Родная кровь

Я своего дядю просто обожал. Он к нам редко приезжал, может, раз-два в год. Как я на нём вис! Прямо не отлипал, ни на шаг не отходил. А дядя и не жаловался, наоборот — баловал меня. Каждый раз хоть крохотную шоколадку, а привезёт. Он тогда совсем молодой был, мамы на восемь лет младше, учился ещё. Сам понимаешь, как у студента с деньгами. Но про меня всегда помнил, всегда что-то особенное старался подарить, куда-то сводить — в зоопарк, в кино, да хоть на пристань. Вот представляешь, каково это, когда такой обожаемый дядя — и вдруг наказывает? А он наказал один раз, причём незаслуженно. Мне только-только исполнилось одиннадцать, дядя у нас гостевал по случаю каникул — и тут у мамы пропадают деньги. Много, половина зарплаты. Мне как-то даже в голову прийти не могло, что на меня подумают. Переживал и искал вместе со всеми, а тут раз — и мама находит деньги у меня между матрасом и рамой кровати. Не всё, конечно, но много. Боже, что тут началось! Мама плачет, дядя сокрушается, оба допытываются, зачем взял и куда остальное дел. А я вообще без понятия! Не знаю, говорю, не брал, оно само… Мама меня одна воспитывала и никогда не била, но тут случай вроде как особый. Посовещались они с дядей и решили меня пороть. То есть пороть, конечно, пришлось дяде, потому что не женское это дело. Мама всё ещё плакала, пока дядя раскладывал диван и снимал ремень. А я вообще ничего не понимал. Не верилось, что это со мной. Я и уложить себя дал почти без сопротивления. Вот когда ремнём жахнуло, тогда да, взвыл, взвился. Такая обида меня взяла! Ну, дядя что, дядя мне поясницу коленом прижал — и дальше пороть. А мама, кажется, из комнаты вышла, я точно не помню. Помню, больно было очень. Я от дяди на том диване раз сто отрёкся, раз триста его проклял, а он всё порет и порет. Потом мама пришла, признавайся, говорит, на что деньги потратил. А я-то не тратил! Так им и сказал. Ну, они посовещались ещё и решили, что за запирательства надо мне ещё добавить. То есть это в основном дядя решил, он на меня, кажется, здорово обиделся за то, как я на него ругался. В общем, выставил дядя маму из комнаты, выдернул шнур от пылесоса, петелькой сложил… Я-то думал, ремнём было больно! Уже не обзывался и даже не кричал, хрипел только. Чуть не сдох там, вот даже не преувеличиваю. В общем, налупил меня дядя шнуром и опять за старое: давай, мол, признавайся, зачем брал и на что потратил. А я реву, голоса нет совсем, за диван цепляюсь и реву. Ну, дядя пошёл и маме от моего имени наплёл, как меня бес попутал, как я часть денег на всякие конфеты с лимонадами потратил и как прошу прощения. Уладил дипломатически, так сказать. Очень мне тяжело было после этого дядю любить. А кому было бы легко, если по милости этого дяди жопа вся синяя в полосочку? Не в полосочку даже, а в петельку. И на маму я обижался, если уж честно. Не выслушала, дядю подговорила пороть, а я-то его любил, между прочим! В общем, как-то так за это противоречие и зацепился, простил их обоих. Замяли мы это дело, не вспоминали больше. До следующего месяца как-то дотянули, а дальше полегче стало. Я это к чему вспомнил-то… Позавчера только дядя звонил. Пьяный снова, разговорчивый. На воспоминания его потянуло. А вот помнишь, говорит, а вот как раньше-то… Слово за слово — и сознался, что это он у матери зарплату спёр и мне немного подкинул для отвода глаз. Говорит, торчал тогда кому-то, на счётчик поставили, убили бы, крутые ребята… Нет, я всё понимаю, но меня-то, говорю, зачем было подставлять? Ну а чё, говорит, с малого какой спрос, а на меня бы твоя матушка за такое вызверилась. Ты, говорит, зла не держи, семья же всё-таки, родная кровь.