотрит, смотрит своими белыми глазами, будто ищет что-то. Может, ломаную линию взамен своей ровной. Мы на маминых похоронах с ним увиделись. После двадцати лет, да, вот ведь как вышло. Он выпил немного. Никогда не пил, а тут выпил. Потащился за мной, когда я покурить вышел. Я бы, знаешь, при нём и не курил, но тошно стало, захотелось сбежать хоть на минуточку. А он следом увязался, сел и говорит: «Она всегда просила, чтобы я с тобой помягче». Я за сигарету держусь, вцепился, а он снова: «Помягче, говорит, будь. А кому она нужна, эта мягкость? Я же тебя с первого дня как своего, я же тебя сразу полюбил и принял, ты же знаешь». И линия наконец стала не прямая, но и не ломаная. Сломанная. Он заглядывает мне в лицо своими белыми глазами, ждёт, что я кивну, что подтвержу. А я молчу, потому что ни хрена не знаю и не могу ему дать того, что он просит. Откуда мне было знать, что это у него такая любовь? Как я должен был понять?