Глава 4. Мерзость

Мертвецы здесь гнили в недрах — так должно быть, если верить свиткам Кланов — но Вэй Ина они встречали на поверхности клацанием раздробленных челюстей и ледяными конечностями. Небольшая группа, восставшая по указке Тьмы, всё еще стояла на месте его падения, терпеливо ожидая, когда же юноша падет еще ниже. Туда, в Бездну, сотканную из пульсирующей Темной Ци.  Вэй Усянь дышит чаще, пытаясь морально привыкнуть к смраду и готовясь вскрыть собственное тело изнутри. Его руки впитывают Тьму, обретая силу, и вырывают плечевой сустав первой попавшейся марионетки.   Хруст. Но юноша его не слышит. Разум затуманен голодом. Когда он впервые подносит к губам то, что не должно быть пищей, он дрожит, не от страха, а от предательства собственного рта. — Не смей! — молит разум. — Делай, — шепчет Тьма. Он зажимает пальцами нос, чтобы не чувствовать запах разложения, которым здесь было пропитано почти всё. — Я… не… могу. Слова едва вырываются из него.   «Можешь. И должен. И будешь.» Голод сводит живот так, что кажется он весь кишит червями, не прекращавшими шевеление ни на секунду. Ему надо как-то прервать их дергания. Ему надо выселить из себя паразитов, наполнив себя. Он пробует землю, не как пищу, вовсе нет, а как спасение. Глина, песок, осколки камней — он хаотично глотает их, давясь, в надежде забить нутро чем угодно, лишь бы не… Но отравленная земля не питает. Она только прожигает пищевод, бесполезным грузом отягощая желудок. Вытекает из него густой слизью вперемешку с алыми ручейками. «Ты смешон!» — Тьма говорит почи нежно. — «Тело не создано питаться камнем…» — Замолчи. «Но ты хочешь меня слышать. Никто больше не говорит с тобой. Никто не знает, что ты жив. Никто не придёт.» Склоняясь, Вэй Ин опускает голову на холодный камень и смеется под певучий голос, ласкающий его от одиночества. Интересно, будь здесь Ванцзи, сыграл бы он ему сейчас что-нибудь на гуцине? В уголках глаз выступает кровавая влага, чтобы бесследно иссохнуть в следующий миг. В какой-то момент он перестает понимать, что отвратительнее: есть то или есть ничего. Когда он снова раскрывает рот, он не выбирает — тут жизнь выбирала за него. Он рвет гниющую плоть зубами, прижимая локти к ребрам, потому что от каждого спазма внутри всё рушится частица за частицей. Но он глотает, его выворачивает, а он глотает.  И снова, и снова, пока не впитывает в себя каждую молекулу гнили, трясясь и закатывая глаза. Почему… почему он еще жив? Тьма ждет, пока приступ закончится. «Ты думаешь, это унижение? Это — переход.» — Я… человек… — хрипит он. «Был», — улыбается Тьма. — «И вернёшься. Но уже другим.» — Не хочу. «Хочешь. Жить.» Тьма гладит его, обволакивая со всех сторон. «Я рядом. Я — не враг. Я — та, кто даст тебе силу.» Её шёпот мягкий, почти материнский, и от этого становится только хуже. «Ты думаешь, ты падаешь. Но падение — тоже способ попасть за грань мира, чтобы подняться вне его правил!» Ему хочется ударить себя по лицу, чтобы перестать слушать. Хочется вырвать себе гортань с пищеводом, чтобы перестать глотать. «Ты — мой. И не из-за того, что я взяла. А потому что ты отдал.» Она права. Он сдался не тогда, когда ел. А когда перестал ненавидеть голод. Когда принял его как воздух, как озеро, как Пещеру, как Гору. Когда понял, что жить любой ценой — значит платить. И плата была не телом: он платил душой, прошлым, своим именем, данным от рождения. Он ел не чтобы насытиться, он ел не ради тела, он ел, желая отомстить.  Каждый раз, когда Вэй Усянь подносил к губам падаль, он видел не труп, а берег, залитый кровью, лодки, уходящие под воду, лица, кричащие, умоляющие. — Я заставлю Вэнь Чао есть себя. Голод ломал его, но ненависть собирала обратно, как скелет, вынутый из мешка костей, собираемый по позвонку один за другим. «Ты думаешь, я держу тебя» Нет. Ты держишься сам, потому что у тебя есть к кому вернуться, и кого повергнуть.» Иногда он падал лицом в землю, не в силах вынести вкус трупной плоти; рот корчился, горло выворачивало, пальцы скребли чернь, стараясь найти в ней спасение. Даже грязь казалась подарком. Но в миг, когда желудок бунтовал, а разум просил о милости, память подсовывала ему не смрад, а предсмертные крики на землях Юньмена. и он продолжал. Всякий раз в такие моменты отчаяния Тьма прижималась к нему, как хищное животное к хозяину, обнимая со спины: «Я не хочу, чтобы ты был моим. Я хочу, чтобы ты был жив. Чтобы ты видел, как пламя вернётся к тому, кто разжёг его первым.» Он кричал по ночам, не в силах отличить собственный голос от эха прошлого. «Смотри на боль. Её нужно помнить. Она — твой огонь.» Укус. Он облизывает потрескавшиеся губы, вытирая их тыльной стороной ладони, словно в попытке стереть отпечаток мерзости. Но мерзость — не главное. Главное было то, что он переживёт. Он дойдёт. Он вернётся. Поэтому он ест снова.  Снова И снова.