Часть 31. В тени гаргульи.

Старая церковь давно была закрыта для прихожан. Высокий готический шпиль, когда-то гордо поднимавшийся над крышами Лондона, теперь был обвит ржавыми строительными лесами. Их металлические фермы скрипели при каждом порыве ветра, как будто сама церковь стонала от собственной заброшенности. Фасад здания потемнел от копоти и влаги. Камень, из которого были вырезаны узоры и барельефы, рассыпался, обнажив грубую текстуру старинной кладки. Над входом нависала гаргулья — полустёртое, выщербленное лицо с пустыми глазницами, в которых застревали капли дождя. Её обломанные каменные крылья отбрасывали тень, странным образом похожую на распятие. Внутри было сумрачно. Лучи света, пробивавшиеся через редкие уцелевшие витражи, окрашивали пыль в воздухе в багрово-синие тона. Большинство окон были разбиты или заложены фанерой, и от прежнего величия остались лишь намёки — мозаичные фрагменты на полу, сколы лепнины, обрывки икон, спрятанные в тенях. Сводчатый потолок, усыпанный трещинами, дышал влагой. Капли дождя скапливались в тишине и падали в старую купель, откликаясь гулким эхом. Прискотт стоял посреди этого безмолвия, его глаза горели. Лицо было бледным, натянутым, как у человека, который слишком долго жил на грани сна и яви. — Ты подвёл нас. Прискотт вздрогнул. — Я… я не мог. Он ещё совсем ребёнок. — Всего лишь маггл, — с подчёркнутым пренебрежением сказала Роцина. — Его нужно было устранить, как мы и договаривались. Он представляет для нас угрозу. Прискотт поднял на неё налившиеся кровью глаза, искажённые бессонными ночами и внутренним жаром магического распада. — Ты проявил слабость, и теперь из-за этого нас найдут. — Я не должен был её убивать, — как в бреду зашептал он. — Это вышло случайно. Я испугался и палочка сама… — Ты сделал то, что должен был. — Я убил его мать! — выкрикнул Прискотт, теряя самообладание. — Чем я лучше тёти Мораг? Я такое же чудовище. Прискотт провёл рукой по лицу, откидывая слипшиеся пряди волос. Кожа под пальцами горела, будто магия внутри тела кипела. — Как же ты жалок, — процедила Роцина. — После всех лет унижения, после всех ночей в темноте, когда мы замирали от каждого скрипа половиц, мы наконец-то обрели силу. Мы могли быть свободны. И ты всё испортил. Ради какого-то мальчишки? Прискотт стоял, не в силах отвести взгляд. Она была перед ним — как будто вырезанная из света и тени. Лицо её пульсировало, становясь то резким, то расплывчатым, как будто существовала она только до тех пор, пока он в неё верил. — Свобода? — прошептал он. — О какой свободе ты говоришь? Мы только и делаем, что прячемся. — Если останешься здесь, нас найдут. — И как долго мы сможем убегать? — Ты обещал, что мы всегда будем вместе, — её голос стал тише, но опаснее. Он звенел внутри его черепа, в груди, в самой ткани рассудка. — Почему ты предал нас? Меня? Я была рядом, когда тебе было одиноко. Я была тем, кто слушал, когда мир молчал. Я защищала тебя. Я любила тебя, Прискотт. Он содрогнулся. Магия внутри тела колыхнулась, зашипела. Вены на запястьях потемнели, как чернила. — Я не могу так больше… — прохрипел он. — Это не то, чего я хотел. Я хотел свободы, а получил лишь эхо. — Ну и оставался бы в доме тёти Мораг! — рявкнула Роцина. Голос её звенел, как треснувший хрусталь, в котором вместо света отражалась ярость. — Зачем тогда убил её, если не был готов к последствиям. Или опять скажешь, что это вышло случайно, что ты не хотел! Прискотт покачнулся. Его пальцы дрожали. Внутри всё сводило судорогой — от страха, от усталости, от боли. — Это ты её убила. — Всё, что ты делал, ты делал сам, Прискотт, — ответила Роцина. — Я всего лишь твоя тень, сотканная из страха и одиночества. — Я… Я дал тебе жизнь. Снял проклятье, которое наложила на тебя мать Эрика. — Это всего лишь детская сказка. — Но зелье!.. — Зелья, способного оживить камень, не существует, Прискотт. — А как же свиток? Я нашёл старый свиток в записях своей матери. — Голос его срывался, дрожал, но в нём была фанатичная убеждённость. — Я следовал рецепту… — Ты сам его придумал, — спокойно отвечала Роцина. — Тебе было так одиноко, так страшно, что ты создал меня из боли, из отчаяния и тоски. Я родилась в ту ночь, когда тётя Мораг заперла тебя ночью на чердаке. Помнишь? Тогда ещё была гроза. Ты думал, что исчезнешь, если закроешь глаза. Я и появилась в темноте — той самой, которую ты так боялся. — Это неправда. — Прискотт замер. В глазах — ужас. Он смотрел на неё, как на приговор. — Ты лжёшь. — Ты — это я, а я — это ты. Без жалости, без страха. Я была твоей яростью, твоей решимостью. Я говорила «вперёд», когда весь мир твердил: «сиди тихо». Роцина стояла неподвижно. Лицо её было не человеческим и не монструозным — скорее, неземным. Она была высечена из того же материала, что и его детские страхи: из одиночества и мечты о тепле. — Я говорил с тобой… — голос Прискотта треснул. — Я… я помню твои прикосновения, твой голос. Мы спасались вместе. Роцина улыбнулась, и в её чертах промелькнуло что-то от матери. — Ты говорил с самим собой, — тихо сказала она. — Я — это ты, когда ты молчал. Я — это шепот, который поднимал тебя с колен, когда больше никто не смотрел в твою сторону. Прискотт закрыл глаза. Он вспомнил все те ночи, когда ложился в сыром углу старой комнаты, обхватив себя руками. Когда говорил в пустоту, и в ответ слышал голос. Он верил, что это кто-то снаружи. Он хотел в это верить. — Это всё ложь, — прошептал он, но не себе — миру, воспоминаниям, страху. — Ложь, ложь! Прискотт зажмурился, как от света. Его дыхание сбилось. Магия в его теле клубилась, как пар в перегретом сосуде. Волшебное ядро внутри — его опора, его суть — заскрипело. Он чувствовал, как по нему идут трещины. — Постой! — он бросился в пустоту, сжал воздух перед собой, будто хотел её схватить. — Не уходи! Я не знаю, как жить без тебя! Лицо Роцины стало размытым, как старое зеркало, в котором больше не отражается свет. Её силуэт колебался, словно фигура в воде. — Но, Прискотт, — её голос стал одновременно ближе и дальше. — Ты всегда был один. И она исчезла. Не с криком. Не с плачем. С тишиной. Тотальной. Ужасной. Как в детстве. Прискотт рухнул на колени возле разрушенного алтаря. Он дрожал. Как мальчик, который опять остался на чердаке, только теперь — не в доме тёти Мораг, а в себе. — Нет… Шёпот. — Нет, нет, нет… Он ударил кулаками по полу. Камень рассёк кожу. Магия внутри него рванулась, не в подчинении — в агонии. Прискотт закричал, но не от боли. От ужаса. От того, что впервые за долгие годы понял: он всё это время был один. Он совершил всё сам. Он убивал. Он прятался. Он создавал оправдания. Он придумал себе Роцину, чтобы выжить, и дал ей власть над собой, чтобы не чувствовать вину. — Раз тебя нет, я тоже исчезну, — пробормотал он через долгие минуты тишины. Слова повисли в воздухе, и в этот момент всё внутри него замерло. Ядро дрогнуло, как сердце, перед тем как остановиться, и хрустнуло, как гнилой орех. Тьма, что вырвалась изнутри, не имела формы. Это была инверсная магия — скопившийся яд, отравленные намерения, страхи, ненависть, злость к самому себе. Она хлестнула в воздух, закрутилась в воронку, и от её ревущего дыхания затрепетали даже витражи в высоких арках церкви.

***

Карта пульсировала в руках Шольца, как артефакт с собственным сердцебиением. Линии на ней сливались в воронку, которая вела к одному месту — старой церкви. Но теперь она была почти неузнаваема. Над ней клубилось нечто — не облако, не дым. Это была тьма, густая, плотная, как смола, и живая. Она стекала по шпилю, обволакивала крест, затекала в окна. Камень здания стонал под её весом. — Матерь Божия, — в ужасе прошептал Шольц. До этого момента, он был уверен, что ни что на свете не заставит его произнести слова, которые так часто повторял его набожный отец. Он отступил под нависающий карниз разрушенной часовни и укрылся в тени. Пальцы дрожали, когда он вытянул палочку и, не отводя взгляда от чёрной воронки, произнёс почти беззвучно: — Expecto Patronum. Серебристая фигура ворона вырвалась из его палочки, как воплощение чистой воли. Она вспыхнула светом, ударив по темноте вокруг. Ворон поднялся над землёй, облетел разрушающееся здание и метнулся прочь — в небо, в сторону Министерства. Шольц опустил руку. Ветер усилился. Над шпилем тьма завихрилась — словно почувствовала, что за ней наблюдают. Шольц сжал челюсти, встал на каменный выступ и не отводил взгляда от проклятого здания.

***

Зал отозвался треском стекла. Магия, неконтролируемая, пробежала по стенам, как молния по дереву. Тьма клубилась вокруг, завивалась в спирали, в лица, в когти, в образы, которые он когда-то пытался забыть. Они не нападали — они принадлежали ему. Это был он, отточенный страданием и одиночеством, без прикрас, без оправданий. Потолок церкви застонал, трещины начали расползаться от купола, камень посыпался на пол. Свет пробивался через трещины, но не касался его больше. Тьма закрыла его с головой, обвилась вокруг, как саван. И тогда Прискотт закричал. Всё, что он сдерживал, всё, что хоронил — вырвалось на волю. Он больше не мог остановить это.

***

Небо над церковью сворачивалось в воронку. Облака стекали вниз, как если бы само небо пыталось спрятаться под землю. Над шпилем клубилась тьма — уже не тень, а сущность, живая и жрущая. Шольц стоял у каменной ограды, напряжённый, с палочкой в руке. Он чувствовал, как земля под ногами пульсирует, как воздух над ней дрожит, как над разогретым асфальтом. — Где вы… где вы, чёрт вас побери… Ночная улица была пуста. Только мерцание заколдованных огней вдоль границы периметра, выставленного Шольцем, нарушало мрак. Наконец, раздался первый хлопок. Затем ещё один и ещё. — Министр, — сдержанно поздоровался Шольц, выходя из своего укрытия. Кингсли бегло осмотрелся, сдвинул брови, сразу поняв, что дело — дрянь. — Выставил купол? — Да. Магглы ничего не увидят. Но я не уверен, сколько ещё смогу его удерживать. Тьма распространяется быстро. Кингсли сделал шаг ближе, осматривая церковь, которая словно сползала в саму себя. Камень шевелился. Над шпилем — клокочущая воронка, пульсирующая, как чёрное сердце. — Ты уверен, что это он? — Сомнений быть не может, — подтвердил Шольц. Он решил опустить подробности того, как ему удалось найти Прискотта, и добавил: — Вы когда-нибудь видели нечто подобное? — Распад магического ядра? — Кингсли бросил на Шольца тревожный взгляд. — Только один раз. В Судане. — И чем всё закончилось? — Стихийным бедствием, — голос министра дрогнул, точно он вспомнил что-то ужасное. — И если мы не поторопимся, нас постигнет та же участь. Знаю, как ты ненавидишь это признавать… Но ты правильно сделал, что вызвал подкрепление. Одному тебе не справиться. Шольца перекосило, черты его лица окаменели. — Поттер, Уизли, — ещё более сдержанно произнёс он, когда те подошли к ним. — Шольц, — так же холодно поздоровались ребята. — А вы что здесь делаете? — нахмурился он, заметив ещё и Гермиону. — Ситуация чрезвычайная, — Кингсли постарался дипломатично сгладить углы. — Лишние руки нам не помешают. К тому же, у мисс Грейнджер есть нужный нам опыт. — И, к вашему сведению, изначально это было наше дело, — вставил Рон, не удержавшись, и гневно сощурил глаза. Гермиона ткнула его локтем в бок, чтобы тот заткнулся. — Нам нужно как можно скорее эвакуировать территорию, — сказала она. — Я расставил простейшие запутывающие чары, — ответил Шольц. — Хватит на пару минут. Потом магглы начнут снимать на телефоны, и вся ваша конспирация полетит к чертям. — Тогда мы с Гарри и Роном будем поддерживать купол маскировки над кварталом, — предложила Гермиона. — С какой стати ты отдаёшь нам распоряжения? — возмутился Рон. — Ты даже не в нашем отделе! Гермиона вспыхнула: — Я просто предложила план действий! Если у тебя есть идея получше, то я вся во внимании! Рон покраснел, насупившись. Гарри бросил на него предупреждающий взгляд, но ничего не сказал. Он знал: если сейчас начать разнимать — сцепятся по-настоящему. — У нас нет времени на этот цирк! — вмешался Шольц. — Разрушение ядра — это не просто гибель мага. Это распад его воли, желаний, страха. Кто-то назовёт это астральной опухолью, кто-то — тьмой. В любом случае, это паразит, что вырос внутри хозяина. И если мы не будем действовать быстро и слаженно, то… В этот момент воронка над шпилем сжалась в одну точку и рванула вниз, как кнут, ударив по куполу маскировки. Удар отразился резонансом по всей улице. Церковь начала рушиться. Тьма вспучивала своды, ломала балки, лопала камень, как разъярённое, истерзанное существо. Кингсли рванул вперёд, отдавая приказы аврорам. — Не дайте ему вырваться наружу! — кричал он. — Мы должны запечатать эту энергию, иначе она разрушит полгорода! Гарри первым сорвался с места. — Назад! — пронзительно крикнул Шольц. — Осторожно! Вход в церковь напоминал пасть. Каменные двери, искажённые тьмой, будто засасывали свет. Шаги отдавались глухим эхом по изломанным плитам пола. Воздух был вязким, как смола. Посреди алтарного зала — он. Прискотт. Но его уже почти не было видно. Его тело искривлённое, словно отражённое в разбитом зеркале. Из груди вырывался вихрь, клубящийся, стонущий. Он поднимался вверх, к своду, и проникал в трещины, как чернила в пергамент. — Мерлин… — прошептал Рон. — Он распадается. — Он ещё… жив? — прошептала Гермиона. — Вопрос не в этом, — хрипло сказал Шольц. — Вопрос, скольких он унесёт с собой, если мы будем тянуть. Гарри шагнул вперёд. — Его уже не спасти. — Шольц резко остановил его, вытянув руку. — Наша задача запечатать его тьму и не дать ей окончательно вырваться наружу. — Ясно, — сказал Гарри и почувствовал, как тяжело ему это далось. Теперь он понял, почему Кингсли отстранил его от этого дела. Когда-то он люто ненавидел Снейпа, ещё сильнее он ненавидел Волан-де-Морта, и тем не менее… он никогда бы не смог применить убивающего заклятия. — Убить его — не выход, — твёрдо сказала Гермиона. — Должен же быть способ отделить его от этой тьмы. Шольц посмотрел на неё так, будто она предлагала повернуть вспять реку. — Вы слишком долго были вдали от передовой, Грейнджер. Мы не лечим чуму — мы сжигаем дома, в которых она живёт. Словно в ответ — пронзительный стон прокатился по церкви, как крик самого здания. Из Прискотта вырвался новый вихрь тьмы, и кусок каменного свода рухнул с верхней арки. Тяжёлый обломок ударил Гермиону по плечу и боку. Она упала с глухим стоном, и свет её палочки угас. — Гермиона! — Рон метнулся к ней. По каменным плитам потекла кровь. — Она жива, — констатировал Шольц, склонившись рядом. — Но не на долго, если мы не вытащим её. — Я вынесу её, — сказал Рон. Голос его дрожал от злости и страха. — Гарри… — Позаботься о Гермионе, Рон. Я останусь с Шольцем. — Я справлюсь и без вас, Поттер, — процедил он. — Я буду удерживать купол, пока всё не рухнет, — сказал Гарри и стиснул палочку. — А вы… делайте то, что должны. Последовала долгая пауза, после которой Шольц одобрительно кивнул.

***

На улице их встретил Кингсли. Рядом стояли авроры, готовые замести следы, стирая память свидетелям. Рон в ожидании врачей из Мунго держал Гермиону за руку. Гарри встал рядом — растерянный. Шольц остался в стороне, с бледным лицом, перепачканным пылью и сажей. В глазах — не облегчение. Пустота. Он смотрел на улицу напротив. С балкона соседнего дома сорвалось бельё — белая наволочка, как знамя капитуляции, медленно опустилась к земле. — Вот всё и закончилось.