Глава 5. Перерождение

Два месяца. Не десять дней, не вечность, а всего лишь два месяца. В Юньмене они пролетали на одном выдохе, ускользая так же стремительно, как ветер гнал к солнцу выпущенных летучий змей, спасая их от проворных стрел. Но здесь всё было иначе: здесь каждая секунда напоминала о себе осколком страданий в сердце. Еда, кошмары, одиночество — всё слилось в один вкус: вкус небытия, к которому невозможно было привыкнуть. Его рот трескался, кровоточа. Кровь стекала, вырисовывая на лице фарфоровую маску. Пока настоящий он трещал по швам, она — крепла. Вэй Усянь уже не мог сказать, где тут настоящее.  Лежа на камнях, он видел прошлое: оно блёкло, лишалось красок. Собственный звонкий смех давно уже заглох под вой и рычания мертвецов. Он видел Ванцзи, и его ленту, оказавшуюся вдруг меж пальцев.  Он видел мягкую улыбку шицзе, цеплялся за нее, а потом… глотал чернь. Он видел огонь и языки пламени, облизывающие кровью некогда синий небосвод.  Небо разве было когда-то не алым? Оно разве… вообще было? И там, в воспоминаниях, Вэй Ин сгорал заживо, ненавистный всеми и обвиненный во всём. Горели и обрывки памяти, переставая значить хоть что-то. Сны уже не были снами. Он видел то, что происходило с ним постоянно: как его рвёт, как он захлебывается протухшей жидкостью озера, как Тьма скользит по внутренним стенкам сознания. Иногда он просыпался уже внутри сна. Иногда — наоборот. Граница стёрлась так же легко, как когда-то стёрлась грань между вкусом и отвращением. Он изучал озеро. Дни, недели, минуты — всё одно. Он заметил, что всякий раз, когда его желудок сжимало до рвоты, когда сознание отползало в сторону, озеро восстанавливало его органы, не давая им сгнить.  Не утешая. Не спасая. Оно лишь собирало его по частям, позволяя испить себя, чтобы ложно утолить нарастающую жажду. Страх уходил. Страдание — нет. Страдание стало грунтом, на котором держалась его форма. Так продлились два месяца. Когда он понял, что дальше не выдержит ни голод, ни сны, ни память о себе прежнем, он встал. Голый. Исхудавший так, что тень стала тяжелее тела, с прозрачной болезненной кожей и черными трупными пятнами на животе, вздувшемся и бурлящем. С короткими слипшимися волосами. Отвратительный. Кривой. Он подошёл к зеркальной кровавой глади. Озеро ждало. Не манило. Не звало. И он шагнул за грань. Не между жизнью и смертью, а между жизнью и жизнью следующего типа. Вода смыкается вокруг него, сдавливая внутри черного плотного кокона. И… Вэй Усянь сразу чувствует, как отслаивается кожный слой куском за куском, как будто оболочка перестает помнить то, что она оболочка. Боль приходит не единичной вспышкой, а постоянным разъедающим приливом, но вместо кислоты — чуждое дыхание Тьмы, проникающее внутрь, чтобы содрать всё лишнее. Вслед за кожей, мышцы теряют форму, переставая крепиться к костям. Они забывают саму идею крепления, будто кто-то поломал сам код жизни, превратив набор хромосом в неинформативную пыль. Кости перестают быть твердыми, и весь организм мгновенно становится материалом, а не «телом». Ни одного крика. Ему уже нечем кричать. И Тьма всё это время входила в каждое ответвление его нервов, оголяя их и оставляя после себя зияющую пустоту, чтобы вытравить всё лишнее.  Потом произошел переход. Собирание. Как будто кто-то вспоминал, из чего он состоит, и пересобирал, исправляя, меняя местами, добавляя отсутствующее.