Часть 1. Кама

Кама — сфера чувственной и эмоциональной жизни, влечения и любви.

      Наверное, было в этом что-то особенное — наблюдать за тем, как у самой бойкой из девиц розовели щёки от вина да подрагивали ресницы, заламывающиеся из-за чрезмерного прищура. А как забавно она морщила носик, усердно силясь затолкать в себя больше одного глотка… Ха, не описать!       Рам потянул уголок губ, когда Деви, шумно сопя во внутрь чаши, словно ребёнок, отлипла от каёмки и припала вновь. На её коже, нежной и более светлой, нежели у большинства девушек, задорно отплясывал отблеск свечи. Разожжённый фитилёк снова и снова трепетал, когда она тяжело выдыхала на него, и из-за этого зрелище всё активнее приобретало милые нотки. Стоило признать: Деви была безмерно смешна, однако действительно приковывала к себе взгляд. Немного раздражала порой, немного не соблюдала границ… Но всё же в общении отличалась приятностью, какой Рам прежде не находил с другими девицами.       И не только в общении.       Рам дотронулся до её ладони. Горячая. По-нездоровому горячая.       Прямо как у него.       Когда напряжение у лба постепенно измельчало, он расслаблено свеял грудь. Деви, казалось, не заметила его прикосновений, но её брови, доселе надрывно нахмуренные, тоже вскоре раздвинулись. Свобода от продолжительных болевых спазмов отразилась на её лице покоем и благоговением. И ей, и Раму тотчас полегчало — одновременно, как и всегда.       Что-то оставалось неизменным.       Махакали, как и любая любящая мать, делилась с детьми своей мудростью. Бесценны были её наставлениями, но нелегки в донесении. Мать могла кричать, могла лязгать костями врагов или озлобленно клацать зубами, но до детей своих, к несчастью, доносила лишь тихий шёпот — низкий, рокочущий, едва разберимый…       Сводящий с ума.       Рам тряхнул головой. Распалённые аграбатти дымили с тем же пылом, с каким пушки британцев разражались гулкими выстрелами. По барабанным перепонкам, как и всегда, проносился бесконечный звон — то души страждущих вопили об отмщении, и противостоять им обычный человек был не в силах. Дурман временами утихомиривал потусторонний зов, но ни один чай и никакие благовония не могли заставить брахмана лишиться дарёного ему слуха. Ведь он был от Матери.       Всё в этом мире было от Матери.       Брат всегда говорил, что женщины Басу — эталон красоты. Да и не только брат; это утверждал каждый живой и каждый мёртвый, будто бы не раздумывая, будто бы повторяя друг за другом единственно верную мысль. Вырази кто сомнение — и его засмеяли бы так, что сжили бы со свету. Но Рам знал, что Радж, твёрдый и уверенный в себе Радж, следовал за всеми не из страха или из слабоволия. Если он и делал что-то, то у него всегда имелись на то свои причины. Причины до того весомые, что вполне могли бы перевесить даже здравый смысл…       И они перевешивали.       Рам оглянулся.       Может, теперь и у него появились такие причины?       — Да не принуждай ты себя, — усмехнулся он, смахивая с подбородка Деви алую каплю, уже почти что скользнувшую к шее. — Подавишься ещё.       — А как же вино? Его нужно выпить, — та немедля встрепенулась. Всего на миг в её глазах вспыхнуло нечто необъяснимое, но тут же потухло, не оставив и следа от былых рассуждений. — Иначе ничего не получится, — повторила она. Но не спрашивая, а убеждая…       Возможно, саму себя?       Рам помолчал. А потом, не сдержавшись, расхохотался.       — Да, а ещё нужно есть фрукты. Всю тарелку проглотишь? — когда он отсмеялся, Деви насупилась, но спорить не стала. Он же продолжил, уже не издеваясь: — Майтхуна заключается в удовольствии. Вино пьют потому, что хотят его пить. И фрукты едят потому, что хотят их съесть, — он склонился к ней, едва не сталкиваясь с её носом. Его голос непроизвольно понизился. — Мужчина и женщина любят друг друга потому, что хотят любить. Как Шива и Шакти любят друг друга. Если тебе чего-то не хочется, тогда не делай этого, Дивия. В этом и есть смысл.       Она широко раскрыла веки. Наконец-то осознала, понял Рам. Это хорошо. Но всё-таки он не мог упустить повода лишний раз подшутить над ней: зов истины заведомо обуял его и поведал о том, что сегодня у них ничего не выйдет. Однажды — да. Но не сегодня.       А значит, терять было нечего.       Плутовато улыбаясь, он склонился, хитрый и по-непривычному бестактный. Узел честности, застрявший где-то на уровне глотки, вмиг развязался, и яд в то же мгновение полился у Рама изо рта:       — Впрочем, как знаешь, — то ли с безразличием, то ли с ехидством, он хмыкнул, упоённо отмечая, как уморительно менялась физиономия Деви с каждым его выдохом. — Если твоя цель — нахрюкаться до беспамятства и отрубиться, то дерзай. Я с удовольствием погляжу на такую тебя.       Деви резко отпрянула, точно укушенная змеёй.       — Не собираюсь я нахрюкиваться! — оскорбилась она. Вздрогнув, она наотмашь запихнула чашу в его хватку, расплёскивая карминные брызги. — Знал же, что не хочу! Зачем тогда предлагал? Вот сам и пей своё вино!       Рам, довольный эффектом подколки, принял кубок. Там, где Деви его держала, по-прежнему отпечатывалось тепло её касания, будто бы сама вселенная стремилась запечатлеть её неизбежное присутствие здесь, в Калигхате.       Следуя нагретым контурам, Рам взялся за основание посудины поудобнее и, прежде чем отставить, показательно осушил. Терпко-сладкий вкус скользнул по его языку и впитался в дёсны. В груди же стало тесно.       Многоликая вещала свою волю гордо, прямо, не допуская распущенности и препирательств. Каждый палец её четырёх рук указывал на необходимое, и ни одно дитя её, получив божий наказ, не смело отказывать в повиновении. Даже если само о том нисколько не подозревало.       Подбирая подолы своего жёлтого сари, Деви вскочила на ноги.       — Надоело. Я ухожу, — бойко заявила она. — Мне ещё Деймоса надо расчесать. Я обещала ему ночную прогулку.       — Ты обещала ночную прогулку коню? — Рам покосился на неё с недоверием. Её смущение было ясно, как день. — Или себе?       — Неважно.       — Хорошо, — он не стал высказываться против, хоть как-то и узрел воочию, во что иногда выливались эти её прогулки. Лишь предупредил: — Смотри, как бы шею не свернула. Калекам радости жизни даются тяжело.       — Я гарцую лучше любого мужчины, — девушка вдруг крутанулась на пороге и замерла, словно зверь в засаде. — Желаешь проверить? Давай посоревнуемся! А то всё сидишь в храме, как затворник. Так и с тоски помереть можно.       — Пожалуй, откажусь.       — Струсил?       — Нет, маленькая госпожа Шарма. Просто у меня есть дела и обязанности, — Рам скучающе подпёр щёку кулаком. Тёмные пряди обволокли его скулы, придавая ему более задумчивый вид. — Но я буду ждать тебя здесь, когда ты надумаешь вернуться. Надеюсь, без синяков и ссадин. Я тебе не санитар — царапины обрабатывать не буду.       Он по-доброму ухмыльнулся, но Деви это не польстило. Фыркнув, она дёрнула двери за ручки и, впуская в мрачную брахманскую обитель свет из общих залов, направилась прочь. Напоследок она звонко кинула:       — Можешь не ждать. Больше не приду!       Но Рам знал, что это была ложь. То, что предрекла Тёмная Мать, обязательно произойдёт, как бы люди ни старались сопротивляться. Таков был закон мироздания.       Завет Махакали явится миру в отражении золота, когда вино, ударив в голову в последний раз, опустится на дно бокала.

***

      Деви то и дело мотала головой. Ушибленный висок назойливо саднил, когда волосы попадали в ранку, и она рефлекторно шипела, всасывая сквозь сцепленные зубы воздух:       — Сглазил. Сглазил, зараза!       Она встряхивалась раз, встряхивалась два, смахивала чёлку, точно отгоняя от себя приставучую муху, но недомогание не прекращалось. То и дело она дёргалась, как животное, кусаемое блохами, и всё гадала: далеко ль был тот злосчастный момент, когда она совсем не сможет себя контролировать? Ведь проблема, вероятно, была вовсе не в синяках и даже не в царапинах, полученных после галопа сквозь сухие ветки деревьев… а в банальном неврозе, который не отпускал её который день подряд. Ну хоть мигрени отошли. Уже хорошо…       Она затаила дыхание.       Будто назло, сладкий аромат цветов, перетёртых в труху, внезапно защекотал кончик её носа. Безобразие, возмутилась она и едва удержалась, чтобы не чихнуть. Когда зуд вновь прокатился по пазухам, она всё же разрешила себя почесаться, пока её никто не видел, а потом из предосторожности отодвинула чай от лица. Пары, исходящие от него, облизнули её подбородок в последний раз. Жар колючками прокатился по скуле сверху донизу, грея и дурманя. Атмосфера покоя, атмосфера родного дома, успокаивала.       Наверное, любой другой человек, окажись на том же месте, что и она, с облегчением бы выдохнул, разморился — растворился бы в жерле семейной умиротворённости. Но у Деви семьи больше не было. Да и она давненько завела привычку оставаться начеку в чужом присутствии, даже если она находилась под крышей собственного имения.       Она инстинктивно поёжилась.       Взгляд Сарасвати прожигал до костей. Сара смотрела пристально, неотрывно, пробираясь взором в недры человеческого самобытия. Впрочем, вряд ли она делала это намеренно: светлый цвет глаз даровал ей выразительную внешность, которая сразу же выделяла её из толпы.       — Каково это… — после недолгого молчания она заговорила первой. — Быть главой своей семьи?       Деви покривилась, изумлённо вскидывая брови.       — Это у меня спрашивает Басу?.. — захлопала ресницами она.       — Это спрашивает младшая дочь, — Сарасвати улыбнулась, и её щёки, всегда по-милому розоватые, запылали. Верно, её позабавил намёк Деви.       — Мне казалось, что тебя это никогда не интересовало.       — Почему?       — Ну… Вы с сестрой такие разные. Радха кажется властной и уверенной. Дай ей меч в руки — и она тут же пронзит им врага. А ты…       Деви осеклась.       Ух, как бы ей тут не ляпнуть лишнего! Стоило помнить, что Сара прежде всего носила фамилию Басу. Может, ей и не суждено было унаследовать главенства рода, но львиная порода всё же располагала к могуществу. Пускай у неё оно и были выражено иначе, нежели у Радхи, но сила есть сила, и вот так просто списывать младшую дочь со счетов было бы просто опрометчиво. И несправедливо.       — А я? — переспросила та.       Её серая радужка вспыхнула от нахлынувшей пытливости, а голосок растянулся приторной мелодией. Деви неожиданно почудилось, что Сарасвати, должно быть, с детства учили петь… А коли же не учили, то талант явно пропадал зазря.       Поразмыслив, она в итоге умозаключила:       — Ты, скорее, выглядишь, как человек, который готов идти на компромисс.       У неё дрожали руки. Не из-за того, что она боялась свою гостью, но из-за того, что с каждым днём лишалась части сил. Гнев, скорбь и усталость копились в ней, как ком, и всё крепче придавливали к земле — душили, топили, губили. В глубине души она боялась, что ком этот однажды разрастётся до несоизмеримых размеров и, недвижимый, окончательно размозжит её…       Сжав ладони в кулаки, Деви против воли сглотнула. Кое-как она усмирила бурю в груди и после неторопливо продолжила:       — Ты выглядишь, как тот, кто готов согласовывать выгодные союзы. Находить единомышленников. Мириться… А не ссориться.       Вслушиваясь в её предположения, Сарасвати опустила чашечку на колени и облокотилась на спинку кресла. Устремив взор в потолок, она, отрешённая, некоторое время постукивала ноготками по керамической ручке, позвякивающей о блюдце, и, сохраняя безмолвие, о чём-то усердно рассуждала. Украшение, прикреплённое к крылу её носа, мерно покачивалось, гипнотизируя и пленяя.       Немного погодя, она нахмурилась.       — Есть что-то особенное в этом описании, — изящно кивнула она и снова повеселела. — Ты как будто поделила нашу мать на две половинки. Может, не просто так мы с Радхой близнецы? — беззаботно хихикнула она. — Может, так нас пытались уравновесить?       Её мягкий смех разлился по дому, ровно мёд, услащая собой каждый угол и забивая каждую выемку. Сахарная, но не слащавая, умная, но не выскочка, хитрая, но не подлая — Сарасвати и её общество были точно лекарство. Рядом с ней расцветало то, что давно должно было засохнуть. Рядом с ней отчаяние сгорало до пепла, а жалкие молитвы превращались в животворящие мантры. Видия Басу явно не прогадала, когда дала дочери имя именно этой богини, ведь Сара его сполна оправдывала.       У Деви потеплело на душе.       Прежде она не обращала на это внимания и лишь сейчас заметила, насколько ей на самом деле не хватало обычных девичьих посиделок за разговорами ни о чём. Как же всё-таки было славно, что Сара решила навестить её в столь непростой час!       — На всё воля божья, — ответила она и, когда собеседница поставила опустевшую чашку на стол, поспешила поухаживать за ней. — Я подолью.       Она поднялась.       С плеском выплёскивая душистую персиковую струю, чайник пыхнул очередной порцией пара. Из-под крапчатой крышечки вынырнули полупрозрачные облачка, и Деви едва различимо ойкнула, когда кожу на руках обожгло. Закончив наполнять посудину, она передала её Сарасвати и уселась обратно. Себе доливать не стала: в горло не лез даже самый крохотный кусок, а от обилия жидкостей в рационе уже начинало тошнить.       Принимая хозяйскую заботу, Сарасвати, как и подобало воспитанной гостье, с благодарностью кивнула. Деви же захотелось поблагодарить её в ответ — за то, что не приставала с неудобными расспросами. За то, что отвлекала. От бед, от печали — от всего. Наверняка Саре, как и всем, тоже хотелось затронуть запретную тему, но она держала себя в руках и не беседовала о то, что могло ранить другого. Казалось, она была слишком увлечена своей жизнью, чтобы утолять любопытство чужой. За это нельзя было её не уважать.       — Говоря о божьей воле… — снова вступила она. Неловкие паузы её явно нисколько не пугали; даже, стало быть, наоборот — интриговали. — Я наслышана о твоих визитах в Калигхат. Тоже люблю там бывать. Запах благовоний, чудесные фрески… Да и девадаси никогда не против переговорить, если нет скорых дел.       — Да, и мне там нравится.       — Но прежде, насколько помню, ты туда почти не захаживала. Что это, расцвет религиозности? Или же… — Сара понизила тон, срываясь на заговорщический шёпот. — Неужто ты там с кем-то видишься?       Деви напряглась. Похоже, рано она принялась расхваливать Сарасвати! Быть может, от характера Басу было не убежать, хоть как себя ни воспитывай?..       — Мы… — скованная, она прочистила горло. — Мы с Кайрасом посещали храмы только во время праздников или из обязательства перед дюжиной. Одну меня он не отпускал, а сам вечно был занят… Вот и ходили редко.       Договаривая, она всё же решила плеснуть чаю и себя. Организм тянуло на что покрепче, но сейчас важно было угомониться — изобразить какую-никакую деятельность, занять чем-то руки, скрыть холод дрожи.       По бряцанию посуды Деви осознала, что её и впрямь начало потряхивать. Каждая новая мысль о брате ошарашивала ещё больше, чем тогда, в миг его смерти. Хотя едва ли это было возможно.       Выпрямившись, она провела по волосам, откидывая уложенные кудри за спину, и утомлённо прикрыла веки. У неё ни хватило бы ни слов, ни мимики, чтобы в полной мере выразить свои чувства.       Деви не выдержала.       — Рам Дубей помогает мне, — призналась она. — Или Тёмная Мать — его руками… Не знаю. Но мне это нужно.       Она примостилась на краешек дивана, совсем рядом с гостьей. Она собиралась было сказать что-то ещё, но та её перебила:       — Не пугайся, Деви. Я солгала, — отставив чашку, Сарасвати ласково накрыла пальцы Деви своими и аккуратно сжала. — Никто ни о чём не знает. Это Дубей мне проболтался. Но я сохраню ваш секрет, обещаю.       Рам, значит?.. Что ж.       Деви раздражённо вздохнула.       — Он не проболтался, — догадавшись обо всём, закатила глаза она. — Он изначально ничего и не скрывал.       — Значит, на то была воля Матери. А ей-то уж точно лучше знать, — Сарасвати сдавила её руку сильнее. — Какими бы ни были твои цели, Деви, Тёмная Мать обязательно приведёт тебя к истине. Так что слушай её внимательно. А лучше попытайся задобрить, — она подмигнула.       Деви насторожилась.       Басу и Дубеи — две стороны медали — вертелись вместе с детства и до самой старости. Их мудрость, их знания, их власть, рождённая природной враждой, сливались в единую цепь и даровали стране благополучие. Если кому и было известно о Матери столько же, сколько Дубеям, то только Басу. А значит, Сара говорила о том, что знала по собственному опыту.       В надежде Деви придвинулась к ней ближе.       — Но как? — вопросила она с благоговением.       Однако отклика не дождалась.       Немного помолчав, Сарасвати отпустила её ладошку. По выражению её лица можно было сказать, что она о чём-то ревностно рассуждала — вероятно, оценивала, сколько информации имела право выдать и никого при этом не подставить. А такой информации, как показывала практика, в любых сферах жизни было крайне мало.       — Пожалуй, мне пора. Я порядком засиделась, — вставая, она покачала головой и расправила заломы на лавандовой юбке сари. Узор, кропотливо вышитый блестящими нитками, поплыл, словно морские волны, переливаясь и сверкая дороговизной. — Проводишь?       Она расправила плечи.       Деви не удивилась подобной манере поведения и не расстроилась. Наверное, её гораздо сильнее поразило бы, если б Сара действительно выдала ей всё как на духу. В таком случае у неё появился бы повод всерьёз задуматься об искренности всех Басу. Маленькая скромная правда была для неё намного ценнее большой и богатой лжи.       — Конечно, — с согласием она поддела гостью за локоть. — Пойдём.       Пока служанки, сопровождавшие ту в поездке, складывали пакеты в экипаж — видимо, Сарасвати держала путь через рынок, — она решила ещё раз выказать свою признательность:       — Спасибо, что навестила.       — Тебе спасибо за радушный приём. Постарайся не унывать, — на выходе Сара обняла Деви и, отстраняясь, шепнула ей на ухо: — Я передала тебе подарок. Айшвария отнесла его в твою спальню. Но открой его, пожалуйста, одна. Это всё, чем я могу помочь сейчас.       Деви недоуменно отшатнулась. Подарков ей не дарили уже давненько, и она даже успела забыть, каково это было.       — Не стоило, Сара, — смутилась она. — Мне правда неловко.       — О нет, не беспокойся, — линия губ Сарасвати растянулась в странноватой полуухмылке. Она добавила: — Всё нормально, так было нужно.       Прозвучало многозначительно и таинственно.       Не понимая происходящего до конца, Деви спросить не стала — лишь махнула на прощание и, когда дверь затворились, непринуждённо дала Айшварии указ прибраться в гостиной. Та сразу же принялась за работу.       Под песнь гремящей утвари Деви взбежала вверх по лестнице, на второй этаж. Внутри неё разрастался неподдельный интерес — одна из первых эмоций, которые она ощутила почти так же ярко, как и прежде. Ей не терпелось разгадать очередную загадку.       Стараясь не топать, она бесшумно юркнула в свои покои и, закрываясь на замок, огляделась по сторонам.       Ох и Сарасвати. Ох и интриганка! Что же, ну что же такого она могла купить? Благовония? Особую тантру, которую однажды испробовала и удостоверилась в действенности? Статую для домашнего алтаря?.. Она ведь упомянула, что подарок должен был как-то помогать. Вряд ли для этой цели Сара преподнесла бы ларчик с украшениями или новое сари — это было бы приятно, но банально и бесполезно. Что же тогда это могло быть?       Деви прищурилась, всматриваясь в силуэты полок. Нет, там всё было без изменений. На письменном столике и перед зеркалом тоже не появилось посторонних вещиц.       Она повернулась к дальней части покоев — туда, где располагалось кровать. И сразу же наткнулась взором на тёмный прямоугольник, распластавшийся поверх белого постельного белья.       — Книга? — пробормотала она. — Всё-таки трактат?       Занимательно. Но что же это был за трактат такой, что Сарасвати сочла необходимостью всучить его Деви даже против её воли?       Перебирая в уме все возможные варианты, она подкралась к неизвестному предмету так, словно он вот-вот мог взорваться. Обёрнутый в чёрную бумагу, он был надёжно скрыт от чужих глаз: ни названия, ни цвета обложки не получалось распознать, не разорвав верхнего слоя в клочья. А Деви всегда испытывала проблемы с терпением.       Препятствие было уничтожено молниеносно. Скомканное, после чего смятое в лепёшку, оно навсегда упряталось в личном ящике, куда никому, кроме его хозяйки, не дозволялось совать и носа. А чтобы скрыть все улики наверняка, ящик заперся на ключ.       Деви, закончив с конспирацией, тяжело опустошила лёгкие.       Пора.       Развернув подарок к себе наружной стороной, она пробежалась кончиками пальцев по ребру книги. Шершавая, совсем не новая. Оттенок обложки оказался таким же чёрным, какой была и обёртка. Только белая надпись выделялась среди всеобщего мрака.       Деви вчиталась в написанное: «Ватсьяяна». И, не добравшись до самого главного, болезненно застонала:       — О нет…       Походу, Рам Дубей, будь он неладен, разболтал куда больше, чем она ожидала!       Иначе зачем Сарасвати было дарить ей «Камасутру»?!