Не помню

Ты знаешь, кажется, я всё детство провёл с опущенной головой и… как бы это сказать… зимой, что ли. Ну, в том смысле, что всегда зима была. Знаешь, как в детстве всё было близко-близко? Сейчас-то всё мимо скользит, а раньше сидишь себе и разглядываешь какую-нибудь мелочь, и такая она огромная, такая важная… В общем, у меня все воспоминания из такого ракурса почему-то. Например, зима, снег, темно, под ногами такая противная ледяная каша, а в ней вдруг мелькает монетка. И поднять её просто так нельзя — отберут. Надо споткнуться, упасть и успеть вытащить из каши эту монетку, чтобы никто не увидел. Я больше всего жёлтые монетки любил: пятьдесят копеек, двадцать пять, десять. Пятьдесят — это, конечно, редкость. Чаще всего копеечные попадались, холодные такие, серебристо-ледяные. Может, я их за это и недолюбливал, за сходство с зимой. Или вот ещё воспоминание — снова зима, снежная крупа в лицо летит, я голову наклоняю, подбородком в колючий шарф зарываюсь, а мама меня ругает за что-то. И батя так спокойно: «Придем домой — сразу колотушку достанешь». У нас была специальная колотушка для меня. Так она называлась. Кусок толстой резины на деревянной ручке, батя сам сделал. Помню запах мокрых варежек на батарее. Там обои на стене ещё топорщились, потому что рядом постоянно было сыро — бельё в основном на батарее сушили, на балконе оно мёрзло. И запах колотушки помню — резиновый такой, как в салоне машины. Я помню, меня в машине всегда укачивало. У нас своей машины не было, но как только с батиными друзьями куда-то поедем или с родственниками — меня выворачивает. Я вот думаю, может, это от запаха колотушки? В автобусах так не пахнет — и в автобусах меня никогда не тошнило. Помню, как ковёр смотрел. Даже два ковра. Красный, который на стене, перед сном. И противный горчичный, который на полу в зале, когда колотушка. На горчичном узор был такой жуткий, будто орущие рты. Я ору — и они тоже. А на красном узор не помню. Странно. Вкус льда на окне помню. У нас окна очень обмерзали, что-то не то было со стеклопакетами. И лёд по краешку такой грязный почему-то, а я его всё равно сколупываю и ем. И мама: «Простудишься — люголем лечить буду!» И батя: «Ну-ка неси колотушку». Лужицы от подтаявшего снега на полу в прихожей помню. Знаешь, когда заходишь с улицы в ботинках, а снег отваливается такими узорчатыми кусочками, если подошва рифлёная? Сначала аккуратный такой, спрессованный, а потом потихоньку тает и теряет очертания. У нас в прихожей коврик был дурацкий, вроде как фетровый. Маму обманули, продали два рулона такого коврового покрытия, сказали, последний писк, пылесосить удобно и вообще. А этот толстый фетр был рыхлый, скатывался и собирал на себя кучу грязи, которую потом ни пылесосом, ни веником, ни руками не отодрать было. Фетр был однотонный. Один рулон красный, второй горчичный. Я не знаю, то ли мама эти цвета любила, то ли так совпало. Горчичный в спальне постелили, красный — в зале, а ковёр с рожами свернули и унесли на балкон. На фетровом ковре было сначала хорошо, пока он был новый. Он помягче, рожи не пялятся, лицо не царапает, если уткнуться. Потом, правда, стало противно, когда он весь распушился и оброс мусором. И его порезали на куски поменьше, что-то положили в туалете и в прихожей, что-то на балконе, а остальное вынесли на лестничную площадку. А на пол в зале вернули ковёр с рожами. Помню письменный стол, там под столешницей такая полка, на ней колотушка хранилась. А сбоку ящики, а между ними и задней стенкой стола — потайная ниша. Я почему-то думал, про неё никто не знает, и прятал там всякое: дневник, записную книжку, календарики, которые тайком покупал. Помню, как-то разобиделся, начал в записной книжке строить планы побега. Бюджет составил, список необходимого и вообще. Помню, как батя ходил туда-сюда по ковру с рожами и ехидно зачитывал вслух мой список. Помню, как было горько. Помню, как хотел выкинуть в окно противную колотушку, но не выкинул. Саму порку не помню почему-то. Помню, как потом стоял в углу на балконе («Уйти из дома собрался? Ну, потренируйся, потренируйся!»), слушал ветер и смотрел вниз, на щёлку между полом и стеной. Там снег наметало. Тонкая такая дорожка снега, незначительная. А рядом банки с консервацией под шубой, и мне обидно-обидно: их, значит, шубой укрыли, а меня? Когда к родителям приезжаю, они всегда заводят шарманку: «А помнишь, когда ты маленький был, мы летом на речку ездили? А помнишь, мы жирафа в зоопарке видели? А помнишь, как ты сахарной ватой весь перемазался, когда мы на каруселях катались? А помнишь, ты на даче на качелях качался высоко-высоко?» А я не помню. Хотел бы, а не помню.