Часть 35. Отдел травм разума.

Пятый этаж скрыт от посторонних глаз. Сюда не пускают случайных посетителей, и даже некоторые целители из других отделений стараются не задерживаться. Коридор длинный, выкрашен в тёплые, но выцветшие оттенки: охра, шалфей, старое дерево. Потолки высокие, с волшебным освещением, которое медленно меняет цвет в зависимости от эмоционального состояния пациентов — мягкий синий в спокойствии, янтарный в тревоге, насыщенно-красный в приступах паники. На стенах — зачарованные гобелены и картины, созданные с одной целью: отвлечь, успокоить, напомнить о чём-то светлом. Иногда они оживают. Лес шевелит ветвями, море дышит, звёзды мерцают. Всё сделано так, чтобы не возбуждать, а убаюкивать. Двери в палаты укреплены заклинаниями, но не грубыми, как в Азкабане. Здесь всё работает на балансе: безопасность без агрессии. Каждая палата — своя маленькая вселенная. Где-то тихо журчит искусственный ручей. Где-то воздух насыщен запахом лаванды или шишек сосны. Где-то время течёт иначе, подстраиваясь под внутренний ритм разума, что пытается излечиться. Гарри поднялся по лестнице, показал пропуск на входе, и дверь перед ним открылась. Психиатрическое отделение гудело, как улей, только вместо пчёл — бродящие по палатам души. Кто-то смеялся навзрыд. Кто-то выл, как раненое животное. Из-за двери справа раздался протяжный, липкий шёпот: — Не смотри, не смотри, он в зеркале, он в зеркале… По соседству кто-то хохотал — громко, хрипло, как будто забыл, что такое воздух. А за углом медсестра, не моргнув глазом, отразила проклятье, вылетевшее из-под подушки пациента. Однако там, куда он направлялся, всегда стояла пронзительная тишина. Палата Прискотта находилась в самом конце длинного коридора, где окна выходили во внутренний двор и почти не слышно было ни города, ни людей. Воздух тут пах мятой, снадобьями и чем-то пустым. Он сидел на кровати у окна, закутанный в тёмно-серое одеяло. Лицо — бледное, тени под глазами глубокие. Он не двигался, не моргал. Только смотрел в одну точку — туда, где белый тюль колыхался в проёме окна, как привидение, застрявшее между двумя мирами. Глаза не выражали ничего: ни страха, ни боли, ни мысли. Как будто душа была выжжена дотла. Гарри сел на стул рядом с кроватью. Его пальцы сжались в замок, локти упёрлись в колени. — Привет, — тихо сказал Гарри. — Как ты сегодня? Прискотт не шелохнулся. Никак не отреагировал ни на звук двери, ни на его присутствие. Гарри и сам не знал, зачем приходил сюда. Возможно, Кингсли всё же был прав. Он невольно проникся к мальчику сочувствием. Удивительно, до чего человека может довести одиночество, отчаяние и безразличие окружающих. В памяти вспыхнули воспоминания, как всё гудело, как воздух пульсировал от безумной силы, рвущейся из Прискотта. Как Шольц тогда сделал невозможное. Им удалось удержать его тьму, запечатать её. Но какой ценой? Гарри вновь взглянул на Прискотта, на неподвижное лицо, застывшее между непостижимым «до» и страшным «после». — Так и думал, что найду вас здесь, мистер Поттер. Гарри не заметил, как в палату вошёл Шольц. Он встал рядом, несколько секунд смотрел на Прискотта, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на печаль. — Это был единственный выход, — наконец произнёс он. — Я знаю, — ответил Гарри. Они были вынуждены уничтожить магическое ядро Прискотта, а потом попытались собрать заново то, что осталось от его расколотой души. Но душа — материя тончайшая, единственная в своём роде. Её невозможно заменить, переплавить, склеить по частям, как разбитую вазу. Её можно лишь спасти… или потерять навсегда. Если бы всё было иначе — если бы исцеление души поддавалось формулам и заклинаниям, — в психиатрическом отделении Мунго не было бы так много запертых дверей, гобеленов, пытающихся утешить, и людей, чьи глаза больше не узнавали родных. — Я знаю, — тихо повторил Гарри, уже самому себе. Когда они вышли из палаты, дверь закрылась за ними с лёгким, почти вежливым щелчком. Шум коридора снова хлынул в уши. Они шли рядом, не торопясь. — Я был неправ, — сказал Шольц и остановился. Гарри обернулся. — Вы хороший аврор, Поттер. Упрямый, непредсказуемый, раздражающий и… человечный. Если ещё представится такой случай, я был бы рад поработать с вами в команде. Гарри посмотрел на него как человек, который долгое время скитался во тьме и выжил. — Надеюсь, следующего раза не будет, — спокойно ответил он. Шольц усмехнулся. Без привычной колкости. — Надеюсь. У выхода они остановились. Пожали друг другу руки. Твёрдо, по-мужски. А потом разошлись. Каждый своей дорогой.

***

Палата снова погрузилась в тишину, как только дверь за Гарри и Шольцем мягко закрылась. Даже замок щёлкнул негромко — приглушённо, словно не хотел нарушать порядок мира, в котором звуки больше не имели значения. Прискотт сидел так же, как и до их прихода. Неподвижно. Смотрел на то, как ветер чуть тронул тюль. Белая ткань приподнялась, изогнулась, легла назад, и снова взметнулась, как будто дышала. Глаза Прискотта следили за этим движением. Едва-едва. Небольшой дрожью в зрачках. Он не видел улицу за стеклом, не ощущал времени. Он видел только её. Белоснежная шёлковая накидка спадала с её плеч, колыхаясь в том же ритме, что и тюль. Лицо — молодое, чистое, как в ту звёздную ночь, когда он впервые увидел её на выступе рядом со своим окном. Она не говорила. Просто стояла, улыбаясь — так, как никто больше ему не улыбался. Его губы дрогнули. Он тоже ей улыбался.