Часть 32. Тень под сердцем.

Гермиона открыла глаза. Потолок над ней был белым, с характерными завитушками штукатурки, свойственными больничным палатам Святого Мунго. Лёгкий запах зелий и чистоты щекотал ноздри, а шум за окном подсказывал, что уже давно наступило утро. — Гермиона? — голос, чуть хриплый, доносился с края койки. — Гермиона, ты очнулась? Она повернула голову. Рон сидел рядом, ссутулившись на стуле, его рука держала её ладонь. Он выглядел измученным — под глазами тёмные круги, рыжие волосы растрёпаны. — Рон… — прошептала она, едва слышно. Он улыбнулся, искренне и немного тревожно. — Мерлин, ну и заставила же ты нас поволноваться. Ты не приходила в сознание почти двое суток… Мы с Гарри всё это время дежурили возле тебя по очереди. Она слабо улыбнулась, и её рука едва заметно дрогнула, когда он нежно обвёл её ладонь большим пальцем. Тепло, заботливо, привычно. — Спасибо, — сказала она, — за то, что был рядом. — Как ты? Тебе что-нибудь нужно? — засуетился он. — Может воды? — Да, спасибо. Гермиона медленно поднялась, опираясь на подушки. Плечо всё ещё сильно болело, и она поморщилась. — Не надо, — предупредил Рон. — Отдыхай. Он подал ей стакан, наполненный до краёв. — Врач сказал, что потребуется месяц физиотерапии. Гермиона застонала. Перспектива провести здесь хотя бы половину того срока, который назначили ей врачи, её ничуть не радовала. — Рон, — тихо позвала она. — Что произошло? Что стало с тем мальчиком? Он глубоко вдохнул, будто собираясь с духом. — Он здесь. В Мунго. В отделении для неизлечимо больных, — ответил Рон, в его голосе прозвучало горькое сочувствие. — В последний момент Шольцу удалось запечатать его тьму. Прискотта удалось спасти, но его магическое ядро погибло. Он больше никогда не сможет колдовать, да и вообще… жить полноценной жизнью. Я сам к нему не ходил, но Гарри сказал, что он точно пустая скорлупа. Ужасный конец. Рона пробрала дрожь. — Уже известно, что было мотивом преступлений? — Родная тётка довела его до психоза. На этой почве у него начались галлюцинации. Он был уверен, что, если сварить определённое зелье, то можно оживить гаргулью. Его первой жертвой стал собственный домовик. Дальше… ты и сама видела, — Рон сглотнул. — Страшно то, что изначально Прискотт не был злым или жестоким, он просто… никому был не нужен. Тётка отказалась отправлять Прискотта в Хогвартс, заверив министерство, что он будет проходить обучение на дому. На деле же она запретила ему колдовать и всячески подавляла его магию. Это привело к тому, что у него развилась астральная опухоль. — Обскури? — Поэтому девочка, видевшая Прискотта в Косом переулке в ночь поджога, и приняла его за привидение. Он был весь охвачен паразитическим сгустком тёмной энергии. И чем больше преступлений он совершал, тем гуще становилась тьма вокруг него. Но поскольку он убивал из страха или по неосторожности, это вызвало в нём внутренний диссонанс, что привело к осквернению его магического ядра, а в последствии — и к его распаду. Дальше Гермиона слушала молча, терзаясь противоречивыми чувствами. Она, как никто другой знала, каково это, чувствовать боль от распада собственного магического ядра, каково это, когда к тебе медленно подкрадывается тьма. Тьма не всегда приходит внезапно. Сначала — лёгкий полумрак, почти уютный, как тень от облака в жаркий день. Она крадётся, ползёт по краям сознания, мягко касаясь души ледяными пальцами. Человек ещё дышит светом, но внутри него уже шевелится нечто. Она шепчет. Не словами, а ощущениями — тревогой, усталостью, зыбкой тоской. Она гладит по голове, как заботливая мать, только чтобы незаметно вложить в руки груз, от которого сгибаются плечи. Взгляд тускнеет, улыбка становится натянутой, как нить перед разрывом. Тьма набирает силу. С каждым шагом она всё ближе — и вот уже сидит рядом, прижимается к сердцу, сжимает его в своей прохладной ладони. Снаружи человек может быть тем же, но внутри… всё по-другому. Пространство сжимается, звуки и краски блекнут. Всё становится вязким, как сон на грани кошмара. И нет уже ни времени, ни желаний — лишь глухой, затаённый холод, проникающий в кости. В конце — пустота. Не громкая, не зловещая. Спокойная, как гладь замёрзшего озера. И человек, некогда живой, яркий, полный чувств, стоит посреди этой тишины — и уже не зовёт на помощь. Он не исчезает, нет. Просто становится частью тьмы. Не пленником — её продолжением. Если бы тогда в её жизни не появился Чечко, кто знает, возможно, её ждала бы точно такая же участь, как и этого несчастного мальчика. — Послушай… — Голос Рона вырвал её из мрачных раздумий. — Знаю, сейчас не самое подходящее время, но я… я всё это время места себе не находил. Думал, что буду делать, если тебя вдруг… В общем… Я много думал. О нас. О том, как глупо всё закончилось. Я по-прежнему… я всё ещё тебя люблю, Гермиона. Дай нам второй шанс? Я обещаю, что стану тем, на кого ты всегда сможешь положиться. Я больше не буду на тебя давить, не буду торопить тебя… Если ты не хочешь близости… Какие бы у тебя на то ни были причины… — Дело не в этом, Рон. Тишина повисла между ними. Гермиона посмотрела на его лицо, родное, знакомое — и в то же время далёкое. Было время, когда она думала, что они с Роном будут вместе. Но теперь… Он отпустил её руку и отвёл взгляд, злой и уязвлённый. — Это из-за него? Из-за Снейпа? Воздух в палате стал тяжелее, будто пропитался молчаливой бурей. — Он тебя недостоин, — наконец произнёс Рон, не поворачиваясь. Голос глухой, но в нём — злость, боль и разочарование. Она чувствовала, как сердце сжимается. Но она знала — этот разговор неизбежен. — Я люблю его. — Он твой бывший преподаватель! — рявкнул Рон, резко разворачиваясь. — Он старше тебя на двадцать лет, Гермиона! Он унижал нас годами, и теперь ты говоришь, что любишь его? Она не отступила. Говорила ровно, спокойно, но с твёрдостью в каждом слове: — Люди меняются, Рон. И ты тоже изменился — стал добрее, мудрее. Почему ты отказываешь Снейпу в праве на то же самое? Он прошёл через ад ради нас. Ради всех нас. — Не мели чепухи, — язвительно бросил Рон. — Всё, что он делал, он делал ради мамы Гарри. Он был одержим ею. Уверен, он до сих пор её любит. Эти слова были словно пощёчина. Гермиона побледнела и на мгновение опустила взгляд на свои руки, нервно теребившие больничное одеяло. — Даже если это так, — тихо, но с той же решимостью ответила она, — разве это делает его поступки менее значимыми? Разве любовь — даже безответная — не способна побудить человека к жертве? Он рисковал всем. Каждый день. — Он не любит тебя, Гермиона! — резко заявил Рон. — Я знаю, что важна для него… — И где же он сейчас? — перебил Рон, почти выкрикнув. — Где он был всё это время, раз ты так важна для него? Её дыхание сбилось. Она судорожно моргнула. — Почему он ни разу не появился? Ни одной совы. Ни письма. Ни записки. Ничего. А я — здесь. Я сидел у твоей постели. Ждал, молился, читал тебе вслух. Если бы он дорожил тобой, Гермиона, то был бы здесь. — Он… не приходил? — тихо переспросила она. Лицо стало пустым, как выцветшее полотно. Рон открыл было рот, уже готовый сказать что-то едкое и обидное, но промолчал, заметив её растерянность. Слёзы собрались в уголках её глаз. Молчание повисло в воздухе тяжёлой, вязкой пеленой. — Может, у него что-то случилось? — А может ему просто плевать? — всё же не сдержавшись, резко сказал Рон. — Нет. — Гермиона, всё ещё бледная, нахмурилась. — Северус совсем не такой, как ты думаешь. Он бы обязательно пришёл… Возможно, он не знает… Рон отвёл взгляд. — Рон… Вы ведь сказали ему? Он промолчал. — Рон?! — в голосе Гермионы прозвучала паника. Он сжал челюсти. — Нет, — признался он наконец. — Почему?! — её голос сорвался. — С какой стати я должен ему что-то объяснять? — взвился Рон. — Я терпеть не могу этого гада! Он только и делает, что смотрит на всех свысока, а теперь ещё и увёл девушку, которую я любил с самого детства. Одна только мысль о том, что он… что вы… Чем я не подхожу, Гермиона? Чем… — его голос оборвался в шёпот. — Ты… замечательный, Рон, — всхлипнула она. — И я… люблю тебя. Но уже не так, как раньше. И я ничего не могу с этим поделать. Ты должен меня отпустить. — Если бы это был кто-то другой… — Его голос дрожал от сдерживаемых слёз. — Я бы ещё как-то смирился, но Снейп… Разве он способен хоть кого-то сделать счастливым? — Рон, — тихо произнесла Гермиона, и слабая улыбка замерла на её бледных губах, — никто не способен сделать тебя счастливым, только ты сам. Между ними вновь повисла тишина, но уже не напряжённая. — Я слишком хорошо тебя знаю. Если уж ты что-то решила, то тебя не переубедить, — вздохнул Рон. — Только потом не говори, что я тебя не предупреждал. — Спасибо, — ответила Гермиона и крепко сжала его руку в ответ.

***

Это продолжалось уже несколько недель. Каждый раз, когда Снейп выходил во двор, он находил на крыльце странные, а порой и вовсе диковинные предметы. Иногда это были дохлые мыши, иногда блестящие пуговицы или гладкие перья. Одним утром Северус и вовсе обнаружил на ступеньках своего дома чьи-то панталоны. Тогда он пришёл в такое бешенство, что чуть не спалил Косой переулок ещё раз. Поначалу Снейп думал, что это чей-то розыгрыш, и решил подловить наглеца. Каково же было его удивление, когда он обнаружил, что за всем этим стоял всего лишь обычный кот. Он сидел между горшками с миртами, как будто это было его законное место. Ушки острые, хвост аккуратно обвил лапы. Янтарные глаза смотрели на Снейпа с таким спокойствием, будто они были старыми знакомыми. — Опять ты, — раздражённо выпалил зельевар, узнав в чёрном коте бывшего спутника Клеопатры, что обворовывал его, чтобы прокормить потомство. — Брысь отсюда. Кот улизнул через забор, но на следующий день появился вновь. И снова с подарком. На этот раз это была небольшая птица. Кот сидел, гордо разглядывая её, словно ожидая похвалы. — Я же сказал, проваливай! — рявкнул Снейп, взмахнув палочкой. Птица исчезла с едва слышным «поп». Кот яростно зашипел, негодуя, почему его подарок не нашёл отклика в сердце этого странного мага. Снейп закрыл дверь, на ходу бурча себе под нос. Кот начал раздражать его не только подарками, но и своей стабильностью. Он приходил каждый день, как по расписанию, не обращая внимания ни на угрозы, ни на выставленные ловушки. А однажды не пришёл. Снейп сделал три круга по саду, будто что-то потерял. Несколько раз выглядывал в окно, оглядывая крыльцо. Кота не было. — Это же абсурд, — разозлился он на себя. — И вовсе я его не жду. Он захлопнул за собой дверь и ушёл в зачарованный сад. Там он с головой ушёл в работу и совершенно забыл о чёрном коте. Однако на следующий день кот вернулся. Хромой, с поцарапанным ухом и без подарка. Он не стал садиться на ступеньки, как обычно, а прошёл мимо Снейпа и устроился в тени под лавкой, точно собрался прямо там и помереть. Снейп посмотрел на него сверху вниз. — Бездомный, но с амбициями, — пробормотал он. — Ладно. Так уж и быть. Можешь зайти в дом, чтобы согреться. Но как только оклемаешься, чтоб ноги твоей здесь больше не было. Кот слегка подёргал ушами, как будто в знак согласия, тихо встал, подошёл к Снейпу, и, наконец, прошёл через его двери, как если бы это было естественным шагом в их странные отношения. — Назову тебя Альбусом, — буркнул Снейп. — Такая же заноза в заднице. Кот тихо устроился возле печки на кухне и прикрыл влажные глаза. Иногда он тревожно вздрагивал, но потом снова проваливался в сон. — Тяжело тебе пришлось, — пробормотал Северус, посматривая на кота из-под чашки с кофе. — Клеопатры больше нет. Моя дама сердца, — Снейп вздохнул, — похоже, тоже меня покинула. Давно она уже не заходила, — он откинулся на спинку стула и задумался. — И на письма не отвечает. Неужели… в прошлый раз я перегнул палку? Да нет, вроде сама хотела… Один чёрт их разберёт, этих женщин.

***

В уборной было тихо. Только капала вода — ровно, будто отсчитывая время. Гермиона стояла перед зеркалом, босая, в больничном халате. Левая рука в бандаже. Волосы были спутаны, лицо — усталое, без макияжа, без выражения. Она медленно подняла край ткани, обнажая живот, рёбра, бледную кожу… и тонкие, чуть розовые линии на боку. Шрамы. Они заживали медленно. Гермиона наклонилась ближе, провела пальцами по самой длинной — та изгибалась от нижнего ребра до талии, как неаккуратная вязь. Кожа под ней была чуть грубее, прохладнее. Не болела. Но как будто всё ещё звенела воспоминаниями. Она приспустила один рукав, теперь обнажая плечо и грудь. Что-то дрогнуло внутри. Слёзы подступили внезапно. Не злость, не страх. Просто жалость к себе. У неё было столько шрамов, а ведь она девушка. Ей хотелось быть красивой, ей хотелось нравиться. Первая слеза упала на холодный пол, за ней полетела вторая, и Гермиона заплакала. Хорошо, что его здесь не было. Хорошо, что он не видел её такой. Дверь в палату отворилась резко. На пороге, высокий, как тень, в мантии, промокшей от утреннего дождя, стоял Северус Снейп. Его чёрные глаза метнулись по комнате, почти мгновенно уловив отсутствие Гермионы. Скулы были напряжены, губы сжаты в тонкую линию. — Где она? — Вам сюда нельзя! — кричала медведьма. — Почему её здесь нет? Его шаги были быстрыми, нервными. Он распахнул дверь уборной, и взгляд его наткнулся на Гермиону. — Что вы себе позволяете? — взвизгнула медсестра, ошарашенная его бестактностью. Гермиона замерла, как статуэтка из фарфора, ранимая и хрупкая. Рука ещё держала спущенный рукав, на открытой коже — шрамы, тонкие, болезненно розовые. Лицо было мокрым от слёз, глаза широко раскрыты, в них — испуг, стыд и… радость. Он всё-таки пришёл. Снейп застыл. Все слова, что бурлили в его голове по дороге — проклятия, обвинения, гнев на всех и вся — испарились. Он смотрел на неё и чувствовал, как всё внутри сжимается. Её дрожащая фигура, несмело обнажённое плечо… и эти глаза. — Гермиона… — его голос был хриплым, глухим, но тёплым, как будто он с трудом выдавил из себя воздух, чтобы произнести её имя. Он был бледен, его чёрные волосы всклокочены, лицо осунулось, под глазами залегли тени. Его пальцы всё ещё сжимали дверную ручку, словно он не решался отпустить её. — Северус? — сдавленно прошептала она. — Я сейчас же позову охрану, — гаркнула медведьма. — Нет, не надо! — запоздало произнесла Гермиона. — Оставьте нас ненадолго. Прошу вас. Медсестра бросила на Снейпа злой, полный недоверия взгляд, но всё же вышла, закрыв за собой дверь. — Почему… — начал он, но голос сорвался. Он сглотнул. — Почему мне никто не сказал? Я отправил с десяток сов, ходил к тебе в отдел, даже дома у тебя был… Шольц сказал мне только сегодня… Я чуть с ума не сошёл. С минуту он просто смотрел на неё, тяжело дыша, сжав кулаки. — Я… прости. — Она говорила тихо. — Я не знала, что тебе не сообщили. Я была без сознания… — Как ты? Он сделал шаг вперёд, но, увидев, как она вжимается в раковину, стыдливо подтягивая халат к горлу, остановился. — Прости, я, наверное, выгляжу ужасно, — сказала она, хрипло, не поднимая глаз. Снейп остановился прямо перед ней. Несколько секунд он молчал, только его дыхание, чуть резкое от пережитых эмоций, разбавляло тишину. — Ты это серьёзно? — ответил он почти шёпотом. — Всё это время я винил себя за то, что меня не было рядом, когда ты во мне нуждалась. Я был уверен, что ты меня даже на порог не пустишь, не захочешь больше видеть. А ты… стоишь здесь и прячешься от меня, потому что считаешь себя… некрасивой? Она всхлипнула, попыталась закрыть лицо рукой. Он медленно обнял её, позволив ей уткнуться лбом в его грудь. Её пальцы вцепились в его мантию. — Ты живая, разве не это самое важное? — выдохнул он. — Ты не понимаешь, — она подняла взгляд, в глазах всё ещё стояли слёзы. — Я ведь девушка. Я хочу… быть красивой, желанной… для тебя. — Это ты не понимаешь. Что бы я делал, если бы с тобой что-нибудь случилось? Что бы я делал, если бы тебя вдруг… — его голос дрогнул, и он осёкся. Гермиона смотрела на него, затаив дыхание. Медленно, будто боясь спугнуть этот редкий момент, она коснулась пальцами его щеки, его мокрых от дождя волос. — Я здесь, — прошептала она. — Я рядом. Снейп чуть опустил голову, позволяя их лбам соприкоснуться. Он закрыл глаза, вбирая в себя тепло её кожи, будто только так мог поверить, что это не галлюцинация. — Я сходил с ума от страха, Гермиона, — он тяжело вздохнул. Снейп приоткрыл глаза. Они блестели. Он снова посмотрел на неё — в упор, так, как смотрят только тогда, когда слово «люблю» кажется слишком простым. — Прости, что заставила тебя пройти через это, — прошептала она. Его взгляд медленно опустился к её губам, потом снова поднялся к глазам — спрашивал, ждал. Он не торопился. Не рвался к ней с жадностью, как делают те, кто привык брать. Его прикосновения были размеренными, ладони легли ей на талию — не властно, а бережно. Гермиона не отстранилась. Напротив — сделала к нему крошечный, почти неуловимый шаг. Его губы были тёплыми, чуть дрожащими от эмоций, и она ответила на поцелуй с такой же нежностью. Они целовались медленно, неспеша, словно не было никого на свете, кроме них, этой стерильной больничной тишины, запаха горячей кожи и прерывистого дыхания. Северус наклонился ещё ниже и поцеловал её шею — туда, где едва заметно бился пульс. Гермиона вздрогнула, но не от страха. От того, как бережно он к ней прикасался. Она прижалась к нему ещё ближе, чувствуя, как больничный халат пропитывается влагой. Накрахмаленная ткань прилипла к груди, царапая чувствительные соски. — Скажи, если я должен остановиться, — прошептал Северус ей в кожу. — Не останавливайся, — ответила она дрожащим от волнения голосом. Сорочка сползла с плеча, но она больше не пыталась прикрыться. Гермиона стояла перед ним — с открытым телом, с открытым сердцем. Уязвимая. Сильная. Северус провёл руками вдоль её боков, целуя розовые линии на её плече, как нечто прекрасное, почти священное. Гермиона приоткрыла глаза. Их отражения в зеркале слились в одно: он — высокий, чёрный, как тень; она — тонкая, светлая, как свеча. Слабый вздох удовольствия сорвался с её губ. Боже, как она его хотела. Но этот чёртов бандаж… Он мешал ей, мешал прикасаться к нему. А ещё ей мешали эти чёртовы пуговицы. На мгновение Гермиона подумала, что одурела от всех этих обезболивающих зелий и тоников, иначе, как объяснить это неудержимое желание, это бесстыдство, когда её рука скользнула по его брюкам, прямо к паху. Северус вздрогнул и схватил её за запястье. — Что я тебе говорил? — сказал он, тяжело дыша. Она подняла на него виноватые глаза, щёки пылали, а сердце в груди билось тараном. — В этот раз ты первый начал, — тихо ответила Гермиона. Северус сглотнул, отступил на шаг. Она натянула сорочку на плечо. — Помоги завязать. Он кое-как сделал бантик, проводил её до койки и сел рядом. — Кстати, — заговорил он наконец, ощущая, что неловкое молчание слишком затянулось, — у тебя ведь когда-то был кот. — Да, — Гермиона посмотрела на него с удивлением. — Ты ещё помнишь того чёрного кота, что вечно гулял по моему участку? Так вот, с недавних пор, он повадился оставлять на крыльце дохлых мышей. Нет ли у тебя совета, как его отвадить? — Это подношения, — она усмехнулась. На лице Снейпа отразилось замешательство, и Гермиона решила объяснить ситуацию: — Похоже, ты ему понравился, и таким образом он ищет твоего расположения. Теперь, когда чёрный кот выбрал тебя своим хозяином, боюсь, избавиться от него будет не так-то просто. — Так я и думал, — проворчал Снейп. — Похоже, кто-то очень популярен, — пошутила Гермиона. Северус бросил на неё раздражённый взгляд, но быстро смягчился. — На самом деле, ты единственная, кто когда-либо признавался мне в любви, — произнёс он с совершенно серьёзным лицом. — Правда? — смутилась Гермиона. — Разве ты не говорил, что у тебя были… отношения. — Короткие и ни к чему не обязывающие связи, — неохотно признался Снейп, стараясь не смотреть ей в глаза. — Ты — совсем другое дело. Я отношусь к нашим отношениям очень серьёзно. — Я тоже, — тихо ответила Гермиона, сжимая его руку. Снейп взглянул на их сцепленные пальцы, будто не веря, что это действительно происходит с ним. Его пальцы слегка сжали её в ответ — так, как будто он держал в руке не просто ладонь, а смысл всего, что осталось хорошего в мире. — Ты изменила мою жизнь, Гермиона, — тихо сказал он, голос у него был низкий, чуть хриплый, с той неприкрытой искренностью, которую он редко позволял себе даже в мыслях. — Я думал, что моё сердце уже ни на что не способно. А теперь… Он замолчал, не зная, как закончить. Слова казались недостаточными. — Я люблю тебя. — Гермиона улыбнулась — устало, нежно, тепло. В её глазах не было ни капли сомнения. Снейп прикрыл глаза, позволив себе на мгновение опереться на эту новую реальность, где он больше не был один, где его любили. Он открыл глаза и встретился с её взглядом — тем самым, в котором было столько силы и света, что он, казалось, согревал самую тёмную часть его души. — Я… Он всё ещё казался застенчиво замкнутым, настороженным — как зверь, слишком долго живший в клетке, не верящий, что ему дали свободу. — Не нужно торопиться, — тихо сказала Гермиона и ободряюще сжала его руку. — Скажешь, когда будешь готов. Северус тихо кивнул, затем поднял её руку и прижался к ней губами. В этот момент, среди запаха зелий, чистоты и умиротворяющей тишины в палате царила любовь. Простая, тихая, настоящая.