Я человек, мама

Мама купила мой любимый торт, «Пражский». Боже, как я обожал эту коробочку картонную, эту прилипшую к бумаге крошку, эти дубовые листочки из шоколада, этот тонкий слой повидла под шоколадной глазурью! Сейчас «Пражский» не такой. Может, из-за того, что в пластиковых корытцах продаётся. Торт у нас бывал не на каждый праздник. На Восьмое марта мама обычно приносила какой-то другой, маленький. Я не помню название, там был белый крем и скромные такие мелкие цветочки: голубые, розовые, жёлтые. На Новый год торта не бывало никогда: не положено. На мамин день рождения мог быть «Киевский» или самодельный «Наполеон», а если денег не хватало, то и просто картофельные вафли. Димка — вечно голодный! — вместо торта заказывал котлеты. Но на мой день рождения всегда был «Пражский». Поэтому я думаю, что тогда был мой день рождения. На самом деле я не помню. Помню кисловатый запах коробки, помню, как поднимал крышку — ровно, медленно, чтобы не смять бока моей прелести. Мама вытащила из нижнего ящика подсвечники и полосатые свечи — они пахли тараканами, а может, парафином. Я так и не научился различать эти запахи. Дядя Яков долго искал штопор и очень ругался. Мама в конце концов бросила свечи и тоже полезла искать штопор — и всё ругалась на нас с Димкой, будто это мы его взяли. Она на нас часто ругалась, когда приходил дядя Яков. Штопор вроде бы нашёлся, но где — не вспомню, хоть убей. Помню, как мама выдала нам с Димкой по подзатыльнику на всякий случай. Помню, как горели свечи. Огоньки такие гипнотизирующие, подрагивают мелко, а парафин делается прозрачный, когда течёт по бокам свечки, и потом застывает белыми-белыми лужицами. Самое главное в торте — это когда достаёшь из своего куска подсвечник и облизываешь пластмассу с налипшим парафином. Вкус праздника, да? Сейчас уже не так. В тот раз до подсвечников мы не дошли. Я опрокинул банку с компотом, а потом… Потом я лежал голой жопой кверху на кухонном уголке, а дядя Яков стегал меня шнуром от кипятильника. Как-то быстро всё случилось, внезапно. Я не помню, куда подевались Димка и стол. Стол точно должны были отодвинуть, иначе как бы вся эта композиция поместилась на кухонном уголке, да? Там обычно тесно, боком нужно залезать. А Димку, может, и не двигали, может, он сам ушёл, я не помню. Я ошалел тогда от такого поворота, ничего не делал, пока меня лупили. И мама, кстати, не помню, чтобы как-то вмешалась. Потом уже, когда куда-то подевался дядя Яков, я лежал на уголке, носом уткнувшись в плюшевую обивку, и выл: «Я человек, мама!» Глупо, да? В голове у меня всё было логично и закономерно: я, мол, человек, а со мной вот так — посреди праздника, при всех, при «Пражском»! Больше дядю Якова я не видел. Димка любит шутить, что это я его от мамы прогнал. На самом деле я ничего не делал, только компот опрокинул, да и то случайно. Не помню, чтобы что-то дяде Якову говорил, пока он меня… Вот честно, не помню. Когда плакал, его там уже не было. А мама была, мама меня услышала. Мне кажется, она его прогнала тогда. С чего бы он сам ушёл? Мама не любит об этом вспоминать. После дяди Якова нам жилось трудно, денег ни на что не хватало. Не то что тортов — хлеба иной раз не было. Потом, как Димка в училище пошёл, стало полегче, но замуж мама так и не вышла. Димка говорит, боялась за нас, берегла, а потом уже как-то поздно стало. Мама не любит об этом говорить. Иногда только выпьет и вздыхает, как я ей жизнь сломал и единственного нормального мужика отвадил. «Не человек ты, — говорит, — а сволочь!»